Маяк

Как песок сквозь пальцы, Что же будет дальше? Слов немая стая Просто исчезает… Би-2

      Едва слышный шорох полога за спиной оставил Гермиону один на один с плотной, словно пушистая белая вата, тишиной. Из спальни, где в сотворенном Снейпом магическом небытии прятался Гарри, как и из других комнат, не доносилось ни звука. Даже лес, что обычно окружал их лагерь равномерным скрипом деревьев да перешептыванием прошлогодней листвы, сегодня вечером хранил молчание.       Все вокруг будто застыло.       Штиль перед наступающей бурей.       Гермиона накрыла уши ладонями-лодочками. Точь-в-точь как маленький мальчик в увиденном ею пару месяцев назад воспоминании. Только вот она от шума не пряталась. Не избегала его. Наоборот, надеялась услышать. Разобрать. Заметить разницу между миром говорящим и миром немым.       Не вышло.       А ведь когда-то она тишину любила. Тишина успокаивала, помогала сосредоточиться. В ней было достаточно места для собственных, зачастую громких мыслей. Однако сегодня это абсолютное отсутствие звуков казалось странным. Неправильным, ненормальным.       Неживым.       Хотелось сделать что-нибудь. Что угодно, лишь бы расколоть на сотни и тысячи осколков тот неосязаемый стеклянный купол, что отрезал палатку от привычного гомона жизни. С глухим стуком сбросить со стола стопку книг, получив в ответ уютный шелест страниц. Разбить забытую утром чайную чашку, вырвав из нее прощальный звон.       Или просто закричать.       Закричать хотелось особенно сильно. И вовсе не потому, что крик иллюзию внезапно поразившей ее глухоты наверняка развеял бы.       А потому что сделалось вдруг страшно.       Люди же, когда им страшно, бывает, кричат.       Найденный, украденный, выстраданный крестраж дожидался своей судьбы в глубинах расшитой бисером сумки, но вместо такой правильной сладости победы на языке ощущался мерзкий металлический привкус.       Привкус этот напоминал запах. Тот самый.       И от него становилось еще страшнее.       Да, кубок был у нее в руках. Но только физически. На деле же он ей не принадлежал.       Полная цена за него не была пока уплачена.       Подходящего сравнения из мира магии не нашлось, зато вспомнилось иное, донельзя удачное. Из родного мира, волшебством обделенного. Первый кредитный взнос. Точно. Маглы нередко так делают, покупая дом или машину.       Однако они обычно знают, сколько отдадут в будущем.       С чем же придется расстаться ради небольшого куска золота с крохотным клочком души в нем, Гермионе известно не было.       И что предстоит положить на чашу этих странных, созданных много лет назад Томом Реддлом весов, дабы перевесить вторую, полную осколков темнейшей из сущностей, тоже.       А когда-то, подумалось ей вдруг, люди верили, что если сердце их легче перышка, то и душа чиста. И что после смерти она может слиться со светом да продолжить свое странствие в вечности.       Интересно, что сказали бы они о том, у кого душ семь?       Или ни одной. Как посмотреть.       Гермиона отняла ладони от ушей, не услышав ни скрипа подземных весов, ни шума собственного дыхания. Подхватила сумочку, что висела на запястье, и отрешенно уставилась на украшавшие ткань цветастые бусинки.       Прошлым летом, отправляясь с Гарри и Роном искать крестражи, она полагала, что, в отличие от мальчиков, прекрасно понимает, на что идет.       Она ведь готовилась заранее.       Просчитала все.       Все.       Собирала необходимое для жизни с удобствами и без. Выискивала, крала, покупала и прятала полезные книги. Варила зелья, запасала ингредиенты. Заботилась и о бытовых мелочах, о которых, она была убеждена, друзья ее даже не задумывались.       В те недели Живоглот, несомненно, чувствуя, как тревога его хозяйки нарастает в груди снежным комом, забирался к ней в кровать и, низко, тракторно урча, грел своим теплым кошачьим боком. А она, зарываясь пальцами в мягкую рыжую шерсть, вспоминала колдографию Ордена Феникса, что показал ей однажды Сириус. Искренние улыбки на лицах. Большей частью молодых, юных. Лишенных мелкой паутинки морщин или зыбкой тени в глазах, которыми обычно помечала людей война.       Практически никто из них Первую магическую не пережил. Те же немногие, кто в живых остался, изменились навсегда.       От мыслей этих между лопаток каждый раз пробегал холодок, и Гермиона сворачивалась под одеялом маленьким клубочком. А наутро принималась за сборы с утроенным рвением.       Она была абсолютно уверена, что знает, что их ждет.       Или кто.       Однако выяснилось, что знать о войне и смерти из книг с рассказами, и видеть все наяву — не одно и то же.       Столкнувшись сегодня лицом к лицу с обеими, мельком заглянув в мутные, как у дохлой рыбы, но с ярким красным отливом зрачки, ощутив горячее дыхание на своей коже, Гермиона поняла, насколько глупой была. И наивной. И маленькой.       Она была ребенком.       Была.       Всего один день, но он будто состарил ее на десяток лет. Вымотал. Вытянул силы. Оставил тот отпечаток, что обошел стороной людей со старой черно-белой колдографии.       С ухода Снейпа минуло, наверное, не менее четверти часа, а она по-прежнему стояла посреди гостиной. Вслушивалась в тишину до равномерного, несуществующего звона. Надеялась разобрать хотя бы его.       Но ничего не слышала.       И прикрыв веки, крепко обхватила себя руками, чувствуя, как бисер остро впивается в кожу ладоней. Сделала долгий, глубокий вдох.       Вздрогнула.       Звук собственного дыхания неожиданно легко прорвался сквозь вату. Пустил первую змеевидную трещинку на куполе, что прятал под собой этот потерянный в лесу островок немых и глухих.       В тот же миг огромный мир, в котором Гермиона жила вот уже почти девятнадцать лет, сжался до размеров старой палатки. А вместо окружавших ее день от дня десятков и сотен человек остались всего двое. Лучший друг и бывший учитель.       Первому придется врать и дальше.       Второй, вероятно, сегодняшнюю ночь не переживет.       Теперь хотелось не просто толкнуть диванный столик, а швырнуть его в стену. Разломить, раздробить на кучу древесных щепок и поджечь. Смотреть, как, сворачиваясь пленкой, чернеет слой лака на столешнице, как превращаются в уголь и пепел короткие уродливые ножки.       А затем повторить то же со столом кухонным. И с диваном. И с креслами.       В уголках глаз защипало.       Все это было неправильно. Нечестно. Несправедливо. Ужасно несправедливо.       Жизнь вообще несправедлива, Грейнджер.       Снейп вроде бы говорил что-то подобное Гарри на пятом. На одном из уроков окклюменции.       Гарри тогда очень разозлился. И со сказанным, конечно, не согласился. Как ей подумалось, исключительно протеста ради. В то время он многое воспринимал в штыки.       Гермиона влажно шмыгнула носом.       Снова вздрогнула.       Но уже не от испуга. А потому что именно этот звук, звук-предшественник слез, упадка и бессилия, ее отрезвил.       Достаточно.       Ты знаешь, что делать, Грейнджер.       Пострадать успеешь и после.       Внутренний голос был прав. Как всегда.       Вытерев подолом кофты правую щеку, по которой успел-таки сбежать первый ручеек слабости, она не без сожаления глянула на дурацкий, но ни в чем не повинный столик. Легко толкнула его носом кроссовки.       И принялась за дело.

