Маяк

It was how wars really ended, Dieffenbaker supposed - not at truce tables but in cancer wards and office cafeterias and traffic jams. Wars died one tiny piece at a time, each piece something that fell like a memory, each lost like an echo that fades in winding hills. In the end even war ran up the white flag. Or so he hoped. He hoped that in the end even war surrendered.

Stephen King, «Hearts in Atlantis»

24 июля 1998 - 25 июля 1998

      Война окончена. Лорд Волдеморт пал.       Война окончена.       Окончена. Окончена. Окончена…       Голос Ли Джордана крутился в голове заевшей пластинкой. Гулким эхом отражался от черепных костей.       Он говорил, что Темный Лорд мертв. Что слуги его разбежались кто куда корабельными крысами. Единицы сдались властям. Большинство попробовало скрыться. Некоторых, неосторожных, успели выловить по горячим следам, остальных схватить пока не удалось.       Говорил, что министерство пало хлипким карточным домиком. Что Империо с Пия Толстоватого снято, сам он смещен, а временное управление передано Кингсли Брустверу, который как нельзя кстати возвратился из подполья.       Говорил, что Гарри погиб.       Последнее Гермиона отталкивала, хоть именно оно и билось в ушах почти бешеным, лихорадочным пульсом, напрочь глуша звуки спящего города.       Не могло такого произойти. Гарри был героем, а герои не погибают. Они отважно жертвуют собой, но чудесным образом спасаются и зло побеждают. А потом живут. Долго, мирно, счастливо.       Ошибка. Точно ошибка.       Да. Она верила в волшебство ошибки.       О Снейпе не было произнесено ни слова, и Гермиона молилась за него всем существующим в этом и том мирах богам. Надеялась, что у него получилось. Что он предстал перед аврорами, как и собирался. Сдался, сложил оружие. Был пусть и под стражей, зато цел и невредим. Что ей достаточно будет вручить новым властям стопку писем да три склянки с тонкими, как морозные узоры, завитками серебра.       Северуса освободят, она будет рядом, и он мгновенно ее вспомнит.       Разумеется, вспомнит.       Все будет хорошо. У них троих все будет хорошо.       Первое послевоенное утро отпечаталось в памяти Гермионы этими наивными, напрасными надеждами и туманными урывками событий. Серыми клочками густого, удушающе-ядовитого смога мегаполиса.       Тогда она еще не осознала, не приняла, не смирилась. И ее толкало, вело, подгоняло собственное обещание. Обещание, данное накануне ее Северусу и живому, теплому, улыбчивому Гарри.       Найти Кингсли. Отдать пергаменты с флаконами.       Помочь.       В неприметный магловский квартал Лондона она аппарировала под мантией-невидимкой и дальше шла пешком, спеша, мимолетно радуясь, что ночные улицы пустовали. Как выяснилось, с радостью она поторопилась. Кроме того, вскоре стало очевидно, что и смысла прятаться не было. Во-первых, за мутной пеленой сизых сумерек разглядеть ее было сложно. Во-вторых, она вряд ли прохожих заинтересовала бы. Гермиона Грейнджер была, пожалуй, самым скучным обитателем предрассветного Вестминстера.       Волшебники кишели повсюду, как чертова мошкара жарким августовским вечером. В мантиях, шляпах, цветастых сюртуках. Кто-то пил, кто-то пел, кто-то пускал в небо искры.       Они рехнулись. Как и предупреждал Снейп.       А вместе с ними едва не сошла с ума и Гермиона.       Почти год она посторонних не встречала. Огромный, разношерстный и дивно яркий мир схлопнулся до крохотной блеклой палатки. Вокруг безлюдные леса, горы, море. Рядом Рон, Гарри, Северус и Джинни с Минервой.       Они были ей близки. Их она понимала, ими она дорожила, а потому тяжести рядом с ними не испытывала. С ними было… естественно. Живо. И столь органично, непринужденно, что отделить свое от принадлежавшего им иногда не представлялось возможным. Они не утомляли, но дополняли.       