Маяк

      Словно решив разом выплеснуть всю накопившуюся в облаках влагу, с окончанием весны в Дорсет пришли затяжные ливни. Тем утром, что Гермиона вернулась из Хогвартса, ей удалось мельком застать последний солнечный луч на предстоящую неделю, а уже спустя час небо быстро, как по волшебству, заволокло тяжелыми пепельными тучами. Низкими настолько, что, чудилось, будто подпрыгнув, можно было нырнуть пальцами в вату цвета камня на одиноком скалистом островке.       Вода. Вода. Вода.       Она была везде.       Тяжелыми, мутно-синими волнами плескалась в море, холодом лилась с небес, струями стекала по отвесным утесам, раскрашивая их в оттенок отдающего серебром антрацита.       Дожди размыли палитру побережья, но не только ее — некогда четкая грань между ночью и днем поблекла тоже, смазалась до тусклой пелены, что зыбким туманом окутала бухту. Исчезли свет, яркость, звуки. Лишь равномерный, усыпляющий не хуже зелья перестук капель по плотной ткани палатки иногда прерывался раскатами грома, что неизменно следовали за своими подругами молниями.       Гарри смена погоды пришлась не по душе, и уже к исходу первого, раскрашенного исключительно в серые тона дня, он погрузился в какое-то унылое, меланхоличное состояние, покидать которое не собирался. Утренние часы он теперь проводил за книгами, а вечера — за Картой Мародеров. Выглядывая на ней Джинни. Во всяком случае, так он оправдывался перед Гермионой, которая после случившегося с Северусом не верила ни единому его слову. Как ни старалась, как ни хотела, но избавиться от предчувствия надвигающейся беды она не могла.       Ей было страшно. Ужасно, ужасно страшно.       Конечно, она переживала за дорогих ей людей и ранее, а потеряв Рона, удостоверилась окончательно, что смерть — нечто абсолютно реальное. Нечто, способное коснуться каждого. Нечто, от чего не застрахован никто. Ни гибель Сириуса, ни даже Дамблдора так на нее не подействовали. Возможно, дело было в том, что никто из покинувших мир за последние годы не был ей близок по-настоящему.       Но Рон был. Северус теперь тоже. Как и Гарри.       Ей было еще кого терять, а то, чем едва не закончилась ночь в Хогвартсе, показало наглядно, что смерть не только реальна, но и близка. Она была куда ближе, чем Гермионе представлялось.       Время детских игр и захватывающих дух приключений, когда они с мальчиками лазали по запретным этажам да летали на гиппогрифе спасать запертого в башне узника закончилось. Сказки закончились.       Вернее, перестали быть добрыми.       Однако, произошедшее с Роном каким-то совершенно парадоксальным образом не только лишало ее иллюзий, но и дарило их. Дарило веру, что самое страшное уже позади. Она потеряла любимого человека, разве этого недостаточно? Разве может случиться что-то еще?       Уже скоро ей предстояло это выяснить, ну а пока по окну барабанил дождь.       И он был не единственным неприятным событием.       Первым же непогожим днем, когда Гермиона пыталась отсоспаться после проведенной в школе ночи, к ней возвратились кошмары. Она очнулась от них еле-еле, тяжело дыша, с застрявшим в горле криком. Путаясь в сбившемся, липнущем к противно-влажному от пота телу одеяле. Не понимая, утро на дворе или вечер — столь бесцветно-унылым выглядел прямоугольник окна в их с Гарри крошечной спальне.       Она проснулась, она была жива, а вот Северус в этом не успевшем толком схлынуть мороке успокоился в кольце ее рук на полу директорского кабинета уже навечно.       Привычно моргнув, глянув на часы и, следом, на соседнюю постель, Гермиона не попыталась забыться вновь, а, распахнув глаза еще шире, резко села — короткая стрелка едва ступила за восемь, но Гарри в комнате уже не было, и она, отбросив в сторону покрывало, молнией вылетела в гостиную. Молясь, что найдет его там целым и невредимым.       Но сны на то и были снами, что с восходом солнца теряли свою власть.       А Гарри, конечно же, был в полном порядке.       Чуть более хмурый и разбитый, чем обычно, зато донельзя сосредоточенный, он устроился за обеденным столом в компании книг, но услышав ее шумный, откровенно облегченный выдох, отвлекся, удивленно вскинул голову. Застывшая у входа в спальню, взмыленная, как после марафонского забега, Гермиона перепуганно прижала к груди ладонь.       — Ты чего? — растерялся он.       — Ничего, просто… — задыхаясь, пробормотала она и, плюхнувшись на соседний стул, обняла Гарри так крепко, что он сдавленно квакнул ей в ухо. — Мерлин, как я рада, что с тобой все хорошо!       Он не без труда высвободил руки и принялся мягко, неумело поглаживать ее по спине.       — Кошмары? — с пониманием того, кому страхи тоже были не чужды, спросил Гарри.       Гермиона только угукнула куда-то ему в шею, догадываясь, насколько нелепо выглядит со стороны приступ ее внезапной тревоги.       — Прости, — отстраняясь, смущенно улыбнулась она. — Проснулась, меня всю трясет, неясно ничего, тебя рядом нет. Не раздумывая, сразу искать бросилась. А ты чего так рано встал? Тоже привиделось что-то?       — Да нет, гром этот дурацкий. — Поморщившись, Гарри подбородком указал на покрытое жемчужинками дождя окно. — Началось минут сорок назад. Ненавижу такую погоду. А вот ты даже не пошевелилась, спала как убитая. Завидую.       С легким, приглушенным остаточной сонливостью волнением Гермиона отметила, что решение у Северуса в гостях не задерживаться было верным по ряду причин. Обычно Гарри спал долго и крепко, не добудишься, чем помогал хранить ее ночные вылазки на маяк в тайне.       Сегодня же, сам того не ведая, он едва эту тайну не раскрыл.       Ни о чем таком не догадываясь, Гарри, невесело хмыкнув, устало провел по лицу ладонью. За окном сверкнула очередная молния, и он, вздрогнув, довольно жестко выругался.       — Никогда не замечала, что ты так плохо переносишь грозы, — подозрительно сощурилась Гермиона, внимательно рассматривая его, нервного. — Всегда так было?       — Не знаю, — отозвался Гарри и поднялся на ноги.       Он обошел комнату, по очереди задергивая все занавески. Впрочем, учитывая, что роль их исполнял лишь старый полупрозрачный тюль, толку от этого было книзл наплакал.       Вероятно, занимаясь хоть чем-то, лишь бы на месте не сидеть, Гарри надеялся отвлечься. Либо просто не знал, куда деть руки.       — Вроде бы не всегда, — задумчиво протянул он, возвращаясь на кухню. — Ну, любить я их никогда не любил, но чтобы прямо так… Пожалуй, дело еще в этом месте. Тут шумно. Ветер, волны… Иногда вообще мерещится, что скалы во-вот рассыплются по камешку и рухнут. В Хогвартсе было проще — полог на кровати закрыл, и все.       — Можем повесить шторы поплотнее, — предложила Гермиона. — Хочешь? Думаю, смогу их трансфигурировать, ну или поищу в сумке что-нибудь более-менее подходящее.       — А толку-то? — Опустившись на стул рядом, Гарри угрюмо покосился на вскинувшийся под очередным порывом стылого ветра полог. — Вся палатка ходуном ходит. Чертовы занавески как мертвому припарка.       Гермиона нахмурилась.       Она грозы, наоборот, любила, и все никак не могла припомнить, чтобы Гарри ранее непогоды сторонился. В Шотландии ведь лило, не переставая, всю осень. Весну, кстати, тоже. Мерлин, да на третьем курсе во время одного из матчей по квиддичу штормило так, что ей пришлось наложить Водоотталкивающие ему на очки, но он все равно летал до последнего, пока с метлы не свалился. За что, надо отметить, стоило благодарить дементоров, а вовсе не гром с молниями. Те были Гарри нипочем.       Казалось бы, в нелюбви к переменчивой погоде, как и к определенным временам года, еде или напиткам, нет ничего необычного. Гермиона, к примеру, ненавидела жару, хотя, проведя во Франции лето, признавала, что вполне могла вытерпеть ее на море, где превращалась в разомлевшую, апатичную, но одновременно и невероятно счастливую версию самой себя.       Если задуматься, то и ее вкусы были иногда довольно гибкими, поддавались влиянию друзей и родителей, окружения в целом или, особенно часто, непостоянного расположения духа. Это воспринималось ею как нечто совершенно нормальное, однако даже мельчайшие перемены в настроении и предпочтениях Гарри почему-то настораживали. Что-то внутри, будь то интуиция, чутье, а может просто взбаламученная ушедшей ночью и пасмурным утром тревожность не давали Гермионе покоя.       Пока она, наблюдая за холодными вспышками в одном из окон, пыталась разобраться в себе да своих предчувствиях, Гарри повисшее в комнате молчание принял за окончательное и, не проронив ни слова, вновь занялся книгами. Поколебавшись, но решив без крайней надобности его не дергать, Гермиона отправилась в душ. Погреться, расслабить каменные мышцы, а заодно написать Северусу. За него после произошедшего в школе она волновалась не меньше.       Спустя полчаса, не получив через монетку ответа, она, намереваясь скоротать ползущее чересчур медленно время, предложила Гарри сыграть в шахматы. Он, как ни странно, отказался, сославшись на слишком увлекшую его книгу. От чая, сэндвичей и своих любимых вафель он отмахнулся тоже, даже не оторвав носа от плотных пергаментных страниц.       Гермиона забеспокоилась чуточку сильнее, но навязываться не стала. Посчитала правильным обождать.       Так и пролетел этот темный, пронизанный лишь яркими всполохами молний день. Гарри из-за стола больше не поднимался. Прерываясь разве что на быстрый перекус или радио, он просидел, спрятавшись за неровной стопкой фолиантов, до самого заката, а затем, потерев покрасневшие глаза, спросил, осталось ли у них еще зелье Сна без сновидений. Гермиона не дала, предложила попробовать пару капель Умиротворяющего Бальзама, как советовал ей когда-то Северус.       Гарри не спорил. Послушно осушив протянутый ему высокий стакан, он скрылся за пологом спальни и довольно быстро задремал. Она же пролежала всю ночь, сложив руки поверх солнечного сплетения и вслушиваясь в его дыхание. Забывшись только под утро, перед самым рассветом, но так и не уснув по-настоящему.       А на следующий день все повторилось по-новой.       Монотонное завывание морского ветра, шум тяжелых, иссиня-черного цвета волн, дробь капель по стенам палатки.       И дождь, дождь, дождь.       Гарри проснулся с восходом солнца, очертаний которого за плотными дымчато-серыми облаками по-прежнему видно не было, и сразу нырнул в чтение. Даже с завтраком своим он расправился споро, без привычного аппетита, в ответ на Гермионины расспросы лишь повторяя, как заведенный, что все в порядке. Она, естественно, ему не верила, а поняв, что разговорами искренности не добьется, принялась, как ей казалось, незаметно поглядывать на него из-за краешка своего фолианта.       Шпион из нее был посредственный, и уже к полудню это неусыпное наблюдение Гарри порядком надоело. Не сумев сосредоточиться на книге, он начал ловить ее за подсматриванием, на что она, притворяясь, будто ничего необычного не происходит, пряталась за обложкой, а спустя пару минут осторожно выглядывала вновь.       Пока ее не поймали с поличным раз в сотый.       — Ну что такое, Гермиона? — раздраженно спросил Гарри, когда она снова скосила к нему глаза.       — Что? Ты о чем? — излишне наигранно удивилась она.       — Ты ведешь себя странно.       — Странно? — переспросила Гермиона.       Вздохнув, Гарри отложил свой томик обложкой вверх. Игры в прятки и хождения вокруг да около ему явно наскучили.       — Да, — кивнул он. — Ты за мной следишь. Я ведь не слепой. Объяснишь, в чем дело?       Она собралась было прикинуться дурочкой, но уловив, как напряглось, непривычно ожесточаясь, ставшее за последние семь лет родным лицо, передумала.       — Я за тебя волнуюсь, — поерзав на месте, нехотя призналась Гермиона. Быть честной и нечестной одновременно ощущалось сложнее, чем врать напропалую. Это было как вести каяк по бурному горному течению, избегая неразличимых под водой острых камней. Мало контроля, много удачи. — Ты второй день сам не свой. Не припомню, чтобы раньше дожди выбивали тебя из колеи.       — И что? — равнодушно пожал плечами Гарри. — Почему это тебя так напрягает? Раньше не выбивали, теперь выбивают. Ты тоже изменилась, знаешь ли.       — В чем? — насторожилась она.       — Да во многом. Шуточки у тебя иногда странные. И такой подозрительной ты никогда не была.       — Это другое, — стараясь звучать не испуганно, а твердо, возразила Гермиона.       От того, что прежде не особо внимательный Гарри умудрился подметить столь многое сделалось откровенно не по себе.       — Другое? — вскинул брови Гарри. — И почему же?       — Подозрительность для военного времени вполне нормальна, а…       Договорить он ей не дал.       — Так же, как совершенно нормально не любить дождь, — отрезал Гарри. — На случай, если ты забыла, в тот чертов день, когда ушел Рон, тоже лил чертов дождь.       Ругаться через слово обернулось одной из его новых, вызывавших оправданную тревогу привычек. Безотчетно от такой грубости морщась, Гермиона вознамерилась было вставить свои три сикля, но Гарри вновь не позволил.       — Пожалуйста, прекрати, — заговорил он еще громче, чеканя каждое слово. Совсем немного не дотягивая до крика. — Я не в настроении спорить и всего лишь хочу спокойно почитать. Меня это действительно отвлекает. Дает видимость хоть какой-то занятости, ведь тот факт, что за последние шесть месяцев я не сделал ничего полезного, ужасно, да нет, просто чертовски раздражает. Неужели тебе так сложно оставить меня на какое-то время в покое? Разве я так много прошу?       Гермиона молчала. Она никогда не отличалась способностью смотреть на вещи чужими глазами, однако сказанное Гарри ей все же откликнулось. Для нее минувшие полгода были, пожалуй, самыми насыщенными в жизни, и передышкам между вылазками, стычками, да походами она была рада. Гарри же, в отличие от нее, действительно безвылазно сидел в палатке. Пока они с Северусом пробирались в Гринготтс, расправлялись с Пожирателями и исследовали Проклятые Горы, он неделями корпел над книгами. Все.       Ей такое затяжное бездействие, скорее всего, тоже далось бы трудно.       — Нет, — пробормотала она. И опять ложь. Теперь хоть и абсолютная, но оттого не менее легкая. — Не сложно. Прости. Больше надоедать тебе не буду.       — Вот и хорошо, — подытожил Гарри. — Спасибо.       Впрочем, пообещать оказалось проще, чем обещанное исполнить, и к вечеру, получив наконец от Снейпа короткое сообщение, велевшее сидеть спокойно и силы попусту не тратить, Гермиона неосознанно вернулась к слежке.       А к закату они с Гарри впервые за долгое время разругались вдрызг. Когда она в, по ее словам, второй, а по его — в пятый раз предложила сыграть в шахматы, он внезапно вспылил.       — Гермиона, ну что тебе от меня надо? — всплеснул руками Гарри.       — Я просто хотела…       — Ну чего ты хотела?! — оборвал ее он. — Ты от меня ни на шаг не отходишь! Я же попросил покоя. Достала, честное слово!       Его книга, шелестнув на прощание страницами, отлетела к краю стола.       — А меня достало, что ты постоянно врешь! — огрызнулась Гермиона. Застыв напротив, по другую сторону беспорядочно заваленной пергаментами, фолиантами и скомканными клочками заметок столешницы, она сжимала коробку с черно-белыми фигурками, которую выудила из шкафа чуть меньше минуты назад. Сжимала сильно, до побелевших костяшек и влажных отпечатков пальцев на вытертом дереве. — Талдычишь, что все в порядке, но это не так. Я…       — Это так! — рявкнул Гарри настолько зло, что она отпрянула. За почти семь лет он никогда на нее не кричал. Никогда. — Мерлин! Да я просто ненавижу чертовы грозы! Я уже говорил. Сто раз говорил. Вторые сутки льет как из ведра, еще немного, и эту чертову палатку смоет в море вместе с нами. Мы торчим здесь, в этой чертовой бухте, как в каком-то бункере! Не знаем, что происходит снаружи, не продвигаемся в поисках ни на шаг…       — Но мы ведь стараемся, читаем… — запоздало понимая, что с надзором переборщила, попыталась было все сгладить Гермиона.       Безуспешно, естественно. Гарри уже унесло.       — Читаем? Серьезно? — фыркнул он и снова повысил голос, окончательно ее заглушая. — Да мы роемся в книгах несколько месяцев, и ничего! Мы не знаем, где крестражи, что они из себя представляют и как защищены. Не знаем, что происходит вокруг, живы ли наши близкие, и осталась ли от Хогвартса хотя бы пара кирпичей…       — По радио…       — Чертово радио которую неделю передает одни пустышки! — заорал он. — Только спискам погибших можно еще верить, и то не факт. Разве ты не замечаешь? Не замечаешь, что давным-давно нет хороших новостей? Никаких нет. Мерлин, да они по ту сторону ни малейшего представления не имеют, что делать. При условии, что от Ордена в принципе осталось хоть что-то, толку от них ноль. Мы с тобой единственные, кто посвящен во все, но, думаю, Дамблдор поставил не на тех. Мы облажались, Гермиона. Пора это признать.       Она с ним согласна не была, но ведь и известно ей было куда больше.       — Погоди… — завела Гермиона, заходя на действительно тонкий лед. Вразумить Гарри, не открывая ему правды, было практически невыполнимой задачей, но, возможно, стоп-краном сработает напоминание, что они не одни. — Ты же сам говорил, что предыдущий крестраж уничтожил кто-то другой. Значит, мы не единственные. Не единственные, кто борется.       — Не думаю, — бросил он и принялся нервно постукивать пальцами по обложке своей книги.       Прижимая к груди коробку с шахматами, Гермиона вновь ступила ближе и, склонившись над столешницей, заглянула Гарри в глаза.       — Почему? — с пока еще необъяснимой опаской уточнила она. — Что ты хочешь сказать? Ты же рас…       — Я хочу сказать, что, черт подери, никто ничего не уничтожал! — перебил ее он. — Это наверняка была ловушка, как тогда, с Сириусом!       Резко, до сухого деревянного скрипа откинувшись на спинку стула, Гарри затих, а она, похолодев, застыла, как быть не зная, ведь в его выводах, пусть и импульсивных, было больше правды, чем хотелось бы. Да, их с Северусом будни скучными и однообразными назвать было сложно, однако похвастаться длинным перечнем достижений они тоже не могли. Кубок и вычеркнутая из списка подозреваемых Албания. Со вторым Гарри похоже справился сам, даже палатки не покидая, так что вряд ли это знание было ценным настолько, чтобы окрестить вылазку в Проклятые горы успешной.       А если он был прав? Если Темный Лорд действительно перепрятал оставшийся осколок своей души?       Тогда и зацепки Дамблдора становились бесполезными.       Диадема, при условии, что вместилищем вообще была она, могла покоиться в любом уголке земного шара. От вершины Эвереста до дна Марианской впадины.       Но не это напугало ее до бегущих по спине мурашек. Страшно Гермионе сделалось вовсе не из-за осознания возможности затяжных поисков. С наличием в списке допустимых исходов данного варианта развития событий она в какой-то степени смирилась уже давно.       Страшно ей было из-за упомянутого Гарри в самом конце.       Ловушка.       Ведь в ту саму ловушку, которую он привел примером, в натянутые в Отделе Тайн силки, они попали из-за его с Волдемортом связи.       — Как тогда? — шепотом повторила Гермиона. — Как на пятом? Но тогда виной всему была…       — Мерлин, да нет же! — раздраженно цокнул языком Гарри. — Ни кошмаров, ни единения с ним нет, сто раз уже говорил. Просто спустя время мне начинает казаться, что я выдал желаемое за действительное. Принял обычный сон за нечто реальное.       — Гарри, — начала она старательно медленно, взвешивая каждое слово. — профессор Дамблдор долго искал осколки, прежде чем напал на след кольца с кулоном. Раз он не смог выследить этот крестраж, то чего ты ждешь от нас? Что мы закончим войну за полгода? Нам лишь нужно время…       Как бы тщательно она ни выстраивала фразы, как бы ни осторожничала, сегодня Гарри был не только вспыльчивым, но и непривычно внимательным. Если раньше он пропускал мимо ушей добрую половину ею сказанного, то сейчас слышал даже спрятанное между строк.       Включая то, чего там и быть не было.       — Время? — колюче ухмыльнулся он. — Будем читать библиотечные книжки годами, пока Волдеморт с Пожирателями не перебьют всех грязнокровок?       Гермиону будто под дых ударили.       Грязнокровки.       Она не помнила, чтобы хоть один из ее мальчиков называл так маглорожденных. Наоборот, это слово претило им даже больше, чем ей, выросшей в мире без магии. Звякнув, оно очередной монеткой упало в копилку, где уже покоилось странное, дерганое поведение Гарри, его внезапная нелюбовь к грозам и несдержанность в выражениях.       Гермиона хотела бы оставаться спокойной, невозмутимой, но получалось все хуже.       — Гарри… — жалобно позвала она каким-то сипловатым, севшим голосом. Словно на морозе простыла. — Я все понимаю, правда, но что еще нам остается? Что ты предлагаешь делать?       — Да что угодно! — с досадой воскликнул он. — Например, отправиться в Хогвартс и обыскать там все от чертовых слизеринских подземелий до верхушки Астрономической Башни!       — Это ведь… — ошеломленно ахнула Гермиона. — Это ведь глупо! Опасно. Ты не можешь… Не можешь так собой рисковать! Пожалуйста, успокойся! — взмолилась она.       — Мерлин, да я и пытаюсь! — холодно и одновременно как-то истерично рассмеялся Гарри. — Успокоиться, не обращать внимания на то, что изменить не в состоянии, занять голову чем-нибудь полезным, но благодаря тебе, такой до тошноты заботливой, не получается! Вроде вот только забудусь, а ты тут как тут! Тебе вообще знакомо такое понятие, как личное пространство? Знаешь, наверное, зря мы зимой в одну спальню перебрались. Надо было оставить все как есть, тогда ты по крайней мере отлипла бы от меня по ночам, а не лазала бы втихаря в мою кровать!       Гермиона отступила назад.       У них, конечно, случались размолвки, как и у всех небезразличных друг другу людей, но ссор, настоящих ссор, не было. Она ругалась с Роном. Из-за Коросты, из-за Лаванды, да много из-за чего. Гарри с Роном ругался тоже. Часто. Правда почти всегда по мелочам и ненадолго. Лишь однажды, на четвертом курсе, склоки их затянулись. Тогда она буквально разрывалась между ними двумя.       Но они, Гарри и Гермиона, они не ругались. Даже в начале этого сложного для обоих года их разлад продлился недолго. Да и дело было в крестраже, а не…       В горле пересохло, загорчило, и она сглотнула.       Крестраж.       Глубоко втянув в легкие воздух, Гермиона снова шагнула ближе, не выпуская шахматы из взмокших до скользкого рук. Боясь теперь уже не странных перемен и их пока туманных последствий, а чего-то вполне настоящего, четкого. Того, что именно поведал о Гарри Снейп.       — Я… я хотела быть рядом… — взялась оправдываться она. — Только поэтому осталась с тобой ночью. Ты же сам попросил…       — И жалею, черт подери! — поморщился Гарри. — Тебя стало слишком много. Оставь меня, наконец, одного!       Тяжело, надсадно дыша, кулаками упираясь о потертую деревянную столешницу, он встал на ноги и, словно намереваясь ее спугнуть, неторопливо подался вперед. Глаза цвета бутылочного стекла потемнели, налились кровью и какой-то тусклой, болотной зеленью.       Что бы ни было причиной их ссоры: его настроение или ее несдержанность, изменить Гермиона уже ничего не могла.       Он просто не стал бы ее слушать.       — Хорошо, Гарри. Как тебе будет угодно, — бесцветно проговорила она и отправилась в спальню.       Но не легла, сжавшись калачиком, как ужасно хотелось, а прямо так, вместе с бельем свернула рулоном матрас и, по-магловски обхватив его руками, перенесла во вторую комнату, которая вот уже почти полгода оставалась запертой.       Чуть больше их с Гарри общей, она выглядела сейчас какой-то голой, неуютной. Брошенной. Именно в ней вплоть до ухода Рона жили мальчики, а потом, спустя две или три очень тихих ночи вдвоем, Гарри пришел к Гермионе сам. Она тогда вроде бы ничего не сказала, только молча помогла перетащить кровать. В то время они вообще мало разговаривали, вспомнилось ей сейчас. Дежурили по очереди, вечерами слушали радио. Ночами она часто плакала, а он явно не знал, как себя с ней вести, что делать с ее слезами. Да и что делать дальше — тоже.       Как бы странно это ни звучало, но с появлением в их жизни Северуса, хоть для Гарри и невидимого, формально несуществующего, дружба их значительно окрепла.       Расправляя подрагивающими ладонями одеяло, Гермиона грустно хмыкнула — Снейп свою непроизвольно положительную роль в судьбе младшего Поттера вряд ли оценил бы по достоинству.       Приготовив постель, Гермиона опустилась на краешек кровати и повертела в пальцах золотую монетку. Стрелки на часах гуляли около одиннадцати, до встречи с Северусом оставалось недолго, и она, решив ничего ему не писать, не беспокоить зазря, спрятала галлеон в карман.       После чего принялась ждать.       Ждать и думать.       Сейчас, сидя одна в давно опустевшей комнате, Гермиона понимала, что знатно перестаралась. Случившееся с Северусом никак ее не отпускало, Гарри вел себя откровенно подозрительно, а она опять мучилась то очередными кошмарами, то бессонницей. Все это отдавало каким-то дежавю, и ей вспомнилась вдруг та давняя ночь, еще до Албании, когда она, загнав себя далеко не в первые, накричала на Снейпа на маяке.       Прикрыв веки, Гермиона устало помассировала виски. За месяцы войны она не единожды уже шла на поводу у своих чувств. Ничем хорошим такая ее экспрессивность не заканчивалась.       И все же с Гарри определенно что-то происходило. Что-то неправильное. Не могла их ссора быть результатом одной лишь ее ошибки. Слишком внезапно они разругались, слишком походил он на самого себя в дни после смерти Рона и вылазки к Ксенофилиусу.       Нет. Он определенно был не в порядке.       Спустя минут пятьдесят Гермиона, прокрутив в голове сегодняшний день многократно, до ряби в глазах, и заново накрутив себя, высунула из спальни нос. На кухне было уже пусто. Только початый флакон Умиротворяющего бальзама одиноко мерцал отблесками свечей среди неровных книжных стопок да скомканных листов пергамента.       Дождь лил стеной, и помня недавние нравоучения Северуса, мокнуть к морю она не пошла. Нарезая вокруг дивана круги, ждала его в палатке, но откинула пошире полог, чтобы он смог ее увидеть, а на комнату Гарри, который, слава Мерлину, крепко спал, наложила Защиту.       Снейп аппарировал к краю бухты без четверти час, когда Гермиона была уже опасно близка к тому, чтобы возвратиться к своей детской привычке грызть ногти. Ее взвинченное настроение он, естественно, уловил еще с порога, она же, ощутив скользнувшую мимо волну его магии, нервно хмыкнула, отметив, что Гарри защищен теперь не хуже нижних этажей Гринготтса.       — Что случилось? — Следом за возникшим из ниоткуда голосом, показался и сам Снейп.       — Гарри… он… — Гермиона вцепилась в подол своей футболки и скрутила ткань в тугой жгут. — Мы поругались. Сильно. Он странный… будто не в себе. Знаешь, он ведет себя как тогда, в начале года, когда… когда крестражи… Выслушивать ее спутанный лепет до конца Северус не стал.       — Поттер спит?       — Да.       — Под зельем? — уточнил он.       — Да, — кивнула Гермиона и жестом указала на ополовиненную склянку. — Выпил Умиротворяющий бальзам, не знаю, правда, сколько.       — Идем.       Коснувшись рукава сюртука кончиком палочки, Снейп вновь бесследно растворился в воздухе, а она, излишне резко взмахнув своим древком, сняла чары со спальни.       Плечом к плечу нависнув над мирно посапывающим Гарри, они проверили его привычным набором заклинаний, не показавших, впрочем, ничего нового или необычного. Физически он был в полном порядке, а крестражи, хоть и облепили его душу жирными черными пиявками, но проникнуть в нее не пытались. Либо делали свое темное дело незаметно настолько, что магия не могла пока ничего отобразить.       Однако Гермионе этого оказалось недостаточно, и когда слабое голубое свечение диагностической вязи погасло, в голову ей пришла идея получше.       — Загляни в его разум, — привстав на цыпочках, шепнула она в невидимому Северусу.       — Не думаю, что это хорошая идея, — скептично отозвался он.       — Почему?       — Насильственное проникновение в чужое сознание может иметь неблагоприятные последствия, — пояснил Снейп совсем тихо, едва слышно, так что ей пришлось прижаться к нему вплотную, лишь бы не упустить ни слова. — Вспомни, чем закончилось подобное для Родольфуса.       — Я не прошу рыться в его мыслях. Просто… Пожалуйста, проверь аккуратно, — настаивала на своем Гермиона. — Пощупай без нажима. Ты наверняка быстро все найдешь. Оно должно быть на поверхности. С Гарри что-то не так. Я уверена.       Северус с ответом не торопился, и она, не видя выражения его лица, не зная, почему он тянет, почему колеблется, вновь принялась перебирать пальцами подол футболки.       — Ладно, — согласился наконец Снейп, а спустя несколько минут тревожного неведения, его неразличимая для глаз рука подхватила Гермиону под локоть, сжимая сильно, почти болезненно. — На маяк, — скомандовал он резко и как-то колюче. Надо поговорить.       Чтобы нафантазировать себе самого страшного и ужасного, ведь хорошие новости, в отличие от плохих, откладывать смысла не было, Гермионе хватило дюжины-другой шагов до края бухты и пары лестничных ступенек. Так что, когда Северус, первым поднявшись наверх, зажег камин и к ней развернулся, она ожидала от него всего, чего угодно. Недоумения, задумчивости, даже, возможно, свойственного ему лишь изредка сожаления.       Чего угодно, но не плохо скрываемого раздражения.       — Гермиона, ты в своем уме? — вкрадчиво поинтересовался Снейп.       — Что? — застыв столбом, растерялась она. — В смысле?       — Я спрашиваю, не рехнулась ли ты часом, — уже не елейно, а зло, негодования не пряча, выплюнул он. — Решила Поттеру с очевидными выводами помочь, раз он сам пока не догадался? Еще бы на лбу написала, что внутри у него парочка крестражей поселилась. Впрочем, не уверен, что он умеет читать, так что и твой подход к делу имеет определенные преимущества.       Давно исчезнувшая его по отношению к ней грубость, возвратившись так внезапно, хлестнула по щеке звонкой, отрезвляющей оплеухой, и Гермиона начала догадываться, что именно послужило ей причиной. Кажется, все было куда проще, чем она предполагала.       Лучше и хуже одновременно.       Она шагнула ближе, но Снейп, ее к себе не подпуская, отшатнулся и, рывком стянув мантию, отбросил на спинку кресла. Та пролетела мимо, осела на полу кучкой черной ткани, этим промахом совершенно отчетливо давая Гермионе понять, что она не ошиблась. Вернее, ошиблась и по-крупному.       С Гарри все было в порядке.       С ней — нет.       Пока она переминалась с ноги на ногу, надеясь, что не успела наломать дров на собственный погребальный костер, Северус, с прямой, как древко Чистомета, спиной отошел к камину и, скрестив на груди руки, не мигая уставился в оранжевые всполохи пламени.       — Твой дружок в норме, — процедил он, на Гермиону не смотря. Явно борясь с желанием запихнуть ее в алые угли целиком. — Ты ему просто надоела. Ужасно. До черта. Уймись наконец и оставь его в покое. Зачем ты ходишь за ним по пятам? Зачем следишь? Что ты надеешься увидеть? Неужели ты не понимаешь, что твое поведение даже слепого насторожит, а Поттер, хоть и носит очки, но периодически все-таки пользуется глазами по назначению. Твоим главным и единственным заданием было за ним следить. Держать в узде. Однако вместо этого ты довела его настолько, что теперь он собирается обыскивать чертову школу! — Северус прикрыл веки и устало выдохнул: — Мерлин, какой же ты иногда еще ребенок.       Гермиона слушала молча, виновато потупившись, но последнее заставило ее возмущенно вскинуть подбородок.       — Ребенок? — громко фыркнула она, неосознанно вывод Снейпа подтверждая. — Серьезно? Мы снова к этому вернулись?       — Да, Гермиона, — холодно подтвердил Северус. — Я предельно серьезен. Сейчас ты ведешь себя как бестолковый, несносный и неуправляемый ребенок.       Он опустил голову, как-то изможденно сгорбился и, будто восстанавливая утраченное равновесие, оперся ладонями о неровный кирпичный козырек.       — Не понимаю, черт возьми, на что вообще рассчитывал Альбус, — добавил Снейп гораздо тише, говоря уже не с ней, а с самим собой. — Удивлен, что вы трое продержались так долго с вашим-то свойственным всем без исключения сопливым подросткам нестабильным эмоциональным фоном.       Гермиону все это буквально расщепило надвое.       Одна ее часть, та, что считала себя разумной, настойчиво советовала промолчать, а еще лучше извиниться и спросить, может ли содеянное исправить. Эта Гермиона понимала, что раз Гарри в порядке, то виной случившемуся сегодня была она одна. Не крестражи, не слияние с ними, и даже не непогода. Она, пусть и нехотя, но признавала, что ей и впрямь очень долго везло. Что скрывать все, с ней происходящее, удавалось просто чудом. Ее вспышки то гнева, то отчаяния, слезы, истерики, бессонницу. Она срывалась на Северусе, изводила его и саму себя, но Гарри каким-то, зачастую поистине волшебным образом умудрялась в свое болото не затягивать. Это было удачей, но ведь удача бесконечной не бывает.       Эта ее половина понимала, что сегодня перегнула палку. Что едва не испортила все то, ради чего сама боролась.       И что временами действительно вела себя незрело.       Но голову пеплом посыпала лишь одна ее часть, в то время как другая, наоборот, закипала.       На этот раз слепой огонь оказался сильнее разума.       — Ну прости, что переживаю! — всплеснула руками Гермиона. — Вот и цена твоему «меня все в тебе устраивает»! Ничерта тебя во мне не устраивает! Тебе волноваться не за кого, это я прекрасно помню, но не смей называть ребенком меня только потому, что я боюсь за тех, кого люблю!       Едва лишь начав, не вывалив и доли того, от чего освободиться намеревалась, она вдруг осеклась. Чувствуя, как, словно попав под проливной дождь, догорает блеклыми искрами ее запал.       Понимая, что сказала сейчас что-то в корне неправильное.       — Я имела в виду Гарри, — сорвалось с ее губ быстрее молнии.       Еще одна ошибка, будто предыдущих было недостаточно.       — Конечно, — с притворной иронией протянул Снейп, от созерцания огня не отвлекаясь. — Кого же еще.       Он по-прежнему стоял к ней боком, и Гермиона, потрясенная тем, как, нет, куда, все обернулось, уставилась на его подсвеченный красноватыми бликами профиль. Сердце отбивало по ребрам чечетку.       Что, черт возьми, это было, Грейнджер?       Она понятия не имела.       Естественно, она говорила о Гарри. О чем-то другом, о ком-то другом даже думать было рано.       Но почему тогда, сбившись, запнулась на полпути? Почему не высказала все, что собиралась?       И почему ответ Северуса так неприятно кольнул где-то чуть ниже левой ключицы?       Отдаляясь от самой себя, от всего, что натворила, Гермиона отступила назад. Шаг и еще шаг, и еще, еще, пока не уткнулась икрами в мягкие подушки софы. Теряясь, она сжала виски, выжимая, выталкивая, выдавливая из мыслей все несвоевременное, неправильное и неуместное.       Осознавая окончательно, насколько опасна для них всех была ее неспособность держать себя в руках. Насколько рискует она теми, о ком так безгранично переживает.       — Ты прав… — прошептала она. — Мерлин, ты прав, отнекиваться не буду. Я идиотка…       Колени подогнулись, и Гермиона мешком рухнула на диван.       — Я ужасно испугалась случившегося с тобой, мне снова начали сниться кошмары, а Гарри так странно себя вел последние два дня… Его вспыльчивость, ругань и эта внезапная нелюбовь к грозам… Раньше ведь такого не было… — запинаясь через слово, тараторила она. Не оправдываясь даже, скорее неумело извиняясь. — Он никогда не боялся гроз…       Снейп слегка повел головой, будто прислушивался, но Гермиона, слепо таращась в никуда, этого не увидела.       — Страх буквально выключает мне разум, — призналась она. — Сейчас я смотрю на себя со стороны и думаю, ну какая же я дура. А в моменте не замечаю даже… я… я словно теряю сама себя и подолгу не могу потом найти.       Стало тихо. На ее вкус, пожалуй, слишком.       Северус пусть и не перебивал ее, не отчитывал, но злился, и злился сильно. Гермиона кожей ощущала исходящие от него волны гнева.       Тому, что сам он тоже иногда закипал быстрее магловского чайника, она не единожды становилась свидетельницей еще в школе. В Больничном крыле, в конце третьего курса, Снейп и вовсе испугал ее до полусмерти. Тогда на какую-то долю секунды ей даже померещилось, что он Гарри придушит, и ни Дамблдор, ни Фадж, ни, уж тем более, Мадам Помфри не сумеют его удержать. Возможно, именно поэтому Северусу было так сложно уживаться с ее импульсивностью, ведь и ему она была не чужда. Пусть он и утверждал обратное, обосновывая собственные срывы последствиями окклюменции.       Однако сейчас у него определенно были причины и на недовольство, и на разочарование, и даже на ярость вплоть до бешенства. Он тоже срывался, да, но под удар их дело не ставил.       Чего нельзя было сказать о ней.       Через силу, потому как на плечи давило нечто невидимое, но вполне реальное, Гермиона выпрямилась, подняла голову и, разглядывая бездвижную фигуру на фоне камина, почувствовала, как сердце ее ухнуло в пятки.       Она уже знала, что испортила сегодня немало.       Теперь же боялась, что разрушила все.       — Как ты справляешься? — тускло спросила она. — Как не поддаешься всей этой панике? Или тебе и правда совершенно безразлично то, что может с нами произойти?       — Я не единожды говорил тебе, как, — не оборачиваясь, процедил сквозь зубы Северус. — Ставь щиты.       Обсуждать свои страхи он очевидно не желал, понять хотя бы это Гермионе ума хватило.       — Я так толком и не научилась… — вздохнула она, на дальнейших ответах не настаивая.       — Значит пора научиться, Гермиона, — не стал щадить ее Снейп. — Ищи иные способы, раз держать свои деструктивные эмоции в узде тебе не под силу. Ты не глупа и должна понимать риски, сопутствующие подобному, абсолютно неразумному поведению.       Судя по тону голоса, что вновь звучал ровно, апогей его по отношению к ней злости остался позади, перешел в равномерное плато стойкого раздражения. Впрочем, это вовсе не значило, что буря миновала. Слишком сильным оставался ветер, что шатал их хлипкий подвесной мостик.       Гермиона понуро разглядывала сложенные лодочкой на коленях ладони. Сейчас, когда первая, непредсказуемая, почти стихийная волна страха отхлынула весенним паводком, место его заняла усталость. Но уже не от случившегося за день, не от ссор, размолвок и криков.       А от самой себя.       Как же вымотало ее за последние месяцы это гадкое послевкусие, что приступало на языке вслед за потерей контроля. Как утомляло то, насколько глухо делалось внутри, едва удалялось обратно в свой угол то безудержное, что брало над ней верх. Волнение, неприязнь, предубеждение, неважно.       Такие переживания, вне зависимости от их истоков, были главной ее слабостью. Именно они истощали ее силы, именно они раз за разом оставляли ее опустошенной. Сухим глиняным кувшином с испещренным трещинами дном. Внешне целым, но на деле не способным удержать в себе воду дольше, чем на минуту.       Да, она бывала разной. Плачущей, кричащей, потерянной. Но итог был всегда одинаков.       Ничего.       Даже легче не становилось, скорее наоборот.       Каждый раз, отходя от очередной вспышки, она не просто слабла. Она терялась, сидела на коленях рядом с упавшей на пол, разлетевшейся вдребезги фарфоровой чашкой, что обратилась даже не осколками, а мелким белым крошевом. Таким, которое не спасти даже чарами. Безуспешно пытаясь все наладить, Гермиона корпела над ним часами, днями, неделями. Понимая, что проще выбросить, чем починить, она кое-как латала то, что спасти было нельзя, а спустя время рассыпалась на части вновь. Снова и снова заходя на очередной круг, уже на старте зная, каким будет финиш.       Но раньше она ведь умела быть и сильной. Собранной. Спокойной. В их с мальчиками трио именно Гермиона сохраняла голову холодной в самых непростых ситуациях.       Так как она умудрилась растерять все, что умела годами, меньше, чем за шесть месяцев? Когда стала настолько уязвимой?       Ответа у нее не было. Вероятно, перемены эти были настолько плавными, что воплотились в жизнь незаметно. Однако именно они, вернее их болезненное, стоившее ей крайне дорого осознание, помогло Гермионе ощутить все несколько иначе. Сейчас она странным образом чувствовала себя вовсе не слабой и разбитой, а наоборот, сильной.       Сильной ровно настолько, чтобы утраченное возвратить.       — Ты мне поможешь? Пожалуйста, — попросила она, не уверенная, слышит ли ее Снейп. Слушает ли. — Понимаю, у тебя полно других дел, но я буду очень стараться. Обещаю. Мы можем тренироваться в час перед рассветом, обсудив сперва прочитанное за ночь. После занятий мне, скорее всего, будет не очень хорошо, следовательно, так будет продуктивнее. — Гермиона помолчала и, не получив ни согласия, ни отказа, продолжила: — Прости меня, пожалуйста. Знаю, со мной бывает очень сложно, хотя сложностей сейчас и так предостаточно. Прости и спасибо за терпение. На твоем месте я бы себя, наверное, придушила. Понимаю, что слов недостаточно, ими ничего уже не изменить, но мне действительно ужасно жаль, Северус. Я сделаю все, чтобы подобное не повторилось. Никогда.       Должно быть, именно та взвешенная осмысленность, с которой Гермиона говорила, и помогла ей до Снейпа достучаться. Она винила себя, что было ожидаемо, но делала это с несвойственной ей вдумчивостью. Не всхлипывала, не плакала, не заламывала рук. Терпеливо ждала вердикта, и Северус, помедлив, наконец к ней повернулся, упираясь лопатками в неровную каменную стену. Рассматривая ее молча, откровенно изучающе. Удостоверяясь в серьезности озвученных намерений, наверное.       Либо выжидая, не взорвется ли она снова.       Да, Снейп к ее вспышкам действительно привык, как привыкают к чему-то обременяющему, но надоедливому и неизбежному. Гермиона же выбрала себе цель от вспышек этих избавиться. Во что бы ни стало.       А она очень хорошо умела добиваться того, чего хочет.       Несколько долгих минут тишины, и короткий кивок.       Так они возобновили уроки окклюменции. На этот раз успешные.

***

      В бухту Гермиона вернулась с рассветом, морщась от пока еще терпимого, но неумолимо нарастающего давления в висках. Ужасно хотелось разбудить Гарри, положить начало примирению и с ним, однако этот безрассудный порыв она быстро заглушила, на цыпочках пересекла гостиную и беззвучно закрылась в своей маленькой спальне.       Пара дней тишины, полагала Гермиона, пойдут Гарри на пользу. Впрочем, вскоре выяснилось, что требуемый им покой оказался необходим ей куда острее — первое занятие окклюменцией завершилось головной болью, второе же привело к такой силы приступу мигрени, что блеклый от дождей и гроз мир к рассвету скрасился ярко-алыми, прожигавшими веки насквозь кометами.       Гермиона предпочла бы сохранить серость.       Наутро она честно призналась Гарри, что кошмарно себя чувствует. Он только кивнул, не проронив ни слова да и не заинтересовавшись особо, правда косился на нее все-таки настороженно, в то время как она, прикрыв глаза и уткнувшись лбом в книгу, разминала пальцами каменную шею. Этого его, как позже обнаружилось, показного равнодушия хватило ненадолго — когда Гермиона, понимая, что обед в желудке не удержит, прижав ко рту ладонь, метнулась в ванную, Гарри переполошился не на шутку, и просидел под дверью со стаканом воды да флаконом Противорвотного не менее получаса.       Гермиона свалила все на непогоду, магнитные бури и атмосферное давление, набросав сверху парочку мудреных магловских словечек. Гарри вроде поверил, а она, решив, что так ему будет спокойнее улеглась не в своей спальне, а на диване. Оставаясь в его поле зрения.       Надеясь, что к ночи, к назначенной Северусом встрече, ей полегчает, ведь рядом с ним ей требовались силы.       Снейп до сих пор на нее злился и, явно наказывая за глупость, поблажек не делал. А Гермиона и не просила. Однако, увидев третьей ночью ее, зеленую, еле стоящую на ногах, у края бухты, уроки он все-таки приостановил. Будто позабыв ненадолго, что вообще-то сердится, бережно взял ее под руку и отвел в спальню, где под вялые сопротивления напоил целой пинтой зелий.       После чего разжевал все неожиданно подробно и терпеливо.       Пояснил, что разум ее, пережив первую волну нагрузок, таким образом приходит в себя. Как мышцы, что ноют лишь первую пару суток. Заверял, что дальше будет значительно легче, велел не волноваться, отдыхать и сообщить ему, когда мигрень уйдет.       Гермиона, хоть и заскучала по нему еще до того, как Северус покинул лагерь, но послушалась. Она обещала стараться, новых ошибок не совершать, и она старалась.       А он просидел с ней, пока она не задремала.       Спустя дня два раскаленный обруч, что сдавливал ей череп, действительно остыл. Ослабнув, он оставил лишь неприятный отпечаток на лбу. С ним можно было жить, с ним можно было работать, и Гермиона тут же, не вылезая из кровати, написала Северусу, после чего отправилась попытать удачу на кухне.       — Гарри? — позвала она, встав по другую сторону заваленного пергаментами стола. — Мы можем поговорить, пожалуйста? Необязательно прямо сейчас, хотя сегодня было бы здорово.       Утро снова выдалось пасмурным, но дробь дождевых капель по крыше палатки приостановилось, даря такие редкие и оттого особенно ценные моменты тишины.       — Прогуляемся к морю? — предложил Гарри, бросив короткий взгляд на серое стекло окна.       Гермиона слабо улыбнулась.       — С удовольствием.       К кромке воды они шли бок о бок. Молча. Вслушиваясь в шорох гальки да тяжелое, надсадное дыхание поглотивших свинец неба волн.       — Я должна извиниться, — начала Гермиона, решив, что раз уж зелье их раздора заварила она, то и расхлебывать большую его часть стоит именно ей. — Знаю, что доставала тебя последнее время. Сама не понимаю, что на меня нашло… хотя нет, понимаю. Мне приснился кошмар, и вместо того, чтобы проснуться, я буквально застряла в нем, переложила на тебя… Просто иногда мне так страшно за всех нас. Ужасно страшно. В общем, не стану оправдываться, только скажу, что мне действительно жаль. Прости.       Она посмотрела на него виновато, но и с надеждой.       — Ненавижу ссориться, — шепотом добавила Гермиона.       — Я тоже, — откровенно облегченно поддакнул Гарри. — И ты меня прости! — выпалил он, даже воздуха в легкие не набрав. — Не стоило мне на тебя кричать. На самом деле мне жутко стыдно…       — Да ладно, — хмыкнув, вставила она, — я сама вопила громче мандрагоры.       — Это да…       — Эй! — нарочито, но не особо правдоподобно оскорбилась Гермиона.       Все возмущения игнорируя, Гарри ее обнял, а она, сморгнув туман слез, приткнулась виском к его плечу.       — Мерлин, как я рад, ты не представляешь… — пробормотал он. — Кстати, я тоже собирался прийти к тебе с миром сегодня.       — У дураков мысли сходятся, — шмыгнув носом, констатировала Гермиона.       — Или у лучших друзей.       — Твой вариант мне определенно нравится больше, — согласилась она.       Белый флаг был вскинут, беззаботно затрепыхался полотном на нарастающем ветру, а вот тучи, наоборот, сгустились, и на макушку ей упала первая тяжелая капля дождя. Непогода вовсе не покидала побережья, она лишь подарила Гермионе короткую передышку, которой та воспользовалась по-полной.       — Пошли обратно, а то промокнем, — сказал Гарри и как-то совершенно себе несвойственно, словно на танец приглашая, по-джентельменски подал ей руку. — Встретимся вечером за шахматами?       — Буду ждать тебя у доски, — под стать ему величаво кивнула Гермиона.       Крепко сжав его ладонь, она взвизгнула, когда теплый майский ливень накрыл их стеной. Поскальзываясь на блестящей свежей влагой гальке, они, цепляясь друг за друга, побежали к палатке, но у самого входа, на ногах не удержавшись, растянулись хохочущей в голос кучей. Вода затекала в глаза, камни остро упирались в поясницу, но они не прекратили смеяться даже когда Гарри, сгибаясь пополам, прокричал, что, кажется, вывихнул себе большой палец. От этого обоим стало почему-то только веселее, и до теплой, а сейчас как-то по-особенному уютной гостиной они добрались сырыми насквозь и продрогшими до костей.       Но счастливыми как никогда.       Палец ему Гермиона, конечно же, вправила, и погревшись по очереди в душе, они устроились с чаем за кухонным столом, болтая о прочитанном за последние дни, о том, как надоела им такая погода, а затем, расслабившись окончательно, обо всем и ни о чем одновременно.       Так в их неустойчивые, штормовые будни вернулся мир, а Гермиона и ее матрас вернулись в общую спальню.

