не поймут

В этой обители много детей. Неожиданно много для Васушены. Несчастные, счастливые, обласканные заботой, обречённые на одиночество, полные щедрой доброты, страшащиеся прикосновений. Все эти чада — наивные улыбки и доверчивое сияние глаз среди халдейских стен. Все эти дети — достойны тепла солнца на своих лицах… А не той участи, что выпала на их долю. Впрочем, если кто-то, даже совсем юный, и стал духом Халдеи — изменить этого не дано; лишь принять. Дети халдейских стен улыбаются много, пока они не в бою. Поют и танцуют. Карна лишь умиляется (насколько умеет), наблюдая за их баловством. И за тем, как они вплетают очередные сушеные цветы в лиловые волосы. Дурьодхана недовольно морщится и тихо рычит, когда две девчушки в чёрном в очередной раз без всякой жалости дёргают его за пышные пряди. Раджа позволяет эти малюткам всё, продолжая послушно держать обоих малышек на руках, пока те вплетают ему в неуклюжие «косы» цветы. Бледные бутоны и правда украшают чужие локоны, трудно оспорить чудесный выбор двух маленьких дэви. Карна улыбается нежно (насколько умеет), наблюдая за тем, как милые дети бессовестно мучают его дорогого друга; наблюдает издалека, решая, что ему сегодня не очень хочется тоже обзавестись лишними цветами в волосах. Он стоит вдалеке, в непривычном ему сокрытии. Ведь всё-таки Карна — не настолько стойкий в битве, как его раджа, чтобы отдать себя на растерзание двум проворным малюткам. Дурьодхана «невзначай» ловит пытливый взор Карны своим взором цвета раннего у́тра. Дурьодхана ничего не говорит — не зовёт к себе, не просит о «помощи». Он не нарушает их с детьми баловства. Ведь Дурьодхана лучше других понимает, что Васушена — сам подойдет первым к своему царю и сам сделает шаги навстречу, когда придёт время. Они смотрят друг на друга в молчании не так уж долго прежде, чем и две девочки замечают эту забавную игру чужих взглядов. Столь полюбившие проводить время с Дурьодханой, эти юные дэви, меж тем, что-то со смехом говорят радже, спрыгивая резво с его рук и уносясь цветочным вихрем куда-то во мрак коридоров. Они машут на прощанье руками, и их прыжки — подобны пляскам маленьких апсар. Карна им тоже машет, стоя в тени широких окон, закутанный в сумрак вечера. — Нет, это просто невозможно, — голос любимого друга звучит с притворной горечью, разносясь под высокими сводами подобно вспорхнувшему ввысь горскому коршуну. Дурьодхана кончиками пальцев пытается… Нет, не расплести неумелые путанные косы — подарок двух девчушек — но хотя бы немного распутать ту «неожиданность», которая сегодня случалась с его волосами. — Я столько сил вложил в сегодняшнюю причёску, а теперь я растрёпан и похож… На дядюшку в его не лучшие годы! — продолжая выказывать недовольство, Дурьодхана вынимает один уж совсем неудобный и вялый бутон из сплетения собственных волос. Но он удерживает пожухлый цветок в ладони, не желая избавиться от него. Ведь Дурьодхана вовсе не тот человек, который будет отказываться от подарков, даже таких простых и неумелых, как собранные детьми полу-увядшие цветы. Карна нарочито неспешно подходит ближе, продолжая улыбаться (совершенно «без» насмешки) над тем, с каким напускным недовольством его царь пытается распутать склоченные волосы. Забавно всё это выглядит. Поравнявшись со своим раджей, Карна позволяет себе тихо рассмеяться. Бледные пальцы Васушены с трепетом, но прекрасно зная своё дело, начинают убирать те не особо «изящные» цветы, которые дети кое-как уместили над ухом Дурьодханы. — Позволь мне, — запоздало и совершенно не нужно роняет Карна, искусно расчёсывая густые волосы собственными жёсткими пальцами. Не смея причинить своему другу и толики тянущей боли, Карна плавно убирает уже засохшие или побуревшие лепестки. — Да уж! Оставляю это на тебя, — выдыхая каждое из слов словно бы крайне недовольно, Дурьодхана складывает в привычном капризном жесте руки на груди. Он прямит спину, звучно цокая языком, пока его Васушена старается сделать практически невозможное: распутать завязанные детскими ручками «косички» и в тот же миг не нарушить стараний двух малюток. Благо, для сына Сурьи, совершенного в любом мастерстве, это — не настолько непосильное дело, как могло бы показаться кому-то чужому. — Как же всё-таки трудно возиться с детьми! Они мне спутали все мои прекрасные волосы! Мои прекрасные волосы! — голос Дурьодханы, даже столь негодующий и ропщущий на невинную девичью шалость, всё равно заставляет Карну тепло улыбаться. — Мало того, что всё запутали, так они ещё и цветов понавплетали туда — а если в бутонах личинки?! — уже не столь оскорблённо, позволяя голосу на миг стать смешливым, тянет Дурьодхана, прикрывая «устало» веки. Он блаженно отдаётся на волю рук Карны. Карна ценит это доверие. Потому, что знает слишком хорошо: красота его царя — бесценна; тот, кто удостаивается чести эту красоту творить и об этой красоте заботиться — счастливейший среди миров. Лиловые пряди в руках — подобны дорогим тканям, только еще лучше. Они приятно скользят по ладоням, обвиваясь вокруг запястий. Будто бы ручные змеи, что облизывают тебе кожу. — Нет, нет, нет, в следующий раз им меня не уговорить! — повторяя одно и тоже уже какой день, Дурьодхана улыбается, не замечая того сам. Или же, замечая, ведь его взор — игривый, словно бы у молодого юноши. Хотя, почему «словно бы»? Иногда забываешь, сколько ему в этом воплощение лет. Карна смиренно кивает, в знак согласия со словами своего раджи. Словам — которым не суждено сбыться. Ведь Дурьодхана всегда любил детей — а дети нежно любили его. Молчание опускается на их плечи, подобно туману в сумерки. Молчание — прекрасная, полупрозрачная ткань, которая кутает их и украшает им стан. В молчании — лучше всего слышно чужое сердце. Карна смакует каждый миг безмолвия, слыша то́, как шуршат пышные волосы Дурьодханы меж его пальцев. Прекрасно, когда нет нужды в речах. В пряной тишине меж ними двумя Васушене всегда становилось столь спокойно и столь свободно, что он порой переставал узнавать себя — его буйный нрав наконец находил смирение; его пожар груди превращался в тёплый огонь очага; он наконец-то был на своём месте; был рядом с царём, что когда-то спас его от всего мира и забрал себе. В безмолвном сплетении их рук или тел, Васушена отдыхал. И немного забывался… А потому, когда Дурьодхана вдруг подает свой голос, Карна случайно дёргает чуть сильнее положенного длинную прядь. — Знаешь, — голос Дурьодханы становится прохладен и тих, будто бы лунное серебро, — Я хотел бы, чтобы наши дети тоже вновь плели мне венки, как раньше. Карна замирает. Его пальцы — стрела, застывшая в потоке свистящего ветра. Его глаза — седой и немного пустой свет солнца. Сто́ит ответить, да только в речах Карне всегда трудно быть искусным… А потому, пока он ищет хоть немногим достойные слова, Дурьодхана продолжает сам, делая одолжение: — Я скучаю по ним… Особенно, когда здешние малявки лезут на руки, — стараясь радостным смехом разбавить неожиданную горечь, Дурьодхана склоняет к лицу Карны своё прекрасное лицо, улыбаясь натянуто, как бывает натянут туго месяц в небе. …таково бремя всех здешних героических душ: порой, мелочь напомнит тебе о чём-то, что причинит немыслимую боль. В незначительном — кроется огонь, сжигающий дотла. Васушена послушно опускает руки, готовый всем нутром слушать то́, что скажет ему его возлюбленный. Дурьодхана чуть медлит перед тем, как взять один из подаренных детьми цветов и вплести его в волосы Карны — жесткие, выжженные волосы, цвета тлена; вовсе не такие красивые, как у самого раджи; волосы шудры, а не кшатрия. — Говорить такое — подло, но я хотел бы увидеть их всех здесь. В этой обители снов, — улыбаясь без печали, но с чем-то очень близким к ней, Дурьодхана осторожно берёт лицо Карны в свои сильные ладони. — Думаю, Сушена был бы в восторге от всех здешних писаний, а Вришасена — нашёл бы себе достойных противников для рукопашного боя. Карна улыбается на чужую улыбку — тоже не особо весело, но с теплотой. Той теплотой, когда вспоминаешь нечто, некогда светлое, но ныне потерянное. — Лакшман собрал бы себе толпу милых поклонниц, а Сушарма смог бы посетить столько разных царств, как и мечтал, — и родные губы Дурьодханы роняют каждое имя с ласковым трепетом. Так говорит