Другие, единичные, как Лавгуд или Долохов, попадались ей на пути до того, как она научилась людей чувствовать.       Сейчас же чувства эти, чувства чужие, инородные, не по плечу мощные, придавили цементным пластом. Душили висельной петлей. И догадываясь, что с каждым шагом будет только хуже, Гермиона, подрагивая, грязи не чураясь, опустилась прямо на бордюр главной дороги. Поджала ноги, уткнулась лбом в колени и еле-еле, соскребая себя по клочкам, выстроила щиты. Наверное, получилось у нее исключительно потому, что она не сомневалась ни секунды.       Раз получалось у Северуса, справится и она.       А еще она помнила, что именно так Гарри вызвал на третьем курсе своего первого телесного Патронуса. Просто знал, что сможет.       Она помнила. Она помнила Гарри.       Щиты трещали, крошились, пускали плотную кирпичную пыль. Никакой окклюменции было не под силу заглушить этот эмоциональный шторм. Ослабить, да, но не заглушить.       Долго ты так не протянешь, Грейнджер.       Внутренний голос младенцем не был, но истину глаголел на раз-два.       Соберись.       Ищи Кингсли. Быстро.       По-прежнему кутаясь в мантию, Гермиона поднялась, отряхнула подол и, опасливо озираясь по сторонам, направилась дальше. Ко входу для посетителей.       Точнее, попыталась. У улочки, что вела к поломанной телефонной будке, образовался затор. Гвалт, гомон, толкучка. Кто-то наступил ей на ногу, кто-то пихнул локтем под ребра, и она, зашипев от боли, плащ скинула.       Никто не обратил на нее внимания.       Оно и к лучшему, потому как ее уже вымотало до одури. Этой ядерной смесью ликования, наркотической, пьяной эйфории, дезориентации, страха, опять ликования.       Думать, что случилось бы, узнай ее кто-то, желания не было. Гермиона подозревала, что и капля чужого любопытства чашу ее самообладания переполнила бы.       — Он исчез! Исчез! — высоко, истерично вопил ей в ухо лысеющий низкорослый волшебник. — Он действительно исчез? Мелинда…       — Мне известно не больше твоего, Родерик, — огрызнулась тощая ведьма лет семидесяти. В отличие от своего спутника, она ощущалась тревожной и, похоже, в благополучный исход пока не верила. — Пойдем туда, я вроде видела Аманду…       Гермиону снова толкнули в спину. Зеваки стекались так быстро, что, не успев опомниться, она оказалась заперта в людском месиве.       Лоб сдавило предшествующим мигрени раскаленным обручем, мир опасно посветлел, хотя солнце еще не взошло. Впрочем, собственное самочувствие интересовало ее мало. Закусив губу, она, подслеповато щурясь, смотрела на мельтешение голодной толпы вокруг.       Твою мать.       У нее ни за что не получится пробраться в министерство. Она застряла здесь, одна из тысячи.       Шагу не ступить. Ни вперед, ни назад.       Вытянув шею, привстав на цыпочки, постаралась разглядеть, как далеко была от переулка. Без толку. Впереди колыхалось живым морем безумие.       Смирившись с тем, что обычным путем ей не пройти, попробовала вызвать Патронуса.       Тщетно. Ни одно из воспоминаний не сотворило и тени голубого облачка, не говоря о выдре.       Черт, черт, черт…       И Гермиона чуть не захлебнулась в этой жуткой неразберихе, анархии, беспомощности, да и в себе тоже, когда услышала жалостливые причитания откуда-то справа.       — Вы слышали? Гарри Поттер… Бедный-бедный мальчик… Неужели…       — …А Снейп… Якобы…       — Не может… Этот…       Звук родных имен встряхнул. Окатив напоследок ушатом ледяной воды, выдернул на сушу, и она, очнувшись, навострив уши, прокладывая дорогу по чужим ботинкам, принялась искать его источник. Безуспешно.       Голоса. Голоса. Голоса.       Мерлин, Грейнджер!       Соберись, тряпка.       — Иди к черту, — пробурчала она, вновь отдавив кому-то ногу.       То, что прямиком в ад она только что отправила саму себя, вырвало у нее нервный, лающий смешок.