***

      Этой же ночью Снейп снова отвел ее на Маяк.       После трехдневного перерыва в занятиях окклюменцией он обороты сбавил, продвигался вперед маленькими шажками, и спустя ровно час разум ее плавно покинул. Вымотанная в ноль Гермиона устало откинулась на диванные подушки, но не уснула, как было велено, а лишь неполностью прикрыла глаза, чтобы незаметно, из-под полуопущенных век поглядывать на устроившегося в соседнем кресле Северуса. Она надеялась, что за проведенные порознь вечера его раздражение перегорит и погаснет свечным огарком, а между ними все станет как прежде.       Однако, на этот раз она видимо перешла некую невидимую для себя, но более чем существенную для него грань.       Он не простил.       Забирая ее из бухты, Снейп был привычно сдержан и молчалив, Гермиона же делать первый шаг побоялась. Помня, как он оттолкнул ее в их прошлую крупную ссору, она решила, что он ступит ей навстречу сам, когда будет готов. Веря, что долго быть одной ей не придется.       Просчиталась.       Даже после подробного отчета о том, как она помирилась с Гарри, Северус продолжил ее сторониться. Он уже не грубил, как той ночью, не повышал голос. Зато вновь увеличил расстояние между ними до ширины той пропасти, по разные края которой они жили перед тем, как отправиться вместе в Албанию. Он касался ее только чтобы аппарировать на остров или обратно в бухту. Не обнимал. Не смотрел в глаза, за исключением тех моментов, когда того требовали их уроки. А она не навязывалась, давая необходимое ему время.       Гермиона полагала, что справится, что дождется, что надолго его холода не хватит, однако шестым после ее ошибки утром что-то внутри у нее надломилось, и возвратившись в бухту, она просидела три четверти часа у кромки воды. Возможно, дольше. Слишком щипало в глазах. Слишком тянуло занять чем-то руки и голову. Отвлечься. Она даже подобрала несколько плоских камушков, собираясь лягушкой побросать их по ровной, почти лишенной в тот день волн морской глади.       Остановили ее лишь нещадно разболевшаяся голова, нежелание привлечь таким образом ненужное им с Гарри внимание, и какое-то непривычно осмысленное осознание, что слезами делу не поможешь. Ничем не поможешь, наверное, ведь прошлое на то и прошлое, что изменить его уже нельзя.       А на следующую ночь, встретившись со Снейпом вновь, Гермиона безотчетно поменялась с ним ролями. Теперь уже она избегала встречаться взглядами, то ли не желая выдавать, насколько сильно переживает и почему, то ли просто-напросто боясь постыдно разрыдаться, что, учитывая первопричину их размолвки, было бы сродни самоубийству.       Но разве можно скрыть свои мысли от того, кто гостит в твоем разуме часами?       Конечно же нет.       Вот и в разгар совместной работы над очередной стеной, что должна была отгородить ненужное и неуместное, в одной из незалатанных Гермионой прорех вскользь проскочило свежее еще воспоминание о минувшем утре. О том, как она, прижав к груди колени, сидела на скользкой от морских брызг гальке. Как кулаком вытирала беззвучные слезы да рассматривала тонущую в зыбком тумане и дымке соленой влаги линию горизонта. Впрочем, может, и нет, не проскочило. Она не спрашивала, заметил ли что-то Северус, а он, покинув ее сознание совершенно невозмутимо, и виду не подал.       Но именно тогда, спустя семь дней после их на некоторое время последней ссоры, Снейп наконец немного оттаял.       Уже стоя на пристани, он впервые за неделю задержался рядом дольше необходимой для аппарации секунды и бережно поцеловал ее в лоб, в ответ на что она, резко, до щелчка в шее запрокинула голову и сбивчиво залопотала, как ужасно, ужасно, ужасно ей жаль. Она повторяла одно и то же, пока он не заставил ее замолчать самым надежным способом.       В лагерь Гермиона вернулась хоть и выжатая, как лимон, и растрепанная, как воробей, но с улыбкой от уха до уха.

***

      Довольно скоро, куда скорее, чем Гермиона ожидала, уроки окклюменции начали приносить свои плоды.       Они в целом протекали значительно продуктивнее не только самых первых, совсем неудачных, но и тех, что занимали их с Северусом холодные вечера в Албании, и если раньше Снейп, не заботясь подбором слов, утверждал, что к ментальным наукам она не расположена абсолютно, то теперь сдержанно и как-то будто бы озадаченно хвалил.       Гермиону собственные успехи подгоняли, воодушевляли, будили внутри приятную, пропитанную давно забытым, не омраченным давлением войны азартом увлеченность. С каждым занятием она старалась все сильнее, и когда турбулентные дни последней размолвки остались позади, а мигрени прошли, ей удалось наконец выстроить первый щит самостоятельно.       Да, тонкий и хлипкий, как кусок картона. Слабый настолько, что даже не особо опытный легилимент смог бы пробить в нем дыру, не прилагая особых усилий. Способный удержать ее импульсивную натуру под замком не дольше пяти минут.       Но у нее получилось.       Так далеко они не заходили ни разу.       Не мигая глядя ей в глаза, Северус прощупал результат и коротко, удовлетворенно кивнул. Впрочем, оценок давать не стал, как и не принялся занудно перечислять все, один за другим, недочеты.       А ведь обычно разбор ее ошибок длился едва ли не дольше, чем сам урок.       Такая благосклонность была ему чужда. За последние месяцы Гермиона усвоила, что вне зависимости от его к ней отношения дотошным Снейп оставался неизменно. Это ее вполне устраивало — она любила учиться, а как учиться вслепую?       Поняв, что сегодня, своей привычке изменив, Северус по какой-то неясной ей причине зачитывать свою лекцию действительно не собирается, Гермиона закусила губу.       — Можно спросить? — не удержавшись, дала она волю любопытству. Все-таки оно было неотъемлемой ее частью, вкупе с веснушками и буйными кудрями. — Пожалуйста.       — Ты только что это сделала, — ухмыльнулся Снейп. В достаточной степени ехидно. — Что ты хочешь знать?       Изрядно за день устав, она уткнулась локтем о спинку дивана и подперла кулаком висок.       — Что тебя беспокоит? — поинтересовалась Гермиона в лоб. — На похвалу ты не был щедр никогда, тут без сюрпризов, да и на «Превосходно» я, разумеется, не претендую, но как минимум «Выше ожидаемого» все-таки заслужила. Однако у меня какое-то странное ощущение, что результаты наших занятий тебя скорее настораживают, чем радуют. Это так или я снова напридумывала глупостей?       Стянув кроссовки, Гермиона удобно устроилась в углу дивана, подобрав под себя ноги. Так требовал Северус, утверждая, что полностью сосредоточиться на проблемах ментальных можно лишь оградившись от дискомфорта физического. Сам он сидел рядом, но после ее слов поднялся и отошел к спрятавшемуся в тенях столику с чайником и кружками. Позволить себе это промедление Снейп мог — у них в запасе имелось еще часа три.       Понимая, что за чаем его увела вовсе не жажда, Гермиона чуточку заволновалась.       — Я уже отмечал, что у тебя нет способностей к окклюменции, — проговорил Северус спустя пару минут, подавая ей чашку. — Ты упорная и старательная, но таланта лишена напрочь.       — Спасибо за напоминание, — сделав маленький глоток, улыбнулась Гермиона. — Ты такой обходительный.       У нее было до неприличия хорошее настроение, которое мало что могло испортить. Ссоры с Гарри и Северусом остались наконец позади, мигрень сегодня не предвиделась, а дождь прекратился. Просто чудо какое-то. Снейп, однако, ее веселья не разделял. Остался крайне серьезным, и она тоже решила попридержать фестралов.       — Теперь у тебя получается лучше, — продолжил он. — Гораздо лучше. Разница более, чем существенная.       — Я действительно стараюсь, — сказала Гермиона.       — Ты старалась и ранее, — возразил Снейп. — По большому счету ты ко всему подходишь исключительно ответственно. Так что это не объясняет полученный за последние дни результат.       Перекатывая в ладонях полупустую чашку, он отрешенно, явно размышляя, наблюдал за танцем каминного огня. Гермиона этот взгляд знала — Северус что-то предполагал, возможно даже знал наверняка, но произносить вслух не торопился. Вероятно, его интересовало, придет ли она к идентичному выводу самостоятельно.       Глупой она не была.       Высокомерной тоже.       Гермиона и сама заметила, что последние их занятия проходили чересчур гладко, за исключением, разве что, головных болей, по заверениям Северуса, впрочем, совершенно нормальных. Изначально она посчитала, что все банально, и работа над разумом с кем-то близким, с кем-то, кому доверяешь, попросту оказалась эффективнее лесных встреч с желчным мастером зелий, который ее на дух не переносил. Сейчас же несколько растерянно осознала, что ее внезапно открывшемуся таланту могла послужить и иная, куда менее тривиальная причина.       В доставшемся ей сундуке с сокровищами определенно было спрятано второе дно.       — Думаешь, к этому причастна наша с тобой связь? — догадалась Гермиона.       Снейп повернул к ней голову.       — Практически уверен.       Она завозилась, нервно одергивая футболку. Не зная пока, как читать его, пусть и спокойного, но какого-то настороженно-закрытого.       — Я… я что-то у тебя забираю? Краду? — уточнила Гермиона. — То есть, у меня выходит хорошо исключительно за твой счет?       Северус качнул головой, чем подарил ей ощутимое облегчение. С того вечера, когда она случайным движением пальцев подчинила себе его магию, прошел почти месяц, но как относился к соединившему их волшебству Снейп по-прежнему оставалось для Гермионы загадкой. Было лишь ясно, что его первое, острое и враждебное отторжение миновало довольно быстро. Сменилось равнодушной, какой-то исследовательской осмотрительностью.       Иначе, проверяя Гарри, он вряд ли позволил бы ей управлять своими чарами.       Это было, может, и не оптимальным исходом, но вполне неплохим, и потому Гермиона, связь без необходимости не упоминая, надеялась, что больше Северуса не расстроит, при этом о своем восприятии случившегося не задумываясь совершенно. Сейчас же, крутанув вертел и глянув на все с другой стороны, поняла, что ей не хочется не только Снейпа огорчать, но и что-либо у него забирать.       Впрочем, понадобись ему что от нее, она отдала бы не раздумывая. Всучила бы насильно, потому как он наверняка воспротивился бы.       — Нет, — ответил Северус, выуживая ее из морских глубин рефлексии в реальный мир заброшенного маяка. — Я бы почувствовал. Скорее всего, ты переняла некоторые мои склонности, меня их не лишая. Как Поттер перенял способность к Парселтангу от Темного Лорда.       От такого сравнения Гермиону передернуло. Вплоть до этой минуты она была убеждена, что вне зависимости от природы этого единения, души их оно не трогало и не раскалывало.       Хотелось бы считать так и дальше.       — Тебя это как-то задевает? — спросила она. — Расстраивает? Что я пользуюсь твоей магией.       Ей удалось его удивить, и Северус, грубо потерев шею, вздернул вверх одну бровь.       — Нет, — отозвался он. — Факту необъяснимой связи с необъяснимыми последствиями я, естественно, не рад, но то, что ты способна руководить моими чарами, мне абсолютно безразлично. — Снейп замолчал, словно пробуя собственное заключение на вкус, после чего поправился: — Впрочем, нет, не безразлично, ведь в целом данное умение может оказаться полезным.       — В чем тогда дело?       Он вновь повел плечами, будто разминаясь, Гермиона же наоборот не двигалась. Только, внимательно слушая, наклонила в сторону голову.       — Я задаюсь вопросом, что еще ты могла от меня перенять, — нехотя пояснил он и, заметив, как она непонимающе нахмурилась, добавил: — Темного.       Гермиона вздохнула.       Уже не в первый раз она увела свою цепочку догадок не туда. Руководствуясь лишь произошедшим тем вечером, когда все обнаружилось, когда Северус до крови из носу вынуждал ее повторить ненароком сделанное с его диагностической вязью, она считала засквозившую в воздухе сегодня настороженность совершенно неверно. Пожалуй, ее сбило с толку то, как сжались тогда в кривую нитку тонкие губы, как больно Снейп стиснул ее запястье и как едва не сбежал потом. Он был зол, ужасно зол, и этим заставил Гермиону поверить, что причина всего в потерянном им контроле. Ему ведь было предельно важно держать руку на пульсе, и она не могла его в этом желании упрекнуть. Приняла все как есть, стараясь не давить на больное. Решила, что Северус тратит так много времени на поиски любых сведений, дабы как можно скорее возвратить себе единоличную власть над собственными чарами. Это его стремление она тоже принимала.       А теперь выяснила, что он не только успел найти в их связи плюсы в целом, но и минусы для нее. О себе, как всегда, не заботясь.       Темное.       Они снова вернулись к его тьме.       Снейп сидел на другом краю софы, и ей пришлось совершенно неизящно подползти ближе, вызвав у него некое подобие ухмылки. Кривоватой и вымученной. Однако, когда она еще более неуклюже забралась к нему на колени, он вроде бы чуть расслабился.       — Разве не в этом суть? — Запустив пальцы в черные волосы, Гермиона потянула за пряди, заставляя Северуса откинуться затылком на спинку дивана.       — В чем? — озадаченно переспросил он.       — Ну, как там говорят, — улыбнулась она с хитрецой. — В горе и в радости, в болезни и в здравии… Я наизусть не знаю, но ты, как ярый ценитель института брака, должен.       — Очень смешно, Гермиона, — сухо бросил Снейп. Насмешливые складки у уголков губ не разгладились, но искорок в черных глазах не осталось.       Поаккуратнее, Грейнджер.       — Я и не шучу, — мигом посерьезнев, заявила она. — Утрирую, конечно, за это извини. Но мы же вместе, а значит принимаем друг друга со всеми прилагающимися. Я, например, до сих пор поражаюсь, почему ты не утопил меня прямо в бухте, когда понял, что, вернее кто, едва не довел Гарри до ручки.       — Признаюсь, такое желание у меня промелькнуло, — проворчал Северус. — Не единожды. Было сложно не дать ему волю.       — Спасибо, что сдержался. — Она чмокнула впалую, приятно колючую щеку. — А то пришлось бы прятать труп.       — Это стало бы меньшей из проблем. Трансфигурировал бы тебя в кость, как Барти своего папашу.       Гермиона отстранилась, глядя на него пристально. Снейп притих.       Похоже, не одной ей время от времени было боязно перегнуть палку.       — А тело продолжает разлагаться после трансформации? — с искренним интересом сощурилась она. — Или остается в изначальном виде?       Северус уставился на нее до того ошарашенно, что Гермиона, смутившись, хихикнула и прикрыла заалевшее лицо ладонями.       — Мерлин, — стряхивая секундное оцепенение, качнул он головой. Движение вышло резковатым, Снейп слегка поморщился. — А я-то подумал, что спугнул тебя. Запамятовал, что ты не из пугливых.       Пугливая у вас на коленях вряд ли сидела бы, профессор, — съязвил внутренний голос.       — Просто мысли вслух. Это же жутко любопытно, — пожала плечами Гермиона. — На самом деле я очень любила Трансфигурацию в школе, и меня увлекают ее механизмы. Хотя исследовать некоторые из них опытным путем, как тогда, с Оборотным и Яксли, я не стремлюсь.       — Верю, — кивнул Северус. — Я справился бы, какие предметы тебя во время учебы не увлекали, однако подозреваю, ты расскажешь и так.       Гермиона закатила глаза, но ожидания его все-таки оправдала.       — Прорицания.       — Не удивлен. Твое внутреннее око слишком затуманено наличием в черепной коробке мозга.       Она рассмеялась, Снейп, подавшись виском влево, снова вытянул шею и потер обычно бледную, а сейчас раскрасневшуюся следами пальцев кожу.       — Что такое? — спросила Гермиона. — Тебе больно?       — Небольшие последствия чертового яда. — Подвигав головой из стороны в сторону, он, невыраженное беспокойство уловив, привлек ее к себе и поцеловал в уголок рта. — Мышцы совсем деревянные. Я в порядке.       — До сих пор? — нахмурилась она. — Несколько дней уже прошло.       — Я поработал на славу, — подытожил Снейп крайне желчно.       Ласково погладив шершавую от щетины щеку, Гермиона решила не убеждать его, что ничего плохого он не сделал. Оба знали, что все не так однотонно, и она могла с этим знанием жить. Хотелось бы верить, что Северус тоже.       — Давай натру разогревающей мазью, — предложила она. — У меня вроде была. Секунду.       Гермиона попыталась подняться с его колен, дотянуться до оставленной на диванном столике сумочки, но Снейп не отпустил, прижал ее к себе.       — Не надо. Побудь со мной еще немного, — сказал он.       Первым ее порывом было, разумеется, возразить, ведь покидать его она и не собиралась, только отлучилась бы на секунду. Но обернувшись, обнаружив, что Северус ее рассматривает, внезапно легко послушалась.       Вернее, послушалась она, обнаружив, как Северус ее рассматривает.       Так, словно увиденное ему нравилось невозможно. Желание спорить мгновенно отпало.       — Хорошо, — согласилась Гермиона.       Повозившись, она устроилась, локтем приткнувшись рядом с его виском. Северус безмолвно, в беседах явно не нуждаясь, скользил взглядом по ее лицу, а она, за ним наблюдая, конечно же, занялась своим любимейшим делом.       Принялась думать.       Снейп предпочитал тишину, тайной это не являлось. Она сама тишину ценила тоже, просто разговаривать обо всем на свете ей нравилось не меньше, и сейчас, припомнив его недавнее заявление о том, что болтливость ее якобы почти не раздражительна, загорелась нестерпимым желанием разузнать о границах этого «почти» побольше.       Гермиона прикусила язык. Снейп прищурился.       — Спрашивай, — вздохнул он.       — С чего ты взял, что я хочу что-то спросить? — притворно удивилась она.       Переместив ладонь с его груди под ворот расстегнутой на верхние пуговицы рубашки, Гермиона, разогревая, осторожно погладила каменное плечо, после чего, юркнув пальцами назад, надавила на трапециевидную мышцу. У Северуса под глазом дернулась венка.       — Гермиона, — процедил он, — ты, может, что-то и переняла из моей магии, но актриса из тебя все еще никудышная.       — Сегодня ночь комплиментов, не иначе, — фыркнула она и двинулась выше, переходя на боковые мускулы шеи.       Снейп посерел, но стоически терпел и руку ее не сбрасывал.       — Юлить — это не ко мне, — произнес он отрывисто.       Да и не к ней. Тут они сходились.       — Ты любишь тишину, — поколебавшись, завела Гермиона. Вопросом это не было, и она, ответа не дожидаясь, продолжила: — А я много болтаю. С тобой даже больше обычного. На самом деле мне очень интересно с тобой разговаривать. Я сильно тебя этим утомляю?       — Ты права, я ценю покой, — признал Снейп. — Но умного собеседника ценю больше.       — Ты считаешь меня умной? — улыбнулась она.       — Теперь я уже не столь уверен в данном умозаключении.       Нащупав натянутый до предела тяж очередной мышцы, Гермиона сильно сжала большой и указательный пальцы.       — Мерлин… — прошипел Северус.       То, что он больше не прятал свои слабости, могло, конечно, говорить об определенном к ней доверии, что в другой ситуации наверняка порадовало бы, однако вряд ли сегодня дело было исключительно в нем. Любой контроль, будь то ментальный или физический, стоил сил, а силы Северуса были истощены.       — Все, хватит. Снимай рубашку, — скомандовала Гермиона.       Снейп в недоумении изогнул бровь, она, осознав двусмысленность своей просьбы, залилась краской.       — Да я не… Мерлин, я не это имела в виду, — промямлила Гермиона, слезая с его колен. — Насчет… Насчет того я все поняла. Поверь, прошлого твоего отказа мне хватило сполна. Просто постараюсь помочь тебе с шеей. Ты как каменный, надо размять.       Не удовлетворенный этим объяснением Северус подчиняться не торопился.       — Я умею, — устало добавила Гермиона. Утверждать, что намерения Снейпа, вернее, их отсутствие, повлияли на ее желания было бы ложью, но сейчас ею действительно руководили иные мотивы. — Довольно неплохо. Могу даже перечислить тебе всю воротниковую зону на латыни. Выучила пару лет назад. У папы головные боли напряженного типа, от него я и унаследовала склонность к мигреням.       Без единого слова Северус принялся расстегивать пуговицы.       С тех пор, как в Албании они смирились, что стали друг для друга кем-то большим, она не видела его без футболки, сорочки или свитера. Визит в Хогвартс, как и заставший их посреди Проклятых Гор врасплох дождь не считались. В замке ее волновало лишь выживет ли он, а в хижине не заледенела ли до смерти она. Проведенные здесь, на маяке ночи, когда шрамы и рана от проклятия забирали все внимание на себя, и упоминать не стоило.       Сегодня все было иначе, и Гермиона резко отвернулась к камину.       Она таращилась в огонь, стараясь не таращиться на Северуса, но, когда он, ослабив манжеты, разделся, не удержалась, покосилась исподтишка и, пробежавшись взглядом по покрытой черными волосками груди, невольно сглотнула. Слишком шумно. Услышав ее, Снейп вскинул голову ровно в тот момент, когда она вновь уставилась на бодро пляшущий за решеткой огонь.       — Как мне лучше…? — явно испытывая некоторую неловкость уточнил он.       Медленно втянув в легкие воздух и так же плавно выдохнув, Гермиона решилась посмотреть на него прямо и чуть не прыснула от того, с какой непривычной беспомощностью Северус дожидался дальнейших распоряжений.       — Сядь, пожалуйста, на пол, — жестом указала она вниз. — Передо мной. Так будет удобнее.       Призвав шкатулку с зельями, Гермиона выудила разогревающую мазь и поставила баночку на диванный столик.       Следующие полчаса она до онемевших с непривычки рук разминала Снейпу шею с плечами и, как бы парадоксально это ни звучало, ей пришлось не легче, чем ему — собственные мышцы, за последние месяцы ослабшие до невозможности, горели адским огнем. Но Гермиона не жаловалась, не останавливалась, лишь плотно, до скрежета, сцепила зубы. Снейп и вовсе не издал ни звука, и она, с грустью подумала, сколько же боли необходимо вынести, чтобы стать настолько к ней невосприимчивым.       Она прервалась бы ненадолго, обняла бы, поцеловала бы, если бы не его нагота.       Нагота, неважно, ее или его, служила им магловским шлагбаумом.       Когда с раскрасневшейся до алого спиной было покончено, Гермиона бережно, успокаивая, запустила пальцы в черные волосы. Теперь уже не мучаясь под ее касаниями, а расслабляясь, Северус прикрыл веки, и все так же молча откинулся затылком ей на колени. Спустя еще минут пять его ладонь, неподвижно лежавшая на бедре, соскользнула на пол внутренней стороной вверх.       Не прекращая массировать ему виски, Гермиона чуть склонилась вперед и не без удивления обнаружила, что Снейп уснул.       Дремлющий он был поразительно не похож на себя бодрствующего. Веки его опустились не до конца, оставив напоказ узкую белую полоску глазного яблока, тонкие, обычно сжатые до едва различимой нитки губы приоткрылись. Северус все еще выглядел вымотанным, почти изможденным, но одновременно и непривычно умиротворенным. Не хмурым, не раздраженным, не угрюмым.       Даже острые углы его челюсти и скул немного смягчились.       С какой-то нежностью наблюдая за тем, как движется следом за размеренным дыханием впалая грудь, Гермиона ощутила внутри себя приятное тепло. Банальная, казалось бы, мелочь для людей, решивших быть вместе — отдыхать в присутствии друг друга. Она и не бралась считать, сколько раз засыпала при нем. Что здесь, что в их с Гарри палатке много месяцев назад, что в Албании. Сама же, за исключением той страшной ночи в Хогвартсе, спящим Северуса не видела ни разу — и в Проклятых горах, и на маяке он всегда ложился после нее, а вставал раньше.       Для него, контролирующего всех и вся, не поворачивающегося ни к кому спиной, забыться вот так, головой на ее коленях, значило только одно.       Он безоговорочно ей доверял.       Снова захотелось его поцеловать, прямо сейчас, не дожидаясь пробуждения, но Гермиона не шелохнулась. Боясь потревожить чуткий сон, она просидела без движения чуть больше четверти часа, пока глаза под пронизанными капиллярами веками не перекатились.       Моргнув, Снейп уставился на нее напряженно и несколько растерянно, а она невольно позавидовала скорости его пробуждения. Ей, пусть и причислявшей себя к жаворонкам, по утрам всегда требовалось время, чтобы очнуться.       — Сколько я проспал? — произнес Северус хрипловато.       — Недолго. Минут двадцать.       Он осторожно выпрямился, и она откровенно нехотя убрала руки с его плеч.       — Прости. — Снейп повел головой из стороны в сторону. — Тебе наверняка было неудобно.       — Вовсе нет, — мягко возразила она, удовлетворенно отмечая, что его движения стали гораздо плавнее. — Как ты себя чувствуешь?       — Значительно лучше, — даже не пытаясь скрыть изумления ответил Северус. — Спасибо.       — Пожалуйста.       Подхватив с диванного подлокотника рубашку, он поднялся на ноги.       — Может, отдохнешь? — робко окликнула его Гермиона, напоминая о том, о чем он обещал подумать. — Поспишь. До рассвета есть время.       — Нет нужды, — бросил Снейп, торопливо застегивая пуговицы. — Я в порядке.       — Мы все, включая Ильви с портретами, видели, в каком ты порядке.       Прозвучало грубо, совсем не так, как хотелось бы, и она, обгоняя собственную резкость, встала с дивана. Подойдя к Северусу вплотную, обнимая, не без стеснения нырнула ладонями под белый хлопок.       — Извини, — шепнула Гермиона. — Просто я действительно за тебя волнуюсь, да и последствия твоей усталости могут быть не менее губительными, чем моя неспособность держать эмоции под контролем. Неужели, ты этого не понимаешь?       Она немного боязливо ловила его взгляд, но Северус, уставившись куда-то в сторону, упорно на нее не смотрел. Только до боли знакомо поджал губы.       Своими нравоучениями она явно его разозлила.       Подумалось, что, став свидетельницей такой топорности, мама схватилась бы за сердце, а придя в себя, прочитала бы ей лекцию о пользе женской уклончивости и вреде прямолинейности. Отчасти она была бы права, но проблема заключалась в том, что ходить вокруг да около, намекать, увиливать и хитростью наводить на нужный лад Гермиона не умела. Она была бы не прочь научиться, хотя в целом считала, что такое поведение совершенно не в ее характере. Да и рядом с близкими носить маски не хотелось. Хотелось быть собой.       Потому, пока Северус наверняка сомневался высказать ли ей в лоб все, что о непрошенных советах думает, или просто, без комментариев, кубарем спустить по лестнице, она, не отрывая щеки от его полуприкрытой рубашкой груди, терпеливо дожидалась вердикта. Уверенная, что все испортила. Готовая извиниться.       Извинения не потребовались.       — Ты права, — сдался вдруг Снейп. — Я прилягу. Спасибо за заботу, Гермиона.       Изрядно ошалев от такой сговорчивости, она, удостоверяясь, что это не издевка, робко глянула на него снизу вверх. Северус невесомо провел большим пальцем по ее веснушчатой щеке.       — Не за что, — пробормотала Гермиона. — И прости меня, пожалуйста.       — За что на этот раз? — хмыкнул Северус. — Я полагал, ты избавилась от этой своей идиотской привычки извиняться по поводу и без.       Уже смелее запрокинув голову, Гермиона увидела, как изогнулась черная бровь. По ее мнению, чересчур ехидно. От былого напряжения на угловатом лице не осталось и следа.       — Ну… — протянула она. — Я не умею, знаешь, намекать. Как учила меня мама: мужчина — голова, а женщина — шея, куда повернет, туда он и смотрит.       Снейп возвел к потолку глаза, без слов, но абсолютно недвусмысленно выражая свое мнение о манипулятивных талантах миссис Грейнджер.       — Я не собиралась читать тебе нотации, — продолжила Гермиона. — Просто иногда я довольно прямолинейная, и…       — Довольно? — с насмешкой уточнил Северус. — Да ты не изворотливее взрывопотама.       Когда на небесах раздавали доброжелательность, кое-кто явно отстаивал третью очередь за ехидством.       — Комплимент номер три, — подсчитала в уме Гермиона. — Ты сегодня в ударе.       Поднявшись на носочках, она легко его поцеловала и отошла к диванному столику, убрать в сумочку мазь. Северус времени напрасно не терял, разложил диван и присел на краешек, чтобы развязать шнурки на ботинках.       Гермиона компанию ему не составила, заняла одно из кресел.       — Не ляжешь? — проследив за тем, как она выуживает из расшитой бисером сумочки начатую позавчера книгу спросил он.       — Нет, — с напускным спокойствием ответила Гермиона. — Я совсем не устала.       Возможно, обмануть его и удалось бы, но тут, словно дождавшись нужного момента, даже нет, звездного часа, у нее вырвался широкий, сладкий зевок. Тщетно пытаясь сделать вид, что ничего не произошло, что глаза у нее не слипаются, Гермиона принялась нарочито неспешно листать страницы.       — Лгунья из тебя весьма посредственная, — резюмировал Снейп. — Что не так?       Нехотя оторвавшись от ровных чернильных строчек, она столкнулась с глазами, которые видели ее насквозь.       — Думаю, ты прекрасно знаешь, в чем причина, Северус, — тихо проговорила Гермиона. — Все в порядке, никаких обид и недомолвок, но я лучше останусь здесь.       Поняв, о чем идет речь, он по горло застегнул рубашку.       — Иди ко мне, я не буду распускать руки, — позвал Снейп. — Обещаю.       В голове промелькнуло непрошенное:       Жаль.       — Все правда в порядке, — возвращаясь к книге, повторила она. — Отдыхай, а я посторожу.       — Пожалуйста, Гермиона.       Она вновь посмотрела на него.       Северус уже научился выражать свои желания мягче, не только требованиями или приказами, как раньше, но и так, что выбор у нее оставался, однако именно в просьбу оформлял их все же редко. В исключительных случаях. Зачастую, когда чувствовал себя виноватым.       Во всяком случае, именно так ей казалось.       А вина была последним на свете чувством, которое Гермиона хотела у него вызвать.       Отложив книгу обложкой вверх, она перебралась на диван, где щекой устроилась на жесткой груди. Чувствуя тепло ладони на своем плече, а не на талии, как прежде.       — Спокойной ночи, Северус.       Он нежно поцеловал ее в макушку.       — Спокойной ночи, Гермиона.

***

      С наступлением лета, попрощавшись с морем короткой, но яркой грозой, дожди наконец-то покинули побережье. В Дорсет вернулось теплое июньское солнце.       А с ним вернулся и Гарри.       Старый добрый Гарри.       Они снова завтракали на камнях у воды, однако теперь, помня наставления Северуса, да и свои собственные обещания тоже, вела себя Гермиона немного иначе. Внимательно слушала, а в минуты молчания нарушать тишину не спешила. Иногда пересказывала, что вычитала накануне, бывало, Гарри расспрашивал ее о чем-то сам. Порой, достаточно часто, они вспоминали Рона, без споров сходясь во мнении, что Дорсет в июне ему определенно полюбился бы больше всех изведанных и неизведанных ими лесов с озерами вместе взятых.       Спустя пару погожих дней, после обеда, Гарри, немного настороженно покосившись на сидевшую по другую сторону стола с чашкой чая Гермиону, выудил припрятанную в стопке книг Карту Мародеров. Отодвинув блокнот со своими заметками в сторону, он привычным, явно проделанным сотню-другую раз движением разгладил ладонями плотный пергамент и разложил его перед собой.       Никогда еще ей не было так сложно ставить щиты. Справилась она лишь, закусив щеку изнутри до противного металлического привкуса. Молча сделала большой глоток, даже не морщась смыла изо рта следы крови и как ни в чем не бывало вернулась к чтению.       Той же ночью, поведав о случившемся Снейпу, Гермиона решила, что, будь их уроки школьными, а не внеклассными, Гриффиндор впервые получил бы от мрачного слизеринского декана парочку баллов. Ей редко доводилось видеть его настолько довольным.       Выяснив, что надоедать ему Гермиона и правда больше не собирается, Гарри почувствовал себя свободнее и с тех пор проводил за изучением бесконечных извилистых коридоров да пустых этажей по несколько часов в день. Оставалось лишь гадать, делал ли он вообще перерыв в этом своем отчасти маниакальном увлечении ранее или попросту удачно прятался.       Впрочем, глупо было полагать, что в их скрытой от чужих глаз палатке тайны были только у нее.       И это Гермиону беспокоило.       Снейп ее волнений не разделял, хотя признавал, что об озвученном Гарри в пылу ссоры намерении отправиться обыскивать школу забывать не стоит. Мало ли, что могло прийти ему в голову со скуки и бездействия, ведь никто из них троих так и не нашел полезных сведений ни о диадеме, ни о крестражах в целом, и этот, бесспорно давящий, затянувшийся уже на несколько недель застой по-своему мучил каждого.       Однако если Северус с Гермионой сложность стоявшей перед ними задачи понимали полностью, одновременно принимая и тот факт, что искать, не продвигаясь вперед ни на йоту, им придется, возможно, еще очень долго, то вот Гарри…       Его необдуманных, импульсивных поступков, к которым он был склонен, опасались все.       Но ничего подобного, пагубного не происходило, и ночи вместе с днями, тоже поглотила какая-то подозрительно спокойная рутина. Снейп по-прежнему забирал Гермиону из бухты, аппарировать самостоятельно не позволял, однако теперь, поддавшись единожды ее уговорам, он все чаще просто отдыхал. Словно сбросив наконец свою маску стойкого оловянного солдатика, приходил порой вымотанный до того, что не возражал, когда она предлагала ему лечь сразу, не садясь за книги. Он так и не делился с ней тем, что происходило за стенами маяка, а Гермиона, как и раньше, не настаивала. Иногда она спала, иногда нет, но всегда устраивалась рядом, несмотря на то что он больше не просил.       Совершенно неудивительным оказалось для нее открытие, что выдержка его работала круглосуточно.       Даже во сне.       Неизменно одна и та же поза. Шпалой вытянувшись на спине, со сцепленными поверх солнечного сплетения ладонями. Когда Гермиона, поддавшись любопытству, поинтересовалась, почему так, почему не на боку и не на животе, Снейп неопределенно пожал плечами, а затем, поразмыслив, объяснил, что ради более быстрой реакции в случае опасности. Смысл в его словах определенно был, но ей от такого честного ответа почему-то сделалось очень грустно.       Его призраки следовали за ними повсюду.       Ужасно хотелось помочь ему найти свой покой хотя бы здесь, на их островке, где ни войны, ни хозяев, ни врагов не было, но как именно помочь тому, кто в помощи якобы не нуждался, Гермиона не знала, и потому, пока Северус спал, думала. Думала, что может сделать, что может изменить, но ни к чему толковому так и не пришла.       А затем случилось нечто, четко давшее ей понять — нужды в каких-либо действиях уже не было. Для него она и вправду стала особенной, и ему действительно достаточно было просто быть вместе.       В ту ночь, прислонившись спиной к стопке подушек, она, полусидя, читала рядом с ним, давно задремавшим. Обычно она старалась вести себя тихо, Северуса не тревожить, но тут, перелистнув хрупкую страницу очередного, откровенно древнего фолианта, вдохнув едкий запах библиотечной пыли, громко чихнула. Снейп у нее под боком мгновенно зашевелился, и Гермиона уже расстроилась было, что разбудила его, подмечающего каждый шорох. Однако он, глаз не открывая, только перекатился на бок и непривычным, каким-то собственническим жестом обнял ее поверх живота, настойчиво притягивая к себе. После чего, выбив из колеи, еще и закинул свою ногу поверх ее, вытянутых вперед.       Гермиона застыла на добрые пять минут, если не дольше, ошарашенно разглядывая, как он уютно укладывается головой на ее груди, а отмерев, подождав, пока Северус затихнет, осторожно запустила пальцы ему в волосы. Мягко поглаживая затылок как в ту ночь, когда он уснул при ней в самый первый раз.       Ему тогда, кажется, понравилось.       Проснулся Снейп нескоро, где-то за час до рассвета. Гермиона к тому времени снова читала, удерживая книгу на весу одной рукой, а другой неторопливо перебирая его длинные черные пряди. Увлеченная, она даже не заметила, как долго он ее рассматривал, прежде чем позвать по имени, и от желтоватых страниц оторвалась с трудом.       А оторвавшись, едва не прыснула.       Северус выглядел не просто удивленным, он был совершенно обескуражен. Правда, заметив в карих глазах откровенно наглые смешинки, быстро оклемался, свою ладонь, что удобно для обоих улеглась на ее животе, убрал и приподнявшись на локте, сел.       — В следующий раз буди меня, если мешаю, — буркнул он.       — Ты мне совершенно не помешал, — с удовольствием потянувшись, отмахнулась Гермиона. — На самом деле это было… не знаю… мило.       Приглаживая волосы, он зыркнул на нее с предостережением, выразив тем самым свое отношение к столь неудачному выбору слов, и она, не удержавшись, все-таки хихикнула. Наблюдать за тем, как нечто банальное, человеческое, вызывало у него обычно непоколебимого, острое смятение, было весьма забавно. Северус к веселью не присоединился, зато довольно злобно глянул на нее исподлобья, явно надеясь припугнуть. Не сумел. Вместо того чтобы виновато потупиться, Гермиона улыбнулась еще шире.       