***

      Убедившись сперва, что Гарри по-прежнему крепко спит, Гермиона сверилась с подаренными родителями наручными часами. Короткая стрелка их вплотную приблизилась к пяти.       Черт.       Поздно. Слишком поздно.       Раньше она подливала зелья в чай только по вечерам. Пара капель, не больше. Так ее лучший друг, который пусть внимательностью и не отличался, зато являлся наглядным представителем семейства совиных, подвоха не замечал. Спал до полудня, как обычно. Утром, отправляясь в Гринготтс, Гермиона наивно понадеялась, что сегодняшний день исключением не станет. Что они со Снейпом вернутся самое позднее, к обеду.       Кто же знал, что все пойдет наперекосяк.       Но получилось как получилось, и Гарри провел в отключке две трети суток. Проницательным человеком он, возможно, действительно не был, однако и за дурака его держать не стоило.       Он будет задавать вопросы. Разумеется, будет.       И потому, чтобы увести его подальше от неверных, точнее, верных, но опасных догадок, необходима была история. Надежная. Правдоподобная. Достоверная.       Идей в голове вертелось множество. Хороших и не очень. Начиная с не особо убедительной выдумки о перепутанных чашках со снотворным и заканчивая слезливым рассказом о визите к Рону.       Первое было шатко. Последнее низко, жестоко и беспринципно.       Зато наверняка действенно.       На подобное Гарри, скорее всего, клюнет.       Морщась от того, как эта по-новому расчетливая мысль отозвалась ноющей тяжестью где-то за солнечным сплетением, Гермиона сбросила вещи Яксли вместе со своим бельем. Запоздало удивилась, как это оно не разошлось по швам, и решила, что его уж точно никогда в жизни больше не наденет. Помедлила, соображая, что с добром этим делать, а затем, неаккуратно сложив, затолкала одежду подальше в сумку. Решив приберечь ее на будущее.       Мало ли. Вдруг пригодится.       Торопливо оглядела себя, проверяя, не упустила ли чего-то важного. Облегченно выдохнула. За исключением измазанных в крови и грязи рук все вроде бы было в порядке.       Глубоко вдохнула, приходя в себя окончательно. Замерла. Повела носом, растерянно принюхиваясь.       И брезгливо скривилась.       Черт.       Опять запах. Но не тот. Иной.       Гадкая, душная смесь табака, черного перца и ладана.       Запах Корбана.       Казалось, он въелся в кожу. Просочился сквозь поры настолько глубоко, что стал неотъемлемой ее частью.       Пустой желудок неприятно дернулся, и Гермиона метнулась в душ, где с таким усердием натерла жесткой губкой каждый дюйм своего тела, что всего через пару минут плечи со спиной начало саднить даже от слабых струй еле теплой воды.       Она никогда не задумывалась о том, как должен пахнуть мужчина, чтобы ей понравиться. Зато теперь выяснила, как он пахнуть не должен.       Привычно не смотря в зеркало, она насухо вытерлась ощутимо жестким полотенцем и натянула чистые джинсы со свитером. Проверила галлеон, новых сообщений, разумеется, не обнаружила и убрала монету в задний карман. Помедлив, выудила из расшитой бисером сумочки свои духи, со дня ухода Рона оставшиеся без дела, и прыснула на шею с запястьями.       В надежде, что они вытеснят едкий аромат Яксли, так прочно засевший у нее в носу.       После чего отправилась на кухню и убрала обратно в сумочку оставленное на столе утром.       Письмо, палочки. Книги и зелья.       Вроде все.       Уперевшись кулаками в бока, Гермиона обвела взглядом палатку. Никаких следов Снейпа или их сегодняшней вылазки в Гринготтс. Чисто.       Точно все.       Пора было будить Гарри и бежать в Дорсет, сверкая пятками.

***

      В спальне царил приятный полумрак.       Не зажигая свет, Гермиона набрала в легкие побольше воздуха, присела на краешек занятой лучшим другом кровати и, надеясь, что ее скромного, но отточенного временем таланта к вранью, да довольно нескромного желания сделать все как надо будет достаточно, шепнула:       — Фините Инкантатем.       Наложенные Снейпом чары развеялись.       Громко всхрапнув, Гарри перекатился на бок. Догадываясь, что он явно собирается зарыться в теплую нору из одеяла и уснуть опять, правда уже без помощи волшебства, Гермиона осторожно потрясла его за руку. Он, с трудом разлепив веки, моргнул.       Затем еще раз. И еще. Растерянно осмотрел полутемную спальню, прежде чем сфокусироваться на той, что устроилась рядом.       Не на шутку встревоженной.       — Гермиона? Что… что случилось?       — Пока ничего, но тебе пора вставать.       Ладони с его плеча она не убрала. Только неопределенно качнула головой, словно убеждая, что все, разумеется, хорошо, но не до такой степени, чтобы позволить ему нежиться в постели и дальше.       Гарри снова моргнул.       Просыпался он медленно. Тяжело. Но несвойственную даже для пасмурного полудня темноту заметил быстро. И, переведя глаза на узкое окно палатки, за которым в сгущающихся вечерних сумерках прятался лес, приподнялся на локтях.       Нахмурился.       — Пока? Сколько времени?       — Полшестого, — ответила Гермиона, а после короткой паузы нехотя добавила: — Вечера.       — Что? — Он резко сел, но тут же, прижав ладонь ко лбу, сдавленно ахнул и ухватился за металлическую спинку кровати.       Почти двадцатичасовой магический сон не прошел бесследно. Костяшки пальцев побелели и теперь светились в полумраке кляксами дешевой потолочной краски.       Покачнувшись, Гарри крепко зажмурился. Гермиона мягко поймала его за локоть.       — Эй, ты как?       Вместо ответа он отрывисто кивнул и осторожно, но настойчиво высвободил руку.       — Уже вечер? Почему? Что случилось? Где мы?       — Мы в лагере, но нам нужно как можно быстрее убираться отсюда. Я все тебе объясню, когда мы будем в безопасности. Пожалуйста, просто поверь мне.       — Мы в опасности? — Подслеповато щурясь, Гарри уставился в дальний, затененный угол. Будто решил, что там-то и затаился Волдеморт. Кутаясь в длинную черную мантию и готовясь в подходящий момент крикнуть громкое «бу!».       — Нет, не думаю. Точнее, не знаю. — Гермиона больно закусила губу. Истеричная, неуместная смешинка из леса-кладбища вернулась. Пряча ее, она оглянулась к прикроватному столику, подхватила очки и подала их другу. — Пожалуйста, давай отложим вопросы на попозже? Обещаю, я тебе все объясню. Все-все. Но потом.       Гарри опять моргнул. Трижды.       Соглашаться он не торопился. Зато несколько долгих, ужасно долгих секунд молча рассматривал ее. Внимательно. Очень. Словно надеялся увидеть что-то новое, от него доселе укрытое.       А драгоценное время, время, которого и так было крайне мало, время, которое Гермиона беспечно потратила ранее, размышляя о том, что справедливо, что нет, да смывая с себя чужой запах, убегало.       В мыслях же был один Снейп. Как она надеялась, пусть не здоровый, зато живой.       Хотелось верить, что живым он и останется. Возможно, Волдеморт и правда примет его историю. Необходимо было лишь сделать все точно так, как он велел. И сделать быстро.       Но Гарри по-прежнему молчал.       Гермиона еле удержалась от того, чтобы хорошенечко его встряхнуть, подогнать, поторопить, когда он, неосознанно спасая их шаткий палаточный мир, наконец откликнулся:       — Ладно.       — Спасибо! — Она шумно выдохнула и даже улыбнулась. Не от дурацкого желания рассмеяться, а от облегчения. — Спасибо! Сам встать сможешь?       — Наверное, — не особо твердо пробормотал Гарри.       — Отлично! — Сомнений его Гермиона не расслышала. Вообще ничего не расслышала. В ушах барабаном стучала кровь. — Одевайся и выходи. Я разберусь с остальным.       Молнией вылетев из спальни, она и не заметила растерянного взгляда, что проводил ее, странно радостную, до полога.       Сборы заняли меньше десяти минут.       Укрыв себя и по-прежнему вялого, бледного Гарри мантией-невидимкой, Гермиона, не утруждаясь больше объяснениями, волоком потащила его в сторону от поляны, что последние несколько дней была их лагерю домом. Но когда защитные чары остались позади, он, тормозя, уперся пятками в землю.       — Подожди! А заклинания снять?       Подугасший было страх ошибиться, выдать лишнее, не успеть, мгновенно разгорелся из чуть теплых углей.       Испугавшись почему-то, что он не просто остановится, а еще и убежит куда подальше, Гермиона сжала его прохладную ладонь так сильно, что Гарри тихо ойкнул.       Перегибаешь, Грейнджер.       Успокойся.       Хватку она сразу ослабила.       — Извини, извини... Мы найдем подходящее место, поставим палатку, я вернусь сюда и все уберу. Хорошо?       Очередной донельзя озадаченный кивок.       Вихрь аппарации не оставил следов.

***

      Ветер ударил в лицо, спутав и без того непослушные волосы. А Гермиона, безотчетно задержав дыхание, подумала, что время для визита в Дорсет выбрала идеальное. Идеальное настолько, что на долю секунды и Снейп, и крестраж, и другие заботы потеряли в важности. Поблекли. Отошли на второй план.       Оставили ее с Гарри наедине. Вдвоем у края крутого обрыва, что отвесной стеной спускался к обглоданной жадными штормами хлебной корке берега.       А впереди, насколько хватало взгляда, раскинулось море.       Лучи почти нырнувшего за горизонт закатного солнца оранжево-красными бликами переливались на его, подернутом рябью, мутном зеркале. Зеркало это явно было одним из тех старых, серебряных, отражение в которых напоминало скорее нечто кривое, неверное и размытое, чем того, кто его отбросил. Бугристое, с покрытой застывшими, будто неживыми волнами поверхностью, что ближе к берегу перетекали в волны настоящие.       Сперва в тяжелые, ленивые и сонные. Но могущественные. Такие, что своим течением легко утягивали в бескрайнюю темную бездну. Однако в паре десятков футов от суши, в тех проплешинах на синем, где вода становилась светлее, превращаясь из плотного бархата в тонкую органзу, где принимала она прозрачный, отдающий зеленоватой бирюзой оттенок, их гладкие, покатые гребни заострялись.       Закручивались в белые барашки пены.       Жили они совсем недолго. Лишь несколько ярких секунд. А в конце, у кромки песка, прощаясь с глубиной, которую никогда уже больше не встретят, вскидывались вверх сияющими брызгами. Умирали, выплескиваясь на мелкую гальку, да растворяясь среди нее, тускло поблескивающей от соленой влаги.       И в этот самый миг где-то далеко-далеко в море рождалась новая волна.       Гарри с Гермионой, не сговариваясь, застыли. Только крепче вцепились в край норовившей упорхнуть чайкой вдаль мантии-невидимки.       Вслушиваясь.       Всматриваясь.       Дыша.       Солнечные лучи скрылись за горизонтом спустя четыре минуты после того, как аппарация перенесла друзей из клетки леса к свободе морского заката. Исчезли, лизнув на прощание окрашенные огнем ребрышки волн. Теплые искорки света тут же растворились в соленом воздухе без следа.       И все изменилось. Как по волшебству.       Потеряв золотой блеск закатного сияния, море по-прежнему завораживало, но сумеречным вечером оно приобрело совершенно иную, величественную, но одновременно и жуткую красоту. Обернулось практически черным, обманчиво шелковым и ласковым. Словно решило познакомить неожиданных гостей с другой своей стороной. С той, что в шторма топила корабли и была домом для сирен. С той, что обманом помогала утаскивать моряков на укрытое мягким ковром водорослей дно.       Что погребала их под холодным одеялом собственных вод на веки вечные.       Время, Грейнджер.       Время.       Внутренний голос нетерпеливо прокашлялся, а Гермиона, с трудом оторвавшись от свинцовой тяжести волн, наконец очнулась. Бегло сверилась с часами, выскользнула из-под мантии, подступила к самому краю обрыва и, приложив к виску палочку, усилила зрение.       Пляж, что раскинулся внизу, хоть и казался диким, на деле был вовсе не безлюдным, и им с Гарри не подходил. Зато с утеса над ним открывался отличный вид на побережье. Потому-то, когда Снейп посоветовал переместить лагерь в Дорсет, именно этот широкий выступ недалеко от Дердл-Дор вспомнился ей сразу.       Впрочем, он и не забывался. Слишком много счастливых дней прошло здесь когда-то. В прошлой жизни. С родителями.       Внимательно изучая отвесные скалы и широкие песочные ленты по обе стороны, Гермиона чуть не прозевала крошечную бухту, что надежно укрылась под каменистым козырьком в паре миль справа. Заметить сверху ее было сложно, и, судя по всему, спуститься туда магловским способом не удалось бы.       — Гарри, глянь вон туда, вниз. Как считаешь, стоит аппарировать и проверить? Гарри? — Не получив ответа ни на первый, ни на второй свой зов, она отвела палочку и развернулась, часто моргая. — Гарри?       Нашла его, теперь видимого, быстро. А найдя, улыбнулась.       О том, что ее лучший друг полжизни провел в каморке под лестницей у Дурслей и на побережье, вероятно, никогда не бывал, Гермиона не подумала. Как не подумала и о том, что море поражает иногда сильнее Оглушающих чар. Даже она, закаты, подобные этому, встречавшая, потерялась на несколько волшебных секунд. Замерла и смотрела, смотрела, смотрела.       Гарри же попросту лишился дара речи.       Застыл на месте аппарации, не сделав и шага к обрыву. Только мантию сбросил, и, приоткрыв рот, не отрывался от бескрайней водной глади.       Он потонул в колыбельной песне волн и аккомпанементе перегоняемой ими гальки, хотя суши и не покидал.       — Земля Гарри Поттеру, прием. Эй, ты меня слышишь?       — А? Да-да… — Встрепенувшись, он ошалело уставился на Гермиону. Зрачки так расширились, что глаза обернулись почти черными. — Прости, ты что-то сказала?       Она рассмеялась вслух. Искренне и легко.       Что бы ни ждало их дальше, но почему-то именно сейчас стало предельно ясно, как же она Гарри любит. Вот такого.       Растерянного, румяного от колючего ветра и привычно растрепанного.       — Я сказала, что вон та бухта под скалой, — хихикнув, Гермиона махнула рукой вправо, — может быть неплохим местом для лагеря. Сверху до нее вроде не добраться, а для туристов на парусниках и яхтах еще рано. Как думаешь, стоит проверить?       Он привстал на цыпочках и вытянул шею, как гусь. Вглядываясь. Но спустя пару секунд смущенно улыбнулся.       — Наверное, мне нужны новые очки. Я ничего не вижу. Но раз ты говоришь, что там бухта, то давай… — согласился он и снова перевел глаза к темно-синей глади. Та манила лучше Акцио.       Гермиона подхватила его под руку и устроилась виском на твердом плече.       — Я совсем забыла, что ты никогда не был на море. Здесь очень красиво, правда?       — Ага… — Рассеянный кивок. Двойной. — Очень. Представить себе не мог насколько.       Кажется, Гарри задержал дыхание.       Гермиона незаметно вывернула запястье с часами.       Последние месяцы в их жизни было больше горя, чем радости, и разрушать это невесомое, теплое, лишенное военной тяжести мгновение не хотелось ужасно. Наоборот, хотелось его продлить. Дать Гарри передышку.       Он ее определенно заслужил.       Но в начале марта смеркалось быстро. Секунды с минутами убегали сквозь пальцы, подобно песчинкам с пляжа внизу, а сделать сегодня предстояло еще очень, очень многое.       Да и Снейп мог дать знать о себе в любой момент.       Скрепя сердце, Гермиона чуть виновато потянула друга за рукав.       — Лучше бы поставить лагерь до полной темноты… Если хочешь, можем вернуться сюда завтра.       Гарри мотнул головой. Словно стряхивая нечто невидимое, но плотно прилипшее к волосам и щекам.       Кивнул.       — Да. Нет. В смысле, идем. И возвращаться не стоит. Рискованно. Я просто… Я будто забыл, кто мы такие и зачем вообще сюда пришли. Это место, оно такое… такое…       — Волшебное, — закончила за него Гермиона.       — Да. Волшебное.

***

      Найденный ею берег и вправду подходил идеально.       Совсем небольшой, он скорее напоминал выбитую морем и ветром нишу в скале, чем бухту. Размеры делали его малопривлекательным для туристов на парусниках, а благодаря высоте практически отвесного обрыва спуститься сюда без магии было невозможно.       Да и зачем?       Сейчас, в прилив, крошечный, длиною не более пятидесяти футов пляж, усеянный полоской смешанного с битыми ракушками и сухими водорослями песка. Великое множество таких было раскидано по побережью.       Он затерялся здесь среди других. Себе подобных.       И они затеряются.       Решение было принято единогласно. Стараясь не мешаться под ногами, Гарри отошел в сторону и молча рассматривал линию горизонта, что таяла в густой синеве вечера.       Гермиона же сперва занялась защитой, а после — палаткой.       — Лучшее место, что у нас было… — раздалось его задумчивое. — Я бы не прочь задержаться тут подольше. — Пауза, и за ней любопытное: — Кстати, а почему именно Дорсет?       Ответила она не оборачиваясь. Надеясь, что сумерки скрыли то, как дрогнули на его вопросе ее руки.       — Просто соскучилась по морю. Мы несколько месяцев почти не вылезали из лесов. Надоело. Надеюсь, ты не против?       Он определенно был не против.

***

      Окна палатки горели уютным теплом.       Гарри ушел внутрь четверть часа назад. Гермиона же, сославшись на проверку охранных чар, осталась одна.       А от той смешливой легкости, что принесли с собой ветер да морской закат, не осталось и следа.       К губам намертво прилипла теперь уже откровенно искусственная, вымученная улыбка. Ладони взмокли до сырого. Сердце стучало нездорово быстро, грозясь рано или поздно выломить пару ребер.       Ребро галлеона пустовало.       Точнее, не пустовало. Старое сообщение по-прежнему было там.       Но оно не сменялось новым, как должно было. Новостей не было. Ни хороших, ни плохих. Никаких.       Ни о самом Снейпе. Ни о крестраже. Ни том, что дальше делать ей.       Опять тишина. Знакомо глухая. Ватная.       Впрочем, сейчас она не казалась такой уж невыносимой. По большому счету, что на наличие, что на отсутствие звуков Гермионе было абсолютно плевать.       Она упрямо уговаривала себя, что все в порядке. Что монета в кармане нагреется с минуты на минуту. Что провалов да неудач с них троих хватит. Что все будет хорошо.       Но чем чернее становилось небо, тем сильнее верилось, что хорошо ничего не будет. Что наспех продуманный Снейпом план провалился. Что галлеон не вспыхнет жаром свежей весточки уже никогда.       Что ценой одной из семи жизней Волдеморта стали не две смерти, а три.       Сильно, до боли в челюсти сцепив зубы, Гермиона гнала эти мысли прочь, не слушала. Старалась не слушать. И тщательно, фут за футом укрепляла защиту у кромки соленой воды.       А заодно готовила историю.       Она была искренне уверена, что терпения лучшего друга надолго не хватит. Что вопросы посыплются ей на макушку, едва подошвы их кроссовок коснутся влажного песка маленькой бухты.       Однако Гарри ее удивил. И о себе напомнил, лишь когда она, разобравшись с чарами, заварила им обоим свежий чай.       — Мы в безопасности. — Заняв свой привычный диванный угол, он наблюдал, как Гермиона гнездится в кресле рядом. — Теперь ты расскажешь, почему нам пришлось убегать? И от кого? Да и что вообще, черт возьми, произошло?       Сделав вид, что запуталась в покрывале, она, успокаиваясь, досчитала в уме до десяти.       Выдохнула.       Кивнула.       — Объясню. Но, пожалуйста, постарайся не злиться и не ругаться. Сама знаю, что жутко сглупила. Будет мне уроком.       Гарри неопределенно повел плечом. Как бы говоря, что только дураки дают слепые обещания.       — Я постараюсь.       — Спасибо.       Грея ладони о бока своей кружки, Гермиона отпила чаю. Тепло мгновенно растеклось по телу, приятно согревая до кончиков пальцев, и она, чувствуя, как жар этот ослабляет узел, что успел затянуться внутри, а заодно и развязывает язык, заговорила. Быстро. Проглатывая части слов или и вовсе слова целиком.       Собираясь с мыслями там, за стенами палатки, она надеялась звучать растерянно, немного испуганно, но при этом четко.       Не вышло.       И хорошо.       Потому как именно такой сбивчивый, спутанный рассказ сыграл ей на руку. Вместе с побелевшими костяшками на фоне красного бока чашки, да высоким, но проседающим то тут, то там голосом.       Все это Гарри ошарашило. Отвлекло от главного. От того, что пряталось за буквами, паузами и многоточиями.       От правды.       — Я не знаю, следишь ли ты за календарем, — завела Гермиона издалека. — Но пришла весна. На прошлой неделе Рону исполнилось восемнадцать… И мне… мне… Я не могла оставить его одного в этот день, понимаешь? Ведь его семья, они… они… В общем, сначала я собиралась предложить тебе навестить его вместе, но… но это было бы рискованно. Наверное… В общем, я решила отправиться в Пеннинские Горы одна… — Она сглотнула. Ложь жгла горло сильнее крутого кипятка. — Я все просчитала. Рано утром наложила на тебя сонные чары. Думала, вернусь через час-два и сниму их. Ты бы ничего не понял. Но я засиделась у Рона… Заболталась и не заметила, как перевалило за полдень. А потом вдруг услышала голоса. Близко. Слишком близко… Ты еще помнишь, как выглядела та поляна?       Гарри молча кивнул, и она продолжила:       — Деревья высокие, но редкие, обрыв видно хорошо. Старую защиту я сняла перед тем, как мы с тобой оттуда ушли, а новую не наложила. Даже не… Так глупо… Так глупо… Мы не встретили ни души за две недели, что там провели, и я… я… — Гермиона раздраженно всплеснула руками. Приготовленная заранее история внезапно потерялась, а словарный запас схлопнулся до размеров спичечного коробка. Это злило. — Они напали. Егеря, вероятно. Точно не Пожиратели. Очень уж простые проклятия. Да и не особо удачные… Я отбилась щитом да парой Обезоруживающих, и аппарировала прямо к палатке. Вряд ли меня выследили, но ты же понимаешь… Прости меня, пожалуйста, прости. Это было глупо. И нечестно по отношению к тебе, и… Но, Мерлин, я так ужасно по нему скучаю… Каждый день скучаю…       Не без труда выдавив из себя последнее, на выдохе, Гермиона замолчала.       Использовать Рона, точнее, их о нем память, ей не нравилось. Не нравилось жутко, до тошноты. Но ему было уже все равно. А вот ей нет. И Гарри тоже. И Снейпу. Пусть сочиненный наспех рассказ и был полон дыр, но в нем пряталось то, что слепило не хуже магловского прожектора. Отвлекало.       Боль.       Именно на нее Гермиона и рассчитывала.       Однако пока она то тараторила, то терялась и сбивалась, Гарри не проронил ни слова. Лишь внимательно слушал. И в какой-то момент начало казаться, что палку она все-таки перегнула. Перестаралась. Надавила чересчур сильно и сломала что-то у него внутри.       Страх осечься, ошибиться, подвести, вернулся. Как вернулось и желание Гарри встряхнуть. Поторопить.       Но тут он рвано вздохнул. Ссутулился.       А она, наигранно хлопнув себя по лбу, будто вспомнила что-то ужасно важное, выхватила припрятанный в рукаве туз. Точнее, припрятанные в расшитой бисером сумочке волшебные палочки.       — Ах да. Чуть не забыла. Это тех егерей. Вот.       Положа руку на сердце, Гермиона не смогла бы объяснить, почему не отдала их лучшему другу раньше. Сперва посчитала нужным удостовериться, что Гарри — действительно Гарри, а не кто-то иной. Красноглазый. Затем следила за его душой.       Потом просто ждала. Не зная, впрочем, чего именно.       Дождалась.       Дерево волшебное глухо стукнуло о дерево диванного столика, и в окольцованных зеленью зрачках сверкнуло что-то яркое, радостное. Как у ребенка, который утром в Рождество нашел под елкой именно то, о чем мечтал долго-долго.       Счастливое. Восторженное. Не красное.       Бинго, Грейнджер.       Все случившееся сегодня отошло на второй план. Забылось. Сменилось мыслями о том, чего Гарри недоставало слишком долго.       Магия. Не иначе.       Недолго думая, он схватил то древко, что откатилось к нему ближе остальных. Короткое, толстое, темно-бордовое, почти черное, оно скорее напоминало грубо обработанный сучок. Лак, что покрывал его когда-то, давно стерся, сделав поверхность матовой. Только поблескивающий кончик напоминал о том, что раньше оно переливалось не хуже новенького сикля.       — Ты разбираешься в палочках? — Гарри отложил первую в сторону и взялся за вторую, более длинную и тонкую, но при этом непривычно криво изогнутую. — Из чего они, что за сердцевина? Моя была из остролиста с пером феникса… Мне лучше подойдет какая-нибудь похожая.       — Не особо, — качнула головой Гермиона. — Заклинания, с помощью которых можно определить сорт дерева и наполнение, существуют, но какой в этом толк? Они могут быть из терновника, рябины, орешника, да из чего угодно… Но у нас всего три на выбор, и одной из них тебе так или иначе придется пользоваться. Неважно, подходит она идеально или нет.       Гарри надулся. Как маленький. Словно в праздничной блестящей упаковке попалось-таки не то самое, желанное. Даже губы поджал.       Поспешив сгладить углы, Гермиона мягко добавила:       — Давай ты опробуешь их завтра утром? Сейчас уже темно. И лучше снаружи, чтобы ненароком ничего не поджечь или не сломать. А я тебе помогу. Что скажешь?       Тонкая белая нитка, которой обратился его рот, расслабилась. Возможно, он и был иногда вспыльчивым. Но точно не злопамятным.       — Угу… — Гарри неохотно отложил второе древко и, не прикасаясь к третьему, добавил: — Спасибо.       — За что?       — За палочки.       — Пожалуйста.       От радости не осталось и следа, он снова выглядел каким-то угрюмым, и Гермиона, прижавшись к подлокотнику своего кресла бедром, подалась вперед.       — Ты на меня злишься?       Гарри взъерошил волосы, как делал часто, когда не знал, куда деть руки. Пожал плечами.       — Скорее нет, чем да. Ну… Мне… Наверное, мне обидно. Не потому, что ты это сделала, а потому что не рассказала сразу. Мы ведь договаривались больше ничего друг от друга не скрывать. — Он откинулся на спинку дивана. — Ты не думай, я не забыл о дне рождения. Собирался предложить навестить Рона вместе. Но последние дни ты была сама не своя. И эти кошмары… Я не хотел тебя тревожить. Ну, чтобы не напоминать о плохом. Вот и промолчал.       Где-то глубоко внутри гадко екнуло.       Она-то о дне рождения Рона забыла.       Точнее, помнила. Ровно до той ночи, когда Снейп поведал о спрятанном у Лестрейнджей крестраже. С тех пор весь ее мир крутился вокруг осколка, что внезапно оказался так близко.       Как выведать, где он. Как найти. Как выкрасть. Как уничтожить.       О том, что наступил март, она вспомнила лишь сегодня, судорожно перебирая в голове более-менее правдоподобные объяснения двадцатичасовой спячке Гарри.       Заметив, как переменилась она в лице, но, как обычно, истолковав все несколько неверно, он поднялся с дивана и присел на корточки напротив ее кресла.       — Да ладно тебе, не грусти. Ты же меня знаешь. Долго обижаться я не умею.       Он тепло улыбнулся, взяв ее за руки, а она почему-то вспомнила Снейпа и кривовато усмехнулась.       Вот уж кто с этим утверждением поспорил бы.       — Спасибо, Гарри. — Гермиона переплела их пальцы. — Мне правда очень жаль. Правда. Прости меня, пожалуйста.       — Уже простил и забыл, — отмахнулся он. Встал, хрустнув сперва коленями, а затем потянулся, потрещав еще и парой позвонков. — Что за заклинание ты на меня наложила? Я ужасно устал.       — Обычные сонные чары. Это что-то вроде побочного эффекта. Утром придешь в норму.       — Надеюсь. — Гарри широко зевнул. — Ты разве не хотела вернуться и снять защиту? Или уж завтра?       — Да нет, схожу сегодня. — Гермиона отвела взгляд сперва к циферблату у себя на запястье, а потом к окну гостиной, что выходило на море. Вечер близился к ночи, и в груди взмахнуло крыльями давно ставшее родным беспокойство. От Снейпа не было вестей больше трех часов. — Только обожду немножко. — И не давая даже шанса уточнить, чего именно ждет, добавила: — Ты голодный? Я бы перекусила.       В ответ он довольно хмыкнул.       — Как волк.       После ужина они привычно взялись за книги. Гарри вовсю клевал носом, но идти спать упорно отказывался. У Гермионы же печатные строчки расплывались перед глазами мелкими чернильными кляксами. Смирившись, что сегодня открыть в одном из учебников Америку ей вряд ли удастся, она бездумно листала страницы, да каждые несколько минут проверяла, не нагрелась ли в кармане монета.       Не нагрелась.       А около одиннадцати, поняв, что и усидеть на месте не может, сдалась.       — Схожу проветрюсь. Что-то я плохо соображаю.       — Все в порядке? — спросил Гарри, щурясь. Впрочем, на сей раз не подслеповато или подозрительно, а явно устало. — Ты какая-то измотанная, может, тебе лучше прилечь?       — Нет-нет. Просто нужно на воздух. Здесь жарковато.       — Ладно. — Он вновь уткнулся носом в книгу и вяло добавил: — Зови, если что.       Буркнув в ответ дежурную благодарность, Гермиона неспешно побрела к кромке воды.       Влажный песок приятно скрипел под ногами.

***

      Белая пена замирала в нескольких дюймах от ботинок и, капитулируя, отступала назад. Собираясь напиться в морской глубине сил для новой атаки. Но у нее никак не получалось.       Пена. Блеск гальки. Снова пена.       Мелкие камушки, следуя за волнами, сонно шептались где-то там, в темноте, а соленый воздух приятно освежал разгоряченное, румяное как в лихорадке лицо. Весна только-только вступала в свои права, зима же прощаться не желала, и по-прежнему студеный ветер мелкими иголками впивался в нежную кожу щек. После теплой, душной палатки ощущавшаяся почти болезненной прохлада отвлекала, и Гермиона, прикрыв веки, глубоко вдохнула.       В голову закралась неожиданная и детская немного мысль сбросить обувь и по щиколотки зайти в ледяную воду. Лишь бы успокоиться. Остыть.       И она уже опустила было взгляд к шнуркам, когда зажатый в ладони, успевший вобрать жар ее руки металл несильно, скорее приятно согрел пальцы.       Все то облегчение, что принесли с собой шум и свежесть моря, испарилось. Как капля дождя на раскаленной июльским солнцем брусчатке.       Гермиона мгновенно напряглась. Вытянулась стрункой. Поднесла галлеон ближе к глазам и, повернув его навстречу лунному свету, беззвучно, одними губами прочитала сообщение из двух слов, что тусклым золотом поблескивало в зыбком полуночном серебре:       «Тридцать минут».       Полчаса, чтобы предупредить Гарри, аппарировать в лес и уничтожить крестраж.       Негусто.       Но лучше, чем ничего.       Глотнув напоследок полные легкие морского воздуха, она медленно выпустила сменивший его углекислый газ и направилась к палатке. На ходу соображая, что скажет Гарри.       Говорить ничего не пришлось.       Тихий, ровный храп был слышен снаружи, и, осторожно нырнув за полог, Гермиона чуть нервно хохотнула. Ее друг, всего пару минут назад так усердно изучавший историю Хогвартса, теперь крепко спал, уткнувшись лбом в книгу.       — Эй, ученый. — Она мягко потрясла его за плечо. — Вставай, я тебя в спальню отведу.       Гарри резко вскинулся.       — Что? Куда? Нет. Я читаю. И записываю.       — Ага, читаешь, вижу я. — Заметив на его носу размазанный отпечаток чернил, Гермиона прижала к губам ладонь, но очередной смешок все-таки прорвался сквозь пальцы. И она не без любопытства подумала, насколько многогранен человек. Ей правда было весело. Даже очень. А изнутри лесным пожаром сжирал страх. — В постели читать удобнее. Иди уже.       Подхватив под руку, она подняла Гарри на ноги, после чего проследила за тем, как он, камышом покачиваясь из стороны в сторону, да почесывая затылок, скрылся в спальне. Схватила со стола расшитую бисером сумочку, еле дождалась скрипа кровати, молнией вылетела из палатки и, подбежав к краю пляжа, аппарировала в лес.       До назначенного Снейпом времени оставалось девятнадцать минут.       Ощущались они целой вечностью.       Убедившись, что защитные чары на месте, Гермиона призвала из сумки кубок и меч. Положила крестраж прямо на землю, расчистив сперва для него небольшую проплешину от талой листвы. Крепко взялась за украшенную рубином рукоятку обеими руками и снова сверилась с часами.       Три стрелки. Секундная двигалась медленно. Ползла вялой, сонной улиткой. Минутная же и вовсе будто намертво прилипла к циферблату. Приклеилась чертовым суперклеем.       Ладони взмокли настолько, что казалось, еще немного — и ставший противно-влажным металл попросту выскользнет из ее хватки, как бы сильно она его ни сжимала.       Волнение на пару с тревогой подгоняли. Трусливым шепотом у уха уговаривали разобраться с осколком прямо сейчас.       Подумаешь, минутой меньше, минутой больше.       Бей.       Гермиона их не слушала. Выжидала. Знала, что погибни крестраж до того, как Снейп будет на виду, все будет зря. А для него наверняка кончено.       Волдеморт вряд ли был из тех, кто терпит ошибки.       Нет. Она сделает как надо. Как просили. Хоть раз в жизни.       И потому, не выпуская меча из рук, неловко вывернула левое запястье. Пытаясь получше разглядеть циферблат.       Две минуты.       Одна.       Ее она принялась отсчитывать, шепотом выговаривая числа.       Шестьдесят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь…       На полпути не выдержала. Запрокинула назад голову и посмотрела в небо. Сегодняшняя ночь, как и предшествующий ей день, выдалась почти безоблачной. Ясной и красивой.       Тонкий серебряный лунный серп на иссиня-черном одеяле, пронизанном мерцающими дырочками-точками звезд.       Десять, девять, восемь…       Финишная прямая.       Скосив глаза, Гермиона, не мигая, проследила за последними шагами секундной стрелки.       Два, один.       Бей!       Широко расставив ноги, надеясь не потерять равновесие в самый ответственный момент, она высоко занесла меч и со всей силы, одним махом опустила его на кубок, что много веков назад принадлежал одной из тех четверых, кто основал Хогвартс.       Серебро звонко лязгнуло о золото, а ночной лес вдруг огласился диким, полным безумной ярости воплем. Выронив от неожиданности рукоятку, Гермиона инстинктивно вздернула ладони к ушам, закрывая молящие о пощаде барабанные перепонки. Но взгляда от крестража не отвела. Только сделала два маленьких испуганных шага назад. Занесла было ногу для третьего, но зацепилась пяткой о небольшую кочку и, неловко всплеснув руками, упала, больно стукнувшись копчиком.       В этот момент крик, что взрывной волной выплеснулся наружу, прервался. Так же внезапно, как и возник.       Гермиона уставилась на кубок во все глаза. Будто боялась, что он оживет вновь. Что из него вот-вот вырвутся те самые тени, о которых рассказывал Гарри. Или нечто более ужасное.       Ее личный, потаенный и глубинный страх.       Но ничего не происходило.       Ничего.       Кубок не ожил. Ожил лишь внутренний голос.       Время, Грейнджер.       Чего-чего, а времени у нее и правда не было.       Почему-то задержав дыхание, не доверяя вате, которой обратились ноги, зато чувствуя, как мелко дрожат коленки, она ползком подобралась к тому, что осталось от артефакта Хельги Пуффендуй.       На месте, куда пришелся удар, появился разрыв. Кривой чертой он опускался к гнезду ножки. Неровный, с обугленными краями, будто виной всему было адское пламя или как минимум раскаленная кочерга, а не холодное серебро меча. Еще минуту назад так вызывающе ярко сверкавшее в лунном свете отполированное золото помутнело. Словно подернулось тонким слоем то ли пыли, то ли мха.       Оно погибло. Действительно погибло.       На одну частичку Тома Реддла стало меньше.       А часы тикали.       Ей по-прежнему было жутко страшно. Прикасаться к кубку не хотелось совсем. Хотелось бросить его тут и сбежать в лагерь к Гарри.       В ушах неустанно звенело.       Но, как ни странно, мыслить здраво Гермиона могла.       И разумно решив, что отчаянный крик погибающей души мог привлечь значительно больше внимания, чем ей было бы по душе, она, отрешенно подметив, что трясет ее уже всю, с макушки до пяток, убрала меч и то, что осталось от крестража, в сумку. После чего, не снимая защитных чар, аппарировала обратно к обрыву, с которого накануне вечером сумела найти надежно укрытую в скалах бухту.       Ночью ветер усилился. Он более не путался в кудрях, а нещадно трепал их, кусал кожу щек смесью соли и холода. Но лицо и шея все равно покрылись противно-липкой пленкой пота.       Успокойся, Грейнджер. Выдохни.       Ты сделала все точно так, как было надо.       Ты молодец.       С губ сорвался хриплый полусмех-полувсхлип.       Это определенно был успех. Внутренний голос хвалил ее крайне редко.       Колени подогнулись, сдаваясь, и Гермиона бесшумно осела прямо на месте.       Все.       Лагерь в Дорсете. Гарри в безопасности. Крестраж уничтожен.       Оставалось надеяться, что Снейп сыграет свою роль так же хорошо, как делал это долгие годы.       Он справится.       Кивнув, она оперлась о приятно ледяную по сравнению с ее огненно-горячими ладонями землю.

***

      Гермиона провела на краю обрыва почти четверть часа, прежде чем дрожь в теле сошла на нет. И только потом, ежась от холода в сыром от пота свитере, аппарировала к палатке.       Застыв посреди пустой, темной гостиной, она выудила монетку и в свете палочки прочла застывшее на ребре старое сообщение.       Тишина. Ничего нового.       От одной мысли, что сделать больше ничего нельзя, что теперь придется просто ждать, успевшее вернуть себе прежний ритм сердце, екнув, ускорилось. Гулко стучало в груди, вытанцовывая так неистово, так старательно, что напомнило своим больным усердием Танцевальную чуму.       Танцуй, танцуй, Грейнджер.       Главное, замертво не упади.       Гермиона снова хихикнула.       Кажется, смех стал верным предвестником сдающих позиции нервов.       Ее первым и, что уж тут, сейчас вполне справедливым желанием было глотнуть от души зелья сна без сновидений и свернуться клубочком прямо здесь, на диване. Лишь бы не хохотать к месту и не очень. Лишь бы не слышать этот навязчивый стук, с которым бил по ребрам комок мышц.       Дать измученному переживаниями о случившемся и о том, что могло еще случиться разуму отдохнуть. Но едва она потянулась за сумочкой, как внутренний голосок опять дал о себе знать.       А вдруг Снейпу понадобится помощь?       Гермиона руку отдернула и растерянно переступила с ноги на ногу.       Рациональная ее часть утверждала, что этой ночью он точно не придет. Как минимум из соображений безопасности. Как максимум, потому что попросту не захочет.       Пусть он по-прежнему и оставался для нее полной неразгаданных тайн головоломкой, но рассмотреть силуэты некоторых из его призраков Гермиона успела.       Он не играл в команде. Был одиночкой, что привык разбираться со всем самостоятельно.       И он точно был не из тех, кто жалует общество надоедливых, болтливых гриффиндорок. А уж их навязчивую помощь тем более.       Но то были доводы логики. Эмоциональная же сторона топала ногами подобно капризному ребенку. Уверяла, что необходимо быть начеку. Эта ее половинка, которую папа в шутку называл Гермионой-спасительницей, полагала, что нет на свете ничего более эгоистичного, чем сон.       Ведь она может понадобиться в любой момент.       Рациональное и иррациональное «я» рвали на части, не на шутку заигравшись в «перетяни канат», и Гермиона, теряясь окончательно, плюхнулась на диван. Не переставая задумчиво вертеть в руках золотую монетку.       Пару дней спустя, вновь и вновь прогоняя в воспоминаниях этот вечер, надеясь описать произошедшее Снейпу как можно подробно, она не без неприятно щекотнувшего перышком вины удивления поняла, что мысль проверить в порядке ли Гарри, даже не пришла ей в голову.       Лучший друг-Гарри. Крестраж-Гарри.       Зачем проверять его, правда?       Как-никак в ту ночь весь ее мир крутился вокруг кое-кого другого.       Снейпа.       Чем больше времени Гермиона с ним проводила, тем более неоднозначным человеком он ей открывался. Хотя «открываться» было определенно неудачным словом для описания его, наглухо застегнутого на сотню пуговиц.       И все же, для нее он открытием стал.       Выяснилось, что за невысоким, плоским и скучным фасадом желчного и язвительного профессора зельеварения возвышался огромный особняк с бесчисленными потайными ходами, да спрятанными за пыльными гобеленами секретными комнатами.       В особняк этот посторонним входу не было.       Но несколько недель назад она, без спроса потянув за резную ручку главных ворот, оказалась-таки в просторном, слабоосвещенном танцующим пламенем свечей холле. Остановилась перед широкой лестницей, чьи верхние ступеньки исчезали в бархатной темноте. Совсем одна, окруженная множеством дверей, на каждой из которых крепился навесной замок.       Угадать, что именно они прячут, было невозможно. Придется сперва открыть.       И Гермиона открывала. С истинно гриффиндорским упорством и настойчивостью. Едва поверив, что начинает понимать мотивы, размышления да цели Снейпа, она с усилием поворачивала ключ. Приводила в движение заржавевшие от продолжительного застоя шестеренки. Медленно покачиваясь, замок повисал на одной дужке, а давно не смазанные петли поддавались с натужным скрипом.       Но вместо долгожданных ответов ее вроде бы такие обоснованные догадки бесследно таяли в затхлом воздухе пустых комнат. Оставляя один на один со следующей закрытой дверью.       И так без конца.       То, что Гермиона увидела в его воспоминаниях полтора месяца назад, обернулось крошечной верхушкой огромного айсберга, и со временем породило еще больше вопросов.       Ведь она так и не поняла, зачем он открыл ей эту часть своей жизни. До невозможности холодный, сдержанный, Снейп вряд ли вспылил бы из-за произнесенной ею по глупости обидной, грубой фразы.       В этом она убедилась сегодня окончательно.       Днем. В лесу. Когда он не бросил ее задыхаться, несмотря на то что она стала ему обузой. Когда вместо того, чтобы ненужный балласт скинуть, он поволок его на себе и дальше.       За каждым поступком, за каждым словом скрывалось нечто большее. Вот только Гермиона не понимала, что именно. Призрачные, нечеткие догадки мелькали перед носом, но оформляться во что-то существенное упрямо отказывались. Не давали схватить себя за хвост.       Пазл не складывался.       И воспоминания были лишь одним из сотни его цветастых кусочков.       Нежелание Снейпа работать в команде и принимать чужую помощь Гермиона хоть и не одобряла, но понимала. Много больше ее настораживала его странная, безучастная самоотверженность.       В одиночку отправиться на встречу с Беллатрисой или Родольфусом.       Остаться с телом Яксли в подземельях Гринготтса.       Вернуться в Хогвартс.       Раз за разом он не просто подвергал себя вынужденной опасности, он встречал ее с распростертыми объятиями. Как старого доброго друга. И будто даже не волновался об исходе такой встречи. Это казалось Гермионе полнейшим безумием.       А безумцем он не был.       Впрочем, он вообще был не тем, за кого она его принимала.       Снейп, которого она знала, не вернул бы ей Рона. Не помог бы с Гарри. Не помог бы и ей. Тогда, в горах, когда от нее осталась одна зыбкая тень.       И сегодня не помог бы.       Сейчас, когда этот жутко длинный день остался позади, Гермиона отчетливо понимала, что именно произошло с ней в том лесу. Не обыденная истерика или срыв.       Паническая атака, вот что это было.       И она понятия не имела, сумела бы справиться одна. В голове стало совершенно пусто. Все забылось, стерлось, потерялось. Только мигала красным лампочка низкого уровня кислорода в крови. А Снейп так легко ее погасил. Пара слов, пара касаний.       Как наяву ощутив шершавое тепло руки на щеке, Гермиона вдруг нахмурилась и, ногтем подкинув золотую монетку вверх, поймала ее в кулак.       О тревожности, истериках и о том, что они способны сотворить с человеком, ей было известно немало. Из тех самых книг, журналов, да разговоров родителей. С некоторыми способами подобное побороть, а заодно и с основными, к сожалению, неизбежными последствиями, она тоже была знакома.       То же, что произошло сегодня, в эту картину никак не вписывалось.       Успокоению от одного касания было место в бульварных любовных романах, но не в реальной жизни.       В магловской, возможно, и нет, Грейнджер.       Но Снейп ведь не магл.       Брови плотно сошлись к переносице, вырыв глубокий кратер поперечной морщинки.       Морщинки «я-ничего-не-понимаю».       В словах внутреннего голоса разумное зерно определенно было. Зерно, способное со временем взрастить хотя бы один ответ.       Да вот только вопросов он посеял не меньше.       Гермиона была абсолютно уверена, что Снейп не держал в руках древка. Его ладони были у нее на спине. И заклинаний он не произносил. Она бы услышала. Лишь мимолетное касание.       Все.       Невербальная беспалочковая магия от телесного контакта?       О таком она не слышала. Никогда.       Нечто смутное, практически бесплотное, скорее даже не догадка, а предчувствие тусклой тенью промелькнуло где-то глубоко и далеко. Дотянуться до него Гермиона не смогла. Не успела.       И оно исчезло.       Вероятно, она читала о чем-то подобном в одной из сотен и тысяч книг. Однако вспомнить, что именно и в какой, не получалось.       Виски начинали ныть. Видимо, в гости пожаловала пока еще не давняя подруга-мигрень, но ее предшественница, головная боль.       Все-таки она очень устала.       Последний раз крутанув в пальцах галлеон, Гермиона зевнула. И решила отдать победу в сегодняшнем споре себе рациональной. Поднялась с дивана, призвала из сумочки флакон и отправилась в спальню. Свет зажигать не стала, побоялась разбудить Гарри.       Плотно задернула полог, шагнула к своей кровати, но внезапно запнулась обо что-то большое и мягкое.       — Черт! — Выронив жалобно звякнувшую склянку и неловко взмахнув руками, Гермиона попыталась удержаться на ногах. Не вышло. Пальцы поймали воздух, и она упала, больно ударившись локтем.       Снова ругнулась, выхватила из кармана джинсов древко.       — Люмос!       Холодное голубоватое сияние выловило из темноты ее постель, опрятно заправленную. Затем вторую. Привычно скомканную.       Пустую.       Свет на острие палочки, дрогнув, едва не погас, и, покрепче сжав рукоятку, Гермиона увела запястье вниз, пока серебряная лужица не залила наконец то, что стало причиной ее саднящих ладоней.       Гарри.       Он раскинулся на полу, подоткнув под себя правую руку и неестественно, будто в припадке, запрокинув назад голову. Глаза глубоко закатились, и вместо радужки цвета бутылочного стекла, под веками виднелась лишь розоватая полоска белка.       — Что за…       На коленях подобравшись поближе, не замечая, как те протестующе заныли в ответ, Гермиона осторожно высвободила вывернутое предплечье и подложила Гарри под затылок подушку с кровати. Прощупав учащенный, но сильный и ровный пульс, не без облегчения выдохнула.       Жив.       И на том спасибо.       Уже схватила его, намереваясь крепко встряхнуть, но вдруг застыла.       Черт!       Черт, черт, черт…       В спальню она не заглядывала с тех пор, как отправила Гарри отдыхать, и как долго он провел вот так, в обмороке, не знала. От очевидной догадки сердце пропустило удар и ухнуло, трусливо прячась, куда-то в пятки.       «Если Темный Лорд почувствует гибель очередного осколка, а после вашего визита в министерство, полагаю, так оно и будет, то в скором времени выяснит, что я тоже был в хранилище».       Снейп говорил о Волдеморте.       Но никто из них не подумал, как смерть одного из крестражей повлияет на того, кто носит внутри два других.       Как и о том, что может произойти, когда он придет в себя.       Если он придет в себя.       Взмахом палочки Гермиона зажгла в спальне все лампы. Излишне яркий, искусственный какой-то свет вызвал очередную вспышку боли над правой бровью и заставил крепко зажмуриться на добрых десять секунд.       — Нокс. — Огонек на деревянном кончике ее древка потух.       И следом еще одно заклинание, зазубренное наизусть.       — Господи… — шепотом, сама того не замечая, Гермиона обратилась к тому, в кого толком не верила.       На протяжении минувших за уходом из Пеннинских гор недель она проверяла Гарри каждую вторую ночь. Впрочем, делала это скорее по привычке, а не по необходимости, потому как власть крестражей угасала. Чернильные кляксы, разумеется, никуда не исчезли, но их щупальца-пиявки истончились. Стали ленивее, бледнее. Осколки будто впали в зимнюю спячку, напрочь позабыв о том, что на дворе цветет весна.       Последний раз она накладывала чары вчера утром, перед Гринготтсом. Тогда Гарри был в полном порядке.       Кто бы мог подумать, что за какие-то неполные сутки все может настолько измениться.       Крестражи очнулись. Ожили. Расцвели уродливым цветком черной плесени.       Словно боясь и за свою судьбу, они снова и снова впивались в отчаянно пульсирующий шар чужой души. Пытаясь насытиться впрок, набраться сил, выпить ее досуха.       Не желая более видеть их, Гермиона чары разорвала. Приложила ладонь к холодному и влажному от пота лбу лучшего друга и, собираясь с мыслями, зажмурилась.       Сейчас она многое на свете отдала бы за возможность посоветоваться сперва со Снейпом.       Не в этот раз, Грейнджер.       Решать тебе.       Внутренний собеседник был, как обычно, прав.       Набрав полную грудь воздуха, она медленно выдохнула.       Вариантов было книззл наплакал. Точнее, всего два. Либо бросить Гарри и бежать, либо приводить его в себя на свой страх и риск. Оставлять без сознания или, и того хуже, погружать в магический сон, смысла не было. В этом она убедилась еще зимой.       Но тогда его душа выглядела лучше, Грейнджер.       Ощутимо лучше.       И опять правильное замечание.       Ему действительно сделалось хуже, а значит, и вероятность встретить вместо так хорошо знакомых зеленых глаз чужие, алые, также существенно возросла.       Игра в рулетку. Вот только две трети ячеек красные.       Гермиона медлила.       Не потому, что боялась. За себя она, как ни странно, не переживала ни капли. Переживала она о том, что будет с другими. С миром, который они с мальчиками пытались спасти.       Судьба Снейпа в случае, если Волдеморт смерть кубка почувствует и рассказ его не примет, была ясна. А с ее гибелью от рук крестражей не останется никого, кто смог бы продолжить охоту на последние осколки.       Все будет кончено. Война будет кончена.       Тьма победит.       Но, с другой стороны, даже сбеги она сегодня, толку от нее, пусть и живой, будет мало. Ведь в теле Гарри по-прежнему прятались два осколка. И их так или иначе предстояло уничтожить.       Сделать это, струсив сейчас, не выйдет. Она ни за что не сможет подобраться к ним так близко, как была.       Ты знаешь, что делать, Грейнджер.       Разумеется, она знала.       — Гарри, пожалуйста, очнись! Пожалуйста! — Крепко схватив, она изо всех сил тряхнула его, с нарастающим под ложечкой ужасом наблюдая, как безвольно, словно у тряпичной куклы, дернулась голова.       Полуприкрытые веки, дрогнув, опустились, напрочь скрывая налитые кровью белки.       Не дыша, не мигая, но убрав ладони с его плеч, Гермиона несколько мучительно долгих секунд всматривалась в серое, будто неживое лицо.       А потом ее испуганные карие глаза встретились наконец с растерянными зелеными.       Действительно зелеными. Не алыми.       Инстинктивно, не колеблясь, она незаметно увела руку с волшебной палочкой за спину.       — Гарри? Гарри, ты меня слышишь?       Часто моргая, он приподнялся на локтях. Но тут же обессиленно откинулся обратно на подушку.       — Черт… Все кружится…       — Что случилось? По… — В горле пересохло напрочь, и пришлось шумно сглотнуть. — Почему ты на полу? Я вернулась в палатку, а ты здесь без сознания… Мерлин…       Отвечать он не торопился. Если вообще расслышал заданные ему вопросы.       Плотно сдвинув к переносице брови, невидящим взглядом уставился в потолок. Словно пытался найти там какую-то подсказку.       Молча.       Готовясь к худшему, Гермиона поудобнее перехватила древко.       Но когда тишина стала почти невыносимой, а нервы ее почти сдали, Гарри осторожно, неспешно сел, спиной прислонившись к ножке кровати. Вытер подолом футболки бисеринками проступившие на лбу капельки пота и проговорил хрипловато, но твердо:       — Кто-то только что уничтожил один из крестражей.