***

      На то, чтобы пробиться в министерство, ушло около пяти часов, а едва выскочив из кабинки, Гермиона была поймана молоденькой, загнанной в мыло ведьмой. Видимо, стажеркой. Она, как и те, кто выстроился в ряд у каминов для работников, отлавливала посетителей. Большинство из них цель визита четко сформулировать не могли и тут же отправлялись обратно. Иногда насильно. Но далеко не все. Немало было и тех, кто пришел не праздно греть уши, а за помощью.       В основном искали близких. Пропавших близких. Их, конечно, пропускали.       Гермионе удалось уговорить пропустить и ее.       Выручила палочка. Древко быстро убедило недоверчивую девчонку, что перед ней действительно Гермиона Грейнджер, а не кто-то любопытный и жадный до сенсаций. Провожать ее было некому, стажерка, слепо махнув рукой в сторону лифтов, уже вовсю спорила с лысеющим и потеющим мужчиной, который, вытирая платком взмокший лоб, утверждал, что здесь по очень-очень важному делу. Правда, по какому, сообразить не мог.       Кавардак в Атриуме немногим уступал тому, что творилось наверху. Люди, совы, зачарованные записки.       И чертов фонтан по-прежнему гордо возвышался посреди этого кошмара.       Гермиона не запомнила, какой по счету волшебник помог найти Кингсли. То ли пятый, то ли пятидесятый.       К тому же выяснилось, что найти его проблемой не было. Проблемой было к нему попасть. Ассистенткой временно исполняющего обязанности министра служил настоящий Цербер, правда, слава Мерлину, с одной головой. Абсолютно непреклонная, неумолимая и откровенно упивающаяся своей мимолетной, но сегодня безграничной властью женщина неопределенного возраста с идеально зализанным, волосинка к волосинке, высоким пучком.       Ее не вразумили ни древко, ни письма Дамблдора с его личной печатью, ни склянка воспоминаний Гарри.       Поджав губы, она попугаем твердила, что посетители сегодня не допускаются. Из приемной не выгнала, должно быть, не имела на то разрешения, зато вопросы упрямо игнорировала. Будто внезапно оглохла.       Там, скрючившись в неудобном кресле напротив ее стола, Гермиона и проторчала до глубоких сумерек. Благо вокруг было умеренно тихо и пугающе безлюдно. Она единственная осталась ждать, другие, получив жесткий отказ пса-охранника, ретировались молниеносно.       Щиты трещать по швам перестали. Лишь сухо поскрипывали, как албанская хижина под резкими порывами ветра. И потому, присев, Гермиона сперва облегчено выдохнула. К сожалению, этой обманчивой легкости хватило ненадолго. Относительное уединение приемной, что на первых порах подарило успокоение, вскоре начало мучить.       Ни слова о Волдеморте.       Ни слова о Нагайне.       Ни слова о судьбе Гарри с Северусом.       Она ждала, ждала, ждала. И тонула в безызвестности.       Каждый раз, когда слышался стук каблуков, хлопок двери, когда залетала пергаментная весточка, Гермиона в надежде вскакивала со своего стула. Но с неизменной досадой падала обратно.       Ни единого знакомого лица за целый день, а помощница даже не удосужилась сообщить, находился ли Кингсли здесь, в министерстве. Молчала, с досадой пыхтела, складывая в стопочку свежие бумажки, смотрела волком.       Гермиона придушила бы ее голыми руками, но пыл охлаждало понимание, что, попав в Азкабан, Снейпу с Гарри точно ничем не поможет.       И потому, до скрежета сцепив зубы, терпела.       В итоге ближе к ночи ей банально повезло. Бруствер выглянул из кабинета сам.       — Энда, — он передал своему прилежному Церберу плотный конверт, — отправь…       — Кингсли! — крикнула, подпрыгнув, Гермиона и покачнулась, едва не рухнув на пол. Ноги затекли, голова кружилась, что не удивительно. Последний раз она пила и ела вчера утром. Вроде. — Слава Мерлину, вы здесь! У меня к вам…       Он озадаченно обернулся на ее голос. Не узнал. Скользнул беглым взглядом снизу вверх, открыл было рот, наверняка собираясь отправить восвояси, но тут на черном дне зрачков промелькнула смутная догадка.       — Гермиона?       — Да-да… — Она подлетела к нему, по пути удивительно сильно и с крайне неуместным удовольствием отпихнув грымзу-ассистентку. — У меня письма профессора Дамблдора. Крайне важные. Вам многое не известно…       — Гермиона, — Бруствер грубо, разбито потер веки, — война закончилась, однако здесь сущий дурдом. Прости, но…       — Змея мертва? — перебила его она.       — Змея? — озадаченно переспросил Кингсли.       — Да, — раздраженно ответила Гермиона, — змея. Нагайна. Потому что если нет, то ни черта еще не закончено. Неужели вы полагаете, что убить Темного Лорда достаточно? Семнадцать лет назад не сработало, с чего вдруг должно было сработать сегодня?       Бруствер резко вскинулся, усталость испарилась первой каплей дождя на раскаленной брусчатке. Настороженно осмотрев пустую приемную, он схватил Гермиону за локоть и дернул в кабинет.       — Не здесь. Энда, ко мне никого не пускать, — коротко бросил он возмущенной помощнице, прежде чем захлопнуть дверь перед ее носом. — Говори.       — Крестражи, — выпалила Гермиона продуманное, приготовленное заранее. — Он создал крестражи. Это редкая, исключительно темная магия. Дробит душу на части, даря бессмертие. Волдеморт поделил свою на семь. В его теле одна, остальные спрятаны. Их необходимо убить, иначе он воскреснет снова. Этим мы и занимались. Искали, выкрадывали, уничтожали. Гарри, Рон, Сев… профессор Снейп…       — Снейп? — брезгливо оборвал ее Кингсли. — При чем здесь этот предатель?       — Да не предатель он! — закипая чайником, всплеснула руками Гермиона. За часы ожидания ее терпение истончилось до плотности органзы. — Он на стороне Ордена со времен первой войны. Профессор Снейп помогал нам с мальчиками. Без него мы бы ни за что не справились. В воспоминаниях профессора Дамблдора все разъяснено. Он… — Она внезапно осеклась, сообразив, что так и не спросила главное. — Он жив? Профессор Снейп? И Гарри? Они ведь живы, правда? Оба живы?       Бруствер как-то осунулся. Даже плечи его, обычно прямые и ровные, опали.       — Гарри погиб, Гермиона. Мне жаль.       Воздух загустел так, что впустить его внутрь возможным не представлялось.       Хоть ложкой ешь. Иначе умрешь.       Ли сказал. Толпа причитала. Кингсли подтвердил.       Но Гермиона почему-то так и не поверила.       Или поверила, но не приняла?       — А С-северус? — просипела она, заикаясь. Робкой надеждой глуша то, что лишь зарождаясь, уже готовилось растоптать, раздавить, разорвать.       Ответом на непривычное обращение по имени Бруствер сузил глаза.       — В Азкабане. Живой.       Легкие расправились, хлопнули на ветру парусами дощатой лодочки. Гермиона глубоко, с хрипом вдохнула. Кингсли собрался.       — Крестражи? — нахмурился он. — Не слышал о подобном. Ты уверена? И при чем тут змея?       Она каким-то чудом собралась тоже. Сглотнула успевшую собраться в горле горечь вместе с вязкой слюной, сморгнула соль. Кивнула.       — Абсолютно. Нагайна один из них, последний. Остальные нам удалось разрушить. — Закономерно подрагивая, она подала Кингсли первый пергамент из вязанки, которую не выпускала из рук целый день. Тот, с которого Северус велел ей начать. — Здесь главное. Описано коротко, чтобы ввести вас в курс дела. В остальных подробные показания для Аврората. Еще воспоминания, их лучше изучить не откладывая. В Хогвартсе есть Омут памяти, мо…       — В замок не проникнуть, — не отрываясь от написанных тонким, витиеватым почерком строк, пробормотал Бруствер. — Ворота выпускают, но не впускают. Авроры с профессорами с утра работают над защитой, но безуспе…       — Проникнем, — порывисто встряла Гермиона. Цепляясь за этот шанс от страшной правды спрятаться, как за путеводную ниточку, что уводила от скрытого в лабиринте чудовища-людоеда. — Защита мне подчиняется. Если вашим людям необходимо попасть в школу, то идемте. Прибьем двух пикси разом.       Кингсли колебался недолго.       — Ладно, — согласился он и сверился с карманными часами. Почти полночь. — Здесь на этаже есть точка аппарации.       Торопливо семеня за ним следом по гулкому коридору, она прошептала:       — Змея?       — Мертва. Убита мечом Гриффиндора. — Кингсли открыл ей дверь, пропуская в небольшую округлую комнатку. Щелкнув замком, понизил голос: — Почему им?       — Лезвие пропитано ядом василиска. Это единственное известное нам средство, что способно уничтожить крестражи.       — Вот оно что… — протянул Бруствер задумчиво. — Теперь ясно.       На ее немой вопрос, что именно ему ясно, он не ответил и, времени не теряя, увлек Гермиону в цветастый вихрь.

***

      Главные ворота полыхали вспышками чар. Четверо мужчин, скопом посылая заклинания, выстроились на дороге, что к ним вела. А вот с территории замка колдовал всего один невысокий, фута три ростом, волшебник.       Встречая сухой хлопок, они резко обернулись. Каждый с поднятым наготове древком.       — Эй, — вместо приветствий пробасил крайний справа. Широкоплечий, бородатый. Похоже, в этой группе главный. — Чем тебе запомнилось лето перед нашим седьмым курсом?       — Выходными на карьере в Северном Уэльсе, где ты обжег крапивой зад, Фрэнк, — кривясь, откликнулся Кингсли. — Мерлина ради, подбери уже новый вопрос, этот известен половине министерства.       Авроры палочки опустили. Как и Флитвик, секунду помедлив.       — Зря пришел. Пока нет, — тот, кого Бруствер назвал Фрэнком, сплюнул под ноги и взмахом руки указал на школу. Ладонь блеснула золотом. Кольцо вроде. — У Филиуса не выходит нейтрализовать чары. Чертов сукин сын постарался на славу.       Осмотрительное молчание стоило Гермионе уйму сил. Она понимала, что началось сложное время. Хрупкое, как свежий речной лед, нестабильное. И все сказанное, сделанное, вероятно, даже подуманное может иметь последствия. Существенные или нет, оценить пока сложно. Но умно было бы рот без особой надобности не открывать. А то мало ли как ее слова отразятся на Северусе. Его положение было шатко. Один неосторожный шаг, и все.       Хруст, холодная вода, течение, смерть.       Эффект бабочки.       Брякнешь что-то опрометчивое, и над Астрономической башней внезапно грянет гром.       Закусив изнутри щеку, она душила злобу, что советовала оттащить трепливого умника за волосы к Черному озеру и там утопить.       Сперва обстоятельно разъяснив, кто тут сукин сын.       — Попридержи язык, — осадил его Кингсли. На ее вкус слишком мягко, но хоть что-то. — Здесь школа, а не паб. Найтмер, Перрот, — он повернулся к двоим, что замерли поодаль, — вы со мной, сторожить замок. Фрэнк, вы с Ноем несете вахту здесь. Гермиона, — позвал он ее. — Приступай. Быстрее.       Подгонять ее нужды не было. Мысль о Северусе в Азкабане была лучшей плетью. Хлестала только так.       Гермиона двинулась к воротам, те приветливо распахнулись. Сегодня Алохомора ей не потребовалась.       — Какого хера… — раздалось позади ошалелое.       — Мисс Грейнджер? — В отличие от Кингсли Флитвик узнал ее сразу. Судя по голосу, ужасно растерялся, но узнал. — Неужели это вы…       — Я. Извините, профессор, мы торопимся. — Она пролетела мимо, не задерживаясь. Бруствер еле за ней успевал.       Двери Хогвартса тоже открылись сами. Авроры, тихо переговариваясь, остались на ступеньках. Как велено. Кингсли шел рядом молча, вопросов не задавая.       Хорошо. На удобоваримую ложь сил не было, как и времени, а правда была опаснее яда.       Лестницы складывались идеально, точь-в-точь как той злополучной ночью, когда они были здесь с Гарри. Факелы горели, коридоры пустовали. Похоже, детей разогнали по гостиным и спальням, что было откровенной удачей. Нет свидетелей — нет проблем.       Переменчивое везение взяло перекур на финишной прямой. У гаргульи, что оберегала директорские комнаты, о чем-то оживленно спорили Вектор со Слагхорном.       Либо сторожили, либо пробовали пробраться. При звуке шагов они встрепенулись, оба, как и авроры, с палочками наперевес. Правда, в отличие от работников министерства, их настороженность при появлении Кингсли моментально спала.       — М-министр, — заикаясь, пролепетал Гораций, спрятал древко и, подслеповато щурясь, уставился на Гермиону. — А вы…       — Мисс Грейнджер! — У Септимы зрение было получше. — Слава Мерлину, вы живы! Мне так…       — Жива, — грубо, как в жизни с учителями не разговаривала, перебила ее Гермиона. Позже ей сделается ужасно стыдно, особенно учитывая теплую любовь к нумерологии, но сейчас было не до любезностей. С ними можно подождать, Северус же ждать не мог. — Прошу, дайте пройти. Нам срочно нужно в кабинет.       Не дожидаясь ответа, она подалась вперед.       — Дорогая, — попытался остановить ее Слагхорн, — вам туда не…       — В сторону, — отчеканила она.       Оба отшатнулись. Гораций влево, Септима вправо. Скорее инстинктивно, опешив, чем осознанно слушаясь.       Гаргулья покорно отскочила, приглашая гостей.       — Никого, кроме меня и профессора Снейпа, не впускать, — приказала ей Гермиона, сама толком не соображая, зачем. Наверное, банально не желая, чтобы кто-то лез в его личное. Рылся в вещах. Вынюхивал. Трогал.       По лестнице она поднялась, перепрыгивая ступеньки, а открыв дверь, чуть не отпрянула, оглушенная гомоном портретов. Пожертвовав замешательству секунду или две, метнулась к шкафчику, что прятал Омут. На расспросы не отвечая. Утолять чужое любопытство не было ни времени, ни настроения, да и не смогла бы она его утолить. Судя по тому, что удалось разобрать, выливая в каменную чашу склянку за склянкой, покойные директора разнюхали уже предостаточно.       Сплетники.       Кингсли безмолвно нырнул в воспоминания, Гермиона, тяжело дыша то ли от забега, то ли от пережитого, прислонилась спиной к стене и сползла на пол. Затылок гудел, кости ныли, как переломанные. Холод камня слабо утешал.       — Мисс Грейнджер? Мисс Грейнджер? — звал ее тот, кого видеть хотелось в последнюю очