не поймут

— Дай мне сделать то́, что я хочу сделать. Дурьодхана не разменивается на слова — такое с ним редко бывает. Сейчас слова всё равно не помогут; не спасут. — Как пожелаешь, друг мой… Но, что же ты хочешь от меня? Карна отвечает немного спешно, и его дыхание на миг дрожит, подобно тонкой струне. В его обыденно спокойных словах сегодня слышится пряное удивление. Чистая лазурь его взора полнится теплотой, однако теплотой, которую окутывает дымка непонимания. Губы явно желают спросить о большем. …и всё же Васушена покорен и недвижим в тот миг, когда беспощадные пальцы Дурьодханы держат его жёстко за подбородок, вынуждая смотреть глаза в глаза. Васушена со спокойствием принимает чужую руку, что притягивает ближе его лицо к лицу его царя. Дворцовый сад утопает в липком золоте. Безмолвие цветов преет чем-то разгорячённо-влажным. Тёмной смарагдой переливается вода в смолкнувших фонтанах. Растекается приглушённый аромат пряных трав. Тишина скрывает очередной грех старшего из сотни. Дурьодхана порывисто склоняется к не-чужому лицу, проделывает всё спешно и ловко: словно бы это — лишь танец. И поцелуй его расцветает багровым терном на бледных губах. Поцелуй его — горький и долгий, словно бы багровое вино; жадный и немилосердный. Но поцелуй его — есть одно только касание губами к губам: жаркое, но такое наивное; требовательное, но такое трусливое. Первый поцелуй — и последний. Вряд ли принимая в свои руки царство Анги, а на голову — венец кшатрия, Васушена мог ожидать, что тот, кто клялся быть ему «другом» — возжелает большего. Вряд ли Васушена вообще думал о подобном. Нет. Сыну Радхи не было дела до мира и утех бренной плоти, его звала песня тетивы. Разве мог он мыслить о том же, о чём ночами мечтал Дурьодхана... Кажется, что не мог. Но почему же тогда Карна улыбался своему другу... так? Словно бы тоже… мог помыслить о недозволенном? Васушена улыбался без тени сдержанной холодности и натянутой вежливости лишь когда был рядом с Дурьодханой. Улыбался по-юношески открыто и искренне смешливо, лишь когда они вместе насмехались над кем-то. Улыбался с теплотой и не знающей меры благодарностью, лишь когда Дурьодхана притягивал его к себе в подобие дружеских объятий (слишком крепких, на самом-то деле, для «дружеских»)... Почему Карна улыбался так — лишь рядом с ним? Почему так покорно давал касаться себя, когда бы Дурьодхана того ни пожелал? Ладонь на плече, ладонь на шее, ладонь в ладони, ладонь в волосах… Почему Васушена позволял Дурьодхане любые слова — слова адхармы, слова лжи, слова лести, слова честности, слова слабости? Почему только рядом с Дурьодханой Радхея всегда был настолько счастлив? Не иначе ведь? Видно, что счастлив. Дурьодхане нравилось витиевато врать себе, что он был особенным для Радхеи. Что он был для него всё равно, что великодушное солнце есть для живущих. Но где-то среди назойливых мыслей о их дружбе и об их узах, он знал — думы Карны поют о том же, о чём поют лук и стрелы; ни об ином. В мыслях Карны нет и не будет места лишним заботам и ненужным страстям. Когда их губы вновь размыкаются, и касание отгорает сладким вкусом, Дурьодхана вдруг вспоминает арену: крики толпы, омерзительный смех пятерых, надменный прищур деда, льстивые речи сотен братьев, знакомый юношеский шёпот за спиной, собственные уставшие руки, и сияющий лучезарно доспех. Тогда, в тот краткий миг, впервые в жизни стало по-настоящему трудно дышать. И стало невыносимо больно в груди. Дядя прошептал — «сделай мудрую ставку, родной». Викарна ухмыльнулся — «неплохо, удачный ход». Душасана добавил сипло — «повезло, брат, хороший бросок костей». Джаласандха — лишь рассмеялся. Дурьодхана им всем что-то ответил. Сделал, как они хотели. Совершил свой ход, убеждая себя, что это всё — игра. Что он лишь выбирает сильнейшую фигуру на поле, что он просто хочет выбить все двадцать пять очков. Дурьодхана убеждал себя. Что он не влюблён. Однакно, убеждения не спасли его от того, как сжало до хруста рёбра, когда Карна сказал — «Чего ты желаешь, о тигр среди царей? Я дам тебе всё, чего возжелает твое сердце». Дурьодхана возжелал. Он возжелал Карну. Сколько бы ни лгал себе и не уговаривал себя, что между ними — лишь выгода, лишь дружба, лишь щедрость, он всегда желал одного. Поцелуя. Поцелуя человека, который единственный среди всех пообещал… защитить его. Защитить от боли, несправедливости, стыда, страха, кошмаров дня и ужасов ночи. Поцелуй человека, который, почему-то, не видел в Дурьодхане отродье асуров, дитя ракшасов; а видел наследника и будущего раджу. Поцелуй человека, который просто видел Дурьодхану, каким тот всегда был — а не смотрел на его вечные ужимки и словесные игры, на притворство и ложь ради лжи. Поцелуй человека, который понимал… понимал во всём: понимал в моменты горести, когда не сдержать слез; понимал в моменты ярости, когда ты готов пойти налюбую низость. «Мой Карна» — Дурьодхана не заметил, когда это стало всем, чего он желал. Когда их губы размыкаются, Дурьодхана судорожно задыхается. Какие бы слухи о его немыслимом нахальстве не ходили — он-то понимает, что совершил. Он не глупец — и потому страх дерёт глотку. Всё окончиться здесь и сейчас. Скорее всего, навсегда. Глаза Карны — пустые. В них отражается небо и седой отблеск солнца. Как и всегда, прекрасный взор свежей синевы, но такой глубокий и тихий, что это может значит лишь одно. Обычно, Дурьодхана знал, о чём молчит чужой взгляд: что́ в нём, какие там слова. Сейчас же Дурьодхане не услышать ни единой немой речи. А это значит лишь одно. Хочется поскорее отстраниться, дабы сбежать. Отвернуться с нахальной усмешкой, словно бы виноват кто угодно — но не Дурьодхана. Оскалиться и махнуть рукой на прощение — будто бы жестом умоляя оставить в покое. Уйти в своенравной манере, оставляя за собой последнее слово. И не вспоминать. Не быть уличённым. Не быть пристыженным. Хочется сбежать и сделать вид, что всё будет отныне, как и раньше — только немногим холоднее. …но ему не дают. Дурьодхана отстраняется не столь уж далеко, не успевает сделать и шага поодаль. Крепкие белые пальцы впиваются, подобно безжалостным стрелам, в бархат одежд. Ткань заунывно скрипит, когда Васушена вдруг притягивает к себе за ворот рубахи; он словно бы пытается придушить — настолько туго он держит. Когда Карна утягивает Дурьодхану в новый жаркий поцелуй — это не похоже на сон; не похоже на летучую и неощутимую майю. Слишком по-настоящему, слишком смело. Бесспорно, так мог бы поступить один лишь Радхея: безрассудство, отвага, настойчивость, дерзость, жар и нежность, всё — или ничего. Удержать рядом с собой — или убить. Поцелуй Карны подобен укусу: жестокий и колкий в своей искренности, не признающий запретов или приказаний, свободный и глубокий, словно бы небо. Поцелуй Карны — не наивное признание, но еще одна клятва. Губы Карны — золотой мёд, но мёд — горчащей терпко. Губы Карны — опаляют пламенной теплотой, и не знают отказа — требуют и берут, что хотят. Невозможно ему не ответить, не податься ближе, не позволить… Позволить всего, чего тот захочет. Дурьодхана беспомощно прижимается ближе к чужому телу, и его ладони смыкаются как-то чрезмерно привычно на чужой талии. Объятия им знакомы, но такие объятия — когда вы готовы сломать друг о друга кости, и до последнего вдоха дарить друг другу поцелуй — такое с ними впервые. Весь пламенный жар и весь бледный свет, какой только есть во всех мирах — жалко меркнут перед тем блеском, каким сейчас в руках самого грешного из грешных сияет истинное солнце. …сколько проходит сладостных мгновений, пока оба они утопают то в нежности лёгких поцелуев, то в непомерной жадности сплетения языков — неизвестно даже дэвам. Мгновения длятся дольше оборотов колеса бытия, и короче, чем хлопок крыльев мотылька. Они целуются так отчаянно, словно завтра — им умирать среди поля боя подле сломанных колесниц. Поцелуи их — вроде бы первые, но вкус у них, как у последних. Дурьодхана отстраняется первым. Ему не хватает дыхания: оно рвётся глубоким сдавленным выдохом, когда он наконец позволяет себе отпрянуть. Ему не нравилось проигрывать: ни в жизни, ни в ласках, ни в страсти. Но сейчас всё что он может — лишь смущённо всматриваться во влажную линию чужих губ, и искать среди синевы чужого взора хотя бы что-то похожее на ответ. Но у Карны во взоре нет ответов, хотя у Дурьодханы мириады вопросов. У Карны — озорные глаза, похожие на первые игривые лучи рассвета. Карна, кажется, не видит ничего греховного или дурного. Он счастлив. И не капли не растерян, в отличие от своего друга, который ждал в обмен на свою выходку чего угодно — но не этого. Васушена шутливо перебирает пальцами по шее Дурьодханы, бессовестно и совершенно спокойно прильнув к его груди. — Кажется, друг мой, ты удивлён? — голос Радхеи тает насмешкой. Такой горячий, но топкий — словно бы янтарная смола. — Я думал, что ты… не захочешь… — слова дрожат и позорно подводят Дурьодхану в тот миг, когда ладонь Карны оглаживает ему скулу. Жест, исполненный самой возвышенной нежности и в тот же миг — самой простой человеческой ласки. Смех Карны, столь дерзкий, в сравнение с его недозволительно мягкими касаниями, заставляет Дурьодхану ощутить привкус солоноватой обиды на кончике языка, и «оскорблённо» изогнуть бровь. — После всего, что между нами было, разве мог я «не захотеть»? — Карна продолжает говорить среди собственного смеха, с довольством роняя голову на плечо своего смущённого повелителя. Он прикрывает глаза, и пушистые ресницы походят на белых мотыльков. — Ты один — понимаешь меня, и ты один — спас меня, — Радхея говорит все эти признания с поразительной праздностью. Будто бы не понимает, что Дурьодхане от них — слишком сладко, слишком хорошо; удовольствие душит горло. — Разве мог я полюбить кого-то ещё? Разве кто-то ещё видел во мне достойного? Только ты видел, и только тебя я полюбил. Последние слова — отгорают подобно зареву заката. Последние слова Карны — алеют пламенем, но не неуёмным, каким тот обычно палил врагов, а нежным и теплым — от которого становится легче дышать. Какое распаляет в сердце искры чего-то… светлого. Речи их смолкают, и дворцовый сад вновь шелестит перезвоном золотых трав. «Нельзя быть настолько счастливым» — мысль, что пронзает ум; что клубится восторгом, пока собственные руки оплетают крепко, цепко и алчно чужую спину. Карна выдыхает с облегчением, будто бы устал ждать. Хмыкает так, словно бы Дурьодхана — утомил его своим нерешительным ожиданием; полутонами между страстной дружбой и кроткой любовью. Они оба явно когда-нибудь поплатятся за всё: шудра и кшатрий; колесничий и наследник трона; грешник с руками по локоть в крови́ и сияющий, подобно огню Сурьядэва, герой… Им не должно быть вместе. Об этом говорил даже дядя. Но иначе — невозможно. «Разве мог я полюбить кого-то еще?» — это их общее бремя, их общая тайна, их рай и их ад, их наказание и их же покой. Карна прикрывает веки. Дурьодхана вздыхает устало — на грани неверия в богов и любовью к одному из них.

***

Дурьодхана просыпается среди нескончаемой ночи с омерзительной головной болью. Заунывные стены Халдеи, что разукрашены отблеском лунной серьги, вдобавок ещё и душат. В этом времени, в этих землях, в этом воплощение, видеть сновидения — та ещё морока. Хотя бы потому, что «сны» тут — ни сны вовсе; так — осколки былых воспоминаний, несбывшихся кошмаров или потерянных надежд. Даже после приятных ночных дрём, в которых видишь былое, важное, ценное, нужное, в любом случае будут ныть виски и затылок. «Расплата за то, что помнишь, что с тобой было» — так говаривал мастер. Дурьодхана сдерживает своё желание выругаться сквозь зубы, щедро одарив проклятьями эту эпоху и эти «правила призыва», растратить своё красноречие на долгу речь о том, что уж лучше спать без сновидений вовсе. Сдерживает, потому что будить Карну, что сопит спокойно подле — нет желания. Радхея слишком долго ждал тех времён, когда его постель вновь перестанет отдавать холодом сукна. Когда его постель вновь станет их. Странные воспоминания посещают якобы героических душ в стенах этой белой, как прах мертвеца, обители. Посещают изредка Дурьодхану, во всяком случае.