человек, который любит своих чад больше, чем себя; любит больше всего на свете. Карна с горестным наслаждением ластиться к рукам, что заботливо оглаживают ему бледные скулы. Вслушивается в имена своих сыновей. — Лакшмани снова бы просилась за тебя замуж, — с приглушённым и неожиданным лукавством добавляет будто бы «случайно» Дурьодхана, явно довольный тем, как вдруг краснеют от таких слов уши Карны. — Она… Она всегда была столь решительной девушкой… Трудно было ей каждый раз отказывать, — тревожно отвечает Васушена, с искреннем ужасом вспоминая все капризы маленькой дэви. В первый раз, когда он отказал в замужестве пятилетней Лакшмани, сказав, что она пока ещё слишком юна для свадьбы, та плакала почти трое дней к ряду, отказываясь идти к нему на руки. Тяжёлое было время. — У тебя сейчас даже нет оправдания, чтобы отказаться ей, — тихо и обречённо посмеиваясь, Дурьодхана вновь прикрывает глаза. У него пушистые ресницы — словно бы тончайшие перья на пурпурной ткани царских одежд. — Жён-то тут у тебя больше, чтобы отговариваться «я уже женат, моя дэви», — добавляет он с беззлобной ухмылкой. Но весёлая усмешка растекается между ними горечью. В их долгой жизни после смерти (или смерти после жизни?) даже простые радости, вроде игры с невинными детьми, столь часто превращаются в лезвие, которое ранит. Лезвие тонкое и умелое, приходящиеся скользко по коже быстрым движением; оставляющие незримый шрам. Дурьодхана не прочь забавляться с детьми: он никогда не отказывает им в своём внимание, всегда берёт на руки, дарит подарки, и показывает обиженно язык, если проиграет в игре. Дурьодхана любит здешних детей. Ни смотря на то, что каждая полная звонкого смеха встреча — терзает ему сердце. Дурьодхана любит здешних детей ровно так же, как любил когда-то своих. И чужих. Сыновья Карны с куда большей охотой всегда проводили время с «ласковым раджей», нежели с суровым родным отцом, который всегда выбирал лук и стрелы заместо семьи. Васушена не винил своих детей. Наоборот, ему казалось, что по-иному и быть не может: Дурьодхана был ослепительным человеком, его свет — пленял любого, будь то взрослый муж или наивный мальчишка. Мысли текут неспешно, пока они вновь стоят молчаливо среди белого, как кость, коридора. Карна неосторожно вспоминает рождение Вришасены и то́, как он опешил, когда повитуха сказала, что именно он должен выбрать ребёнку имя. Дурьодхана со столь мягкой улыбкой склоняется ближе, как раз в то мгновение, когда его Радехея почти заканчивает свой кропотливый труд — приводит лиловые локоны в достойный вид. Теплые слова Дурьодханы вторят разгорающимся, будто у́гли, воспоминаниям Карны: — Я всё думаю: Вришакету ведь… остался совсем один после всего. Он так боялся грозы, как он вырос… без нас? Без тех, кто успокоил бы его во время грома? И Дурьодхана опускает взор. Карна тоже. Стыд — странное чувство, имеющие столько оттенков и вкусов, что и не сказать, как именно его ощущаешь. Только знаешь — стыд бежит у тебя вместо крови в этом теле, сотканном из золотых нитей заместо живой и дышащей плоти. Стыд — это то́, что при жизни Карне так и не удалось изведать. Что-то над чем он смеялся. Однако после того, как тебе отделяют голову от тела — многие вещи становятся иными. Семьей он, чего таить, не дорожил. Семья была для него разменной монетой на базаре: Вришали, Падмавати, младшие сыновья, старший сын — Карна всё это отдал на растерзание судьбе, лишь бы исполнить желаемое; лишь бы держать в руках лук и стрелы. Но вот он, в мире, который зовётся «Халдея», где нет ничего, кроме столь любимых им сражений; где нет ни дхармы, ни обетов, ни предначертанного пути; где нет ни жён, ни детей… Всё — о чем он только мог желать. Всё, а ещё… отчего-то стыд. Карна, честно говоря, не особо скучал по своим сыновьям. Но в моменты, когда он видел своего раджу, забавляющегося с юными дэви или «сражающегося» с совсем юными мальчишками-воинами, печаль обвивала плечи. Дурьодахана первым прерывает липкое безмолвие, говоря то́, о чём думает каждый из живущих среди этих стен; каждый, кто пережил свой Курукшетр: — И на что только мы обрекли наших детей.