Бояться его она перестала уже давно.       Поняв, что попытки устрашения должного результата не принесли, Снейп принялся чересчур сосредоточенно поправлять манжеты рубашки и каким-то отвлеченно-сдержанным, почти учительским тоном поинтересовался:       — Кофе?       — Да, — еле-еле выдавила она и все-таки рассмеялась в голос.       — Позволишь поинтересоваться, что тебя так обрадовало? — сузил глаза Северус.       Не оставляя, видимо, попыток ее приструнить, он наклонился вперед, медленно к ней приближаясь. Это определенно выглядело угрожающе и заставило бы поджилки большинства студентов Хогвартса трястись, как самолет в зоне турбулентности.       Хорошо, что Гермиона студенткой уже не была.       — Ничего, просто… — Закусив губу, она, наблюдая за ним, таким суровым, едва не расхохоталась еще громче. — Боишься, что я поведаю миру о твоей милой ипостаси?       — Я вовсе не милый, Гермиона.       — Все — вопрос перспективы.       Снейп был уже совсем рядом, словно собирался шепнуть глупое, детское «бу», и Гермиона, решив пойти на опережение, резко подалась вперед, поцеловав его в губы. Скорее даже скользнув, едва коснувшись, но его планы все-таки спутав. Впрочем, спутать получилось и себя тоже. Раззадоренная этой их шутливой игрой, она тут же отстранилась, внезапно обнаружив себя опасно близко к зоне нестабильности, где самоконтроль уже не единожды давал слабину.       Сделав вид, что ищет закладку, она прихватила книгу и торопливо отползла к краю дивана. Северус, то ли поняв, то ли почувствовав, в чем дело, проследил за ней нечитаемым взглядом и, поднявшись на ноги, отправился к их импровизированному кухонному островку.       — Гермиона? — позвал он, наполнив ручную мельницу зернами. — Присоединишься?       Вспомнилось данное им пару недель назад обещание научить ее варить кофе.       Решение держать дистанцию все еще ощущалось верным, вот только держать ее не хотелось, хотелось сократить расстояние в ноль, и именно этому желанию Гермиона поддалась. Большей частью инстинктивно, не раздумывая, ну и любопытство, как всегда, свою роль сыграло. Встав по левую руку от Снейпа, она, стараясь не мешать, следила за тем, как он пересыпает темно-коричневый, цвета горького шоколада порошок в знакомую еще с Албании джезву.       — Хочешь сварить сама? — предложил он, залив все водой да приправив солью.       — Боюсь, я сожгу, — засомневалась Гермиона. — Может, лучше ты, а я посмотрю?       Она не лукавила — ее способности к готовке разместились где-то на одной ступени с талантом к полетам на метле. Может, даже на фут-другой пониже.       — Не волнуйся, я помогу, — заверил Северус и, взяв ее под локоть, поставил прямо перед собой. — Настрой слабый огонь, дождись, пока пена поднимется до краев, а затем быстро снимай турку. Главное, чтобы не закипело и не убежало.       Он был так близко, что она, расправив плечи, упиралась лопатками ему в грудь.       Голова странно закружилась, но Гермиона, часто, немного дезориентировано моргая, умудрилась сделать все точно так, как было велено. Снейп оставался позади и лишь иногда ее направлял, однако, когда пришло время разливать готовый кофе по двум приготовленным заранее чашкам, сжал ее запястье немного сильнее и принялся руководить уже каждым движением, не давая плеснуть слишком много гущи. Его горячее дыхание приятно щекотало ухо, ее руки наверняка дрожали.       Но Северус держал твердо, не дал пролить мимо и капли.              А едва все было готово, жадно уткнулся ей в шею, целуя от впадинки над ключицей до мочки уха. Дюйм за дюймом. В один миг лишившаяся всей своей воли Гермиона покорно откинулась затылком ему на плечо. Подпуская его губы еще ближе.       — Вот видишь. Ничего не сгорело. Ты умница, — шепнул Снейп, отпустив ее предплечье и скользнув ладонью по талии. Прислоняя ее к себе плотно-плотно.       С этим утверждением определенно стоило бы поспорить, сохрани Гермиона хотя бы зачатки умения обращать мысли в слова. Кофе, возможно, и не сгорел, о ней же сказать того же было никак нельзя. Как, впрочем, и о Снейпе.       Свое недавнее обещание не распускать руки он не сдержал. Как и она свое, в его руках не таять.       Когда они, явно нехотя, оторвались наконец друг от друга, обе чашки уже остыли.       Да и черт с ними, с чашками.

***

      Следующем вечером Гермиона, ощущая несвойственную себе рассеянность, все никак не могла собрать мысли в кучу. Днем ей еще кое-как удалось отвлечься — помогла очередная, одна из последних неизученных книг, но чем ближе подступало время встречи с Северусом, тем сложнее давалось ей чтение.       И она прекрасно знала почему.       Прошлая ночь стала, наверное, самым ярким опытом в ее жизни. Не как невыносимой всезнайки, верной боевой подруги Гарри Поттера или лучшей ученицы на курсе.       А как женщины.       Раньше ей всегда представлялось, что близость — это нечто о взаимодействии исключительно физическом и совершенно однообразном. Два обнаженных тела, немного резковатые, быстрые и неловкие на ее вкус движения. Пара минут. Все. Но вчера, вжимаясь спиной в тяжело движущуюся дыханием грудь, чувствуя тепло широкой ладони у себя на животе и тягучую влагу губ на шее, она осознала, что гораздо важнее тот, с кем она эту близость переживала. А не то, что конкретно происходило.       Или не происходило.       Ведь Северус так и не поднялся выше первых ребер и не опустился ниже поясницы, а она не притронулась к пуговицам его рубашки или поясу брюк. И все же спустя всего минуту ему пришлось посадить ее на высокий кухонный столик.       Так дрожали колени.       А его руки… Мерлин, эти руки в прямом смысле слова сводили Гермиону с ума.       Хотя, если подумать, началось-то все вполне невинно. Сперва Снейп только удерживал ее рядом, прислонял к себе спиной, но скоро она, не выдержав того, как мучительно неторопливо пробирался он снизу вверх, от ворота ее футболки до мочки уха и обратно, резко развернулась. Развернулась и тут же испугалась собственной смелости. Чуть не отпрянула, но ладонь его, мгновенно оказавшись там, где находиться не должна была, Гермиону не отпустила.       И тут она сдалась. То ли ему, то ли себе, не разобрать.       Ей даже не пришлось приподниматься на цыпочки, чтобы урвать свой поцелуй — Снейп наклонился к ней сам. А едва она, пьянея им, пошатнулась, подхватил так легко, словно весила Гермиона не больше перышка. Впрочем, рядом с ним она и вправду чувствовала себя маленькой. Северус был по ее меркам высоким, несмотря на почти болезненную худобу, выносливым. На удивление сильным. В те мгновения, когда удавалось добраться до него настоящего сквозь все слои скрывавшей его ткани, ей чудилось, будто под пальцами ее мраморная статуя, а не человек.       Статуя. Да вот только теплая, живая.       Она отвлеклась от него всего на миг, намереваясь лишь заправить длинные волосы ему за уши, но оказавшись с Северусом лицом к лицу, и встретив голодный, жадный взгляд, пропала окончательно.       Никто и никогда так на нее не смотрел. Так, будто была она не лохматой, угловатой и тощей до безобразия заучкой. А красивой, привлекательной.       Желанной.       Никто не целовал ее до красных пятен на шее и припухших алым губ. До черных точек перед глазами.       Вопреки всем своим зарокам, всем данным себе обещаниям сохранять голову холодной и грань вновь не переступать, Гермиона знала наверняка, что если кто-то из них двоих и держит ее сейчас в руках, то точно не она. Что, потребуй Северус большего, она лишь послушно откинется назад, позволяя делать с собой все. Он это тоже, кажется, понимал и, отстранившись ровно настолько, чтобы набрать в легкие очередную порцию воздуха, к ней уже не возвратился, не лишил последнего шанса к сопротивлению, а уткнулся лбом Гермионе в плечо.       С той ночи в хижине минули недели, и ее первые, бесконтрольные, почти инстинктивные и неподвластные разуму вспышки влечения, как совсем молодой, юной женщины к небезразличному ей мужчине, ушли, сменились чем-то другим. Осознанным. Теперь Гермиона была рада, что ничего не произошло ни тогда, в Албании, ни здесь, когда она была сама не своя, раздавленная волнением о Гарри.       Нет, она все еще хотела его. Мерлин знал, хотела сильно. Исступленно. До безумия. Так, что подгибались ноги и сводило поясницу. Но еще она хотела дать ему то, что, как ей казалось, Северус заслуживал.       Она хотела отдать ему всю себя. Без остатка.       Чтобы он поверил, что нужен ей целиком и полностью. Такой, какой есть. Не потому, что ей плохо, страшно, одиноко и необходимо отвлечься. Не потому, что он большой и сильный, а она маленькая и слабая.       А потому что он был нужен ей. Просто. Как рыбе нужна вода, а птице — воздух. Как человеку нужен человек.       Наконец-то Гермиона понимала, почему он ждал. Или чего. Понимала как минимум, одну из наверняка многочисленных причин.       Чувствуя, что в горле почему-то встал ком, а глаза предательски защипало, она зашептала ему на ухо. Сбивчиво, едва слышно.       — Мне так с тобой хорошо, — говорила она, часто, поверхностно дыша. — Как никогда и ни с кем не было. Наверное, в наше время счастью нет места, но с тобой я очень счастлива, Северус. Очень.       Скользнув носом во впадинку ее ключицы, найдя губами трепещущий бабочкой пульс, Снейп оставил поверх него легкий, совсем уже не сжигающий дотла поцелуй. А она прижалась к его щеке своей, уловив, кажется, что он пытался сказать. Пусть и не словами.       Потому-то Гермиона и терялась сейчас, день спустя, потому-то и ждала следующей их встречи. Чтобы снова увидеть, чтобы снова побыть рядом, чтобы выяснить, изменилось ли что-нибудь для него, поскольку для нее определенно изменилось многое. Она осознавала, что все еще торопится, а он наверняка ощущал эту жажду не хуже нее самой.       Но Северус действительно стал ей дорог так быстро. Что она могла с собой поделать?       Да и должна ли? Разве была в этом необходимость?       Гермиона считала, что нет.       Ведь главным являлось было то, что все стало правильно. Северус стал правильным для нее. Хотелось верить, что она для него тоже.       Он по-прежнему полагал, будто в нем она ищет лишь защиту. Будто после войны, утратив свою в нем потребность, она уйдет. Он предпочел бы, чтобы она мыслила здраво, чтобы не шла на поводу у обстоятельств, ну а она предпочла бы, чтобы он понял, что мыслить здраво рядом с ним она уже не может. Чтобы увидел, насколько важен для нее стал. Насколько изменили те месяцы, что они провели вместе, ее к нему отношение.       Почему-то необходимо было дать ему об этом знать. Даже если он, выслушав, решит, что она глупая маленькая дурочка.       Пусть.       Гермиона улыбнулась своим мыслям, заранее зная, насколько сложно будет их выразить. Не бросая высоких, серьезных слишком фраз и избегая штампов. Возможно, стоит написать все заранее на пергаменте.       А потом и вслух прочитать. Как стишок. Великолепная идея, Грейнджер.       Подготовь чертов конспект.       Еле сдержав рвущийся из груди смех, она качнула головой. Конспект она, конечно, готовить не будет, но, сделав все верно, вполне сможет ступить вперед по шаткому деревянному мостику сразу на полдюжины шагов. И, если повезет, сможет даже разглядеть, наконец, высокую фигуру по ту сторону пропасти.       Мечтательно улыбаясь, Гермиона сверилась с часами. Еще не подозревая, что у вселенной имелись совершенно иные планы на эту ночь.       В далеко не столь радужную реальность ее возвратил обеденный стол. Резко съехав, он уперся краем столешницы ей в грудь, и она, вскинув от неожиданности голову, обнаружила, что толкнул его Гарри. Побелев, но не отрываясь от разложенной перед ним Карты Мародеров, он вскочил на ноги.       Где-то в глубине души уже догадываясь, что именно на старом пергаменте увидит, Гермиона с противным скрипом ножек по деревянному полу отодвинула стул и, обойдя кухню нарочито широкой дугой, подошла к Гарри. Проследив за его немигающим взглядом, она нашла крошечную точку, что двигалась по безлюдному в этот поздний час школьному коридору. Двигалась быстро, явно зная свою конечную цель. Ее знали и застывшие в палатке двое и потому ничуть не удивились, когда она, зайдя в заброшенный туалет для девочек, бесследно исчезла.       Однако даже растворившись в желтизне бумаги, слишком хорошо знакомое обоим имя все еще мелькало темным чернильным пятном перед глазами.       Том Марволо Реддл.       Гарри дождался.