не поймут

— Значит, всё повторяется вновь, — голос Врикодара необычайно спокоен. Даже слышится отзвук какого-то беспечного смирения, словно бы кроткого согласия. Карну тошнит от того, насколько безмятежно чужое лицо в миг звучания этих слов. Хотя, чего это он? Увы, отнюдь не чужое. Лицо его младшего брата. Ещё одного. Очередная случайная встреча среди коридоров их стылой обители. Недобрая встреча, не сулящая ни одному из них удачи. Вновь игра капризной судьбы, которой не получается избегнуть. Им бы пройти мимо и дышать дальше — у каждого свои дела и заботы. Карна отрёкся от прежних печалей: ему не хотелось и в новой жизни утомлять себя старыми ранами (те и без того порой ныли). Лично Карне было искренне плевать на то, что́ тогда случилось с ним... чем всё закончилось, с кем всё закончилось. У него не осталось сожалений: он умер с улыбкой на губах. Так к чему что-то менять? Но, видимо, нахальные лесные мальчишки не меняются. Беспокойные помыслами, отпрыски дэвов — всё хотят отыграться в свою пользу. Два копья — вот кто они с Врикодарой сейчас. Не более. Никаких сожалений, никаких недоигрынных партий. Два копья одного мастера, которые смотрят друг на друга ни то с презрением, ни то с жалостью; два копья — два оружия в руках владельца, у которых нет больше прав на бездумные сражения. Что ж, Карне не привыкать к безвольной жизни, а вот Бхимасена… Он теперь смотрит с отчаяньем. С отчаяньем проигравшего, которому хочется ещё раз попытать удачу на поле брани. А ещё Бхима теперь смотрит с надеждой неразумного, который хочет что-то исправить. Но разве сейчас это к месту? Разве сейчас в том есть хоть капля смысла? Исправлять — уже нечего. Сражаться — уже поздно. …во всяком случае Васушена убеждает себя в этом. Карна напоминает себе, что все оскорбления — в прошлом, что ему уже давно нет дела до того, что среди пятерых именно Врикодара всегда правым предлагал ему взять конский кнут и пойти начистить чью-нибудь колесницу до блеска. И всё же. Взирать в лицо Ваюпутра, изуродованное улыбкой, остается по-своему мучительным до сих пор. Правда, мучения приобрели ныне другой вкус. Карна почти заставляет себя уйти, когда Бхима зачем-то продолжает этот бесцельный разговор: — Когда-то я не мог убить тебя из-за клятвы, которую вы разделили с Арджуной. От чужих речей веет чем-то сродни стылому ветру: задумчивые, словно бы даже радушные, как свежий порыв, слова, но при том — всё равно холодные. Бхима роняет свои речи неумело-возвышенно и по-детски надменно. Могло бы даже пробить на улыбку: Карну, как ни как, всегда забавляли жалостливые причитания господ, которые считали себя лучше других просто по праву рождения. Смешно же, когда похваляются лишь своим происхождением, считая, что из-за него тебе все должны. Однако теперь Васушена не смеется. Даже не кривит в издёвке губы. Ведь тот, с кем он говорит: не взывает в груди к веселью — только к привкусу погребального пепла. Странное чувство, давно забытое. — А ты не мог убить меня из-за клятвы, данной нашей матери. Да уж… Ну, теперь-то у нас один мастер, так что… Бхима треплет ненароком собственные волосы — лиловые, словно бы вечерняя Ганга, густые, непослушный. Их цвет есть гордость династии Куру — достойное наследие великого Бха́раты… Однако Волчьему Брюху подобный цвет вовсе не идет: изысканные переливы выглядят нелепо; слишком красивый цвет, для такого как он. — Я буду исполнять приказы мастера, — Карна прерывает сухим упрёком неоднозначные слова и двусмысленные жесты. И блёкло усмехается, отводя взор к высоким и безмятежным окнам. За тонким стеклом, куда более чистым и искренним, чем хрусталь Индрапрастхи, истошно рычит зима. Воет сипло, скребётся снегом, дерёт холодом. И всё же — зимний холод беззвучен и далёк. Он не смеет перейти дозволенную, еле ощутимую стеклянную черту между «здесь» и «там». Совсем, как Карна. — Мастер пожелал, чтобы я был приветлив со всеми слугам «Халеди». Чтобы не сражался зря среди этих стен. Это и есть всё, что ты получишь от меня, Бхимасена. И это всё, что нужно мне, — пожимая плечами, Карна слышит, как собственные серьги тихо скрипят. Золото Сурьядэва — нетерпеливо, ему хочется пылать и сжигать, а не поблёскивать в стороне. Шаги Бхимы — тяёелые, но несмелые. Ваюпутра лишь среди битвы всегда был первым, но в жизни — не более, чем покорным слугой для своих братьев. Заботливый, если припомнить, но одинокий в своей заботе. Всегда стоял в стороне, украдкой наблюдая; стараясь смиренно помочь. Истинно, скорее он был старшим среди пятерых, нежели «праведный» дхарма-раджа. Васушена честно пытается вспомнить ещё хотя бы что-то приятное и достойное об этом юноше, о своём (теперь) брате. Но чем ближе чужая поступь, чем ближе чужой аромат — тем сложнее. Карна — старше многих здешних душ. Многие в «Халеди» — всего лишь дети, у которых не было ни жён, ни мужей, ни своих детей. Ему уж точно стоило бы вести себя подобающе взрослому мужчине… Но рядом с Партхами всегда тяжело удержать себя в узде: быть подобающе «мудрым», «терпеливым», «милосердным». … Дурьодхана когда-то сказал, что гнев — не всегда пёстро алеющее пламя. Что иногда гнев — это смоляное, чёрное, гадкое, тихое и шепчущее нечто, которое неустанно скребётся меж ребёр, обгладывая тебе плоть; оно безмолвно, оно не горит, оно не кричит, но оно — всегда рядом. И в самый гадкий момент — причиняет боль себе и другим. Как же Дурьодхана был прав. В то мгновение, когда Бхима оказывается слишком близко, собственные пальцы скрипят. Ладони ломит хрустко, когда сжимаешь кулак. Где-то по жилам — натянутая боль, будто бы поёт тетива лука. Лук — хочет выстрелить, но у лука — нет стрел. Странное чувство — почти отринутое. «Почти». — Понимаешь, я не собираюсь прощать их за то, что они сделали с моей семьей. Но ты… вроде бы тоже пострадал… У нас одна мать, как ни как. Да и, всё, что ты делал — это были клятвы Суйодхане, чужие решения твоими руками. Врикодара — единственный из пяти, которому, хоть когда-то было дело до того, что эти пятеро называли «семьей». Видимо, и сейчас ему хотелось, чтобы его возлюбленный юный Пхальгуна больше не лил слёз о том, чего не было и чего быть не могло. Карна — сын Сурьи: он ощущает, чувствует, видит, когда люди лгут. Бхимасена не юлит, хоть слова его и нелепы. Правда хочет как лучше, даже переступает через собственную гордость. Но от этого в его речах не меньше отвращающего. Пальцы впиваются в плоть своей же руки. Карна сжимает жгучей ладонью сеье предплечье. Им бы обоим сейчас уйти. Но и Карну, и Бхиму среди сумрака коридоров держит что-то. Карна свое «что-то» знает и понимает, и тихо топит глубже. Ибо нехороши те невысказанные слова, что растекаются у него в мыслях. По телу — дрожь. Ярая, терзающая, знакомая. — Я буду выполнять приказания мастера — ничего более, — Карна вздыхает глубоко, и собственные слова напоминают ему о летнем зное, выжигающим поля. Бессмысленность беседы — утомляет, лишает терпения. А ведь терпение в жизни Карны — наибольшая благодетель, которая только и могла удержать его пламенеющий нрав от глупостей. Пальцы скребутся о кожу. Непривычно-привычное ощущение — мучительно вязкое. Как подожжённая и мелко горящая смоль под кожей, под собственной шкурой. Голос Бхимы выворачивает вёртко сухожилия наизнанку и поджигает каждую вену. — Что с тобой, Ангараджа? Карна нехотя, через усилие над собой, обращает взор к знакомому лицу. Врикодара смотрит пристально. Быть может, даже и не столь уж притворно обеспокоено — искренне переживает о чем-то. Высокий и широкоплечий, будто бы могучие древо — а всё равно так трудно заставить себя видеть в этом несчастном стане нечто большее, чем просто ребёнка. Это роднит их с Арджуной: оба — лишь дети, которые так и не сумели вырасти. Дети с исковерканными судьбами. Хотя… может здесь они все такие — дети своих обид и своих горестей. — Дрожь — по всему телу, — тихо, безучастно и честно отвечает Васушена. Собственный голос раскалён, будто бы выцветшая белая сталь. Будто бы самое яркое пламя в горне. — Тело сковано болью. Карна — господин клятв. Давая обещанье раз — он исполнит его в веках. За всю жизнь он нарушил лишь одно, и то — это было не по его вине. И вот сейчас, он готов вновь молиться огню Сурьядэва, дабы сдержать обет, данный мастеру — «не причинять боли иным», «не сражать среди стен обители», «не убивать без приказа». Потому, что тихий и бархатный смех Бхимасены, звучащий вместо ответа, — вызов. Приглашение к пиршеству. — Тебе больно? Отчего же? Разве я успел тебе что-то сделать? — и вновь ребяческий смех, походящий на порывы наивного ветра. Сдержанный и негромкий, но заставляющий крепче переминать собственные ладони. — Мне всегда больно, когда я сдерживаю себя, — Карна отвечает равнодушно. Хочется верить, что равнодушно. Достаточно равнодушно. В той мере равнодушно — когда ещё можно остановиться. Карна знает — буйные ветры за окном никогда не доберутся до живущих в «Халдее». Им не приступить черты. Но вот его гнев — он всё же, как ни сравнивай, иной. Он легко растерзает тонкую плоть и натянутую до хруста кожу, вырвавшись через дыхание и разверзнутые веки. Гнев Васушены — искра, которую трудно распалить. Но один раз разгоревшись, искра уже не потухнет, пока не взовьётся до неба, опалив жаром дэвов, суров, ракшасов и людей. Ярость Карны — неодолима. Её не унять ни ласковым рукам любимых, ни жёстким стрелам врагов. Раззадоривать сына Сурьи — значит выбрать верную смерть. Но Бхима поступал хуже: Бхима заставлял желать не честной и славной битвы между двумя; он заставлял одним своим… присутствием и лишними разговорами желать крови… Даже не мести. Месть — слишком мелочное слово. Воспоминания о прошлом никогда не жгли Карне нутро — он не тосковал о былом. Но вот воспоминания о будущем — оставляли раны, отрывая изнутри куски. Воспоминания о том, что́ случилось после его гибели — заставляли вспоминать, почему его нередко звали «Вриша». Это есть тяжкое бремя всех героических душ: знать и помнить, о том, что произошло после того, как ты умер. Продолжать попирать землю ногами, видя мир таким, каким ты его не оставлял и каким не желал оставлять. Васушена прекрасно знает, что было после того, как его голова отделилась от тела. Знает о том, какие творились тяжкие грехи и бесчинства. И знает, к сожалению, какой смрадный, неумолимый, низостный, отвращающий грех Бхимасена посмел совершить. Карна знает больше, чем хотел бы. Карна никогда не сможет отринуть это порочное знание. Бхима смолкает, но его безмолвие — шумное: он задает тысячу немых вопросов, на которые излишне отвечать. Всю жизнь Карна был ясным, словно бы рассвет или закат. Всю жизнь так легко было понять истоки его поступков, корни его обид, причины его добродетелей. И оттого, что сейчас Бхимасена с таким непонимание взирает на него, Васушена убеждается лишний раз, насколько люди слепы. — …хочешь сразиться? — неспешно и вновь неожиданно кротко роняет Ваюпутра, изгибая с сомненьем брови. В его речах тихая неуверенность. Кажется, лишь одним своим взором Карна порушил в нём очередные наивные замыслы. Может, поэтому Бхима добавляет почти шёпотом: — Все-таки хочешь убить меня? На этот раз не пощадишь? Васушена хорошо помнит былое. Но слова Врикодара о том, что Карна не достоин и крупиц пищи с царского стола, не то́, что направлять стрелы против Арджуны, Васушена давно отпустил; как отпускают коршуна на охоту, давая тому резвиться в небе над гандхарскими горами. То́, что причиняли Карне люди — он простил. Гордыня его всегда держала крепко за руку его милосердие, и потому, Карне было легко пощадить и понять тех, кто причинял ему боль. Но как никак Карна-Вайкартана – господин клятв. Он поклялся самими лучами солнца, что пожертвует всем — и даже большим — чтобы победа досталась настоящему царю; тому, кого он выбрал своим господином. Карна-Вайкартана поклялся самим теплом Сурьядэва, что уничтожит любую преграду, дабы земли ариев склонились перед истинно достойным трона. Он ведь обещал… что никому не позволит причинять боль человеку, которого любит. — Убить тебя — будет слишком мало, после того, что ты сделал, — собственные слова обжигают язык. Васушена — никогда не любил ложь, но это не значило, что произносить правду — приятно или достойно. Его правда такова: он — копьё мастера, которое не нарушает обетов. Но ещё Карна по имени своей матери зовётся Радхея; зовётся именем, что на родных губах капает мёдом, а в светлом взоре отражается сладостью предутренних звезд. Зовётся своим любимым именем, которое произносить лишь один человек в мире под солнцем с нежностью. Его правда такова: он — копьё мастера, но он же — возлюбленный иного человека. Карна считал, что «прощать» — это то, чему должны обучиться все живущие в этой обители. Но Карна вовсе не лелеял невинных надежд, что подобный долг каждый из душ сможет исполнить. Что он сам сможет его исполить. — И что же… я «сделал»? — Врикодара спрашивает шипяще, будто бы скрипит старая подпруга. Он пытается дать голосу силы, старается звучать гордо. — Ты нарушил все правила честного боя, так и не сумев признать, что ты — слаб, — чахлый ответ Васушены безвкусен. Карна хорошо умеет сдерживать свой голос в те несчастные мгновения, когда не может сдержать своё сердце. Научиться бы ещё хоть в жизни после жизни ещё и взгляд свой удерживать, дабы тот не становился алым, подобно огню брахмастры — и жизнь после жизни стала бы проще. Бхимасена опускает глаза к полу, явно пристыженный, но всё ещё непокорный. — Ты разменял свою честь на мнимую победу. Ты пил кровь, рвал жилы, крошил кости — мало достойного, — Карна продолжает неспешно, без стеснения, не медля и не скрываясь. Беседа их — если это вообще можно назвать «беседой» — должна прерваться быстрее. Стоит поразить их общие невысказанные мысли стрелой. Карна собирается сам закончить эти бесцельные игры, если уж у «могучего» сына Ваю не хватает на такое сил и храбрости. Если уж сын Ваю не может ответить на упрёки — куда ему кончить разговор. Потому, Карна говорит горько: — Ты танцевал на его лице, ты бросил его умирать, подобно шакалу, что наигрался со своей жертвой. Даже не похоронил его как того заслуживал кшатрий, дваждырожденный, раджа и родной брат. Бхима на миг вскидывает руки, словно бы в жесте молитвы: он, кажется, хочет поспорить. Но ничего так и не отвечает — Врикодара будто бы забывает язык людей. Карна бросает короткий и жаркий взор к чужому лицу. Надеется, что больше не увидит там радушной и снисходительной издёвки. Той самой, какая была натянута на эти губы в тот миг, когда Бхимасена зачем-то решил говорить. Решил, что они… могут разделять слова, взгляды, приветствия и жизнь. С кем угодно Васушена готов был делиться чем угодно — но Врикодара для него не был «кем-то». Бхима был одной только волчьей шкурой; а с волком делить приязнь — невозможно. Собственные шаги отливают золотом. Серьги звенят с хриплым смехом. А руки — так же ломает болью. Удалиться подальше от чужих неудачных приветствий — лучшее, что может сделать Карна. Долго сдерживать себя, упавая на собственное сострадание к людям — глупо. Огонь гнева всегда побеждал Васушену, вырываясь наружу. Уйти — меньшее зло. Уйти и забыть, что к тебе вообще обращались. Забыть, то́, что было после того, как ты умер. Забыть, что же было после того, как ты не сдержал обещание — «всегда быть подле тебя, о тигр среди царей, быть твоей защитой и победой». — Ты заставил страдать моего раджу. И потому убить тебя — будет мало, — Карна кидает через плечо, не удержавшись от правды. Поступь Бхимы — почти робкая. Словно бы он отходит от долгого, мучительного сна. Будто бы желает поймать Карну за плечо и что-то узнать, что-то понять. — Ты… ты до сих пор хочешь быть с ним? Печалишься о нём? По-детски глупые слова. Обиженные будто бы. Карна мог бы дать красноречивый и колкий ответ от которого бы долго растекалась терпкий стыд под чужим языком. Мог бы сейчас говорить с Бхимой так, как всегда, отвечал на обвинения старика-Бхишмы — без тени всякой жалости и смущения… И как же повезло Врикодаре, что несмотря на порочные желания и порочную ненависть, в первую очередь Карна всегда испытывал к ним всем одно только сожаление. Сожаление, которое рождало клятвы, сдирало собственный панцирь, пачкало руки кровью, не давало поразить в бою. Сожаление, которое до сих пор не истощилось внутри. Сожаление, что заставляло мудро уйти. Сожаление Карны к Пандавам — великая добродетель, которая неизменно спасала пятерых. — Каждый из нас пойдет своей дорогой, туда, где нас ждут, — Васушена пожимает плечами, измотанный и уставший. Истерзанный своей же вспыхнувшей ненавистью, которая искусала плоть. Хотя, вспыхнувшей ли? У Карны навечно в груди — пожар. И он не знает, дано ли этому пламени хоть когда-то спокойно потухнуть. Жить, зная, что рядом ходит тот, кто отнял у тебя самое дорогое… Отнял, к тому же, после твоей кончины... Успокоиться невозможно, терпеть — невыносимо. У Дурьодханы до сих пор — казалось бы как? — болит бедро и порой не коснёшься его колена. Бывают такие тяжёлые дни, когда Карна хочет переступить все клятвы мастеру и сделать то́, что должен. Карна скрывается среди коридора и среди багрянца искр, которые пляшут вокруг его рук. Горячие светлые всполозхи — его верные маленькие слуги, каждая из которых — жарче солнца. Он всегда начинал гореть, когда не умел унять злость. Да. Каждый пойдёт своей дорогой. Во всяком случае, пойдёт своей дорогой тот, у кого она есть. Радхея знает, куда приведёт его путь. Туда, где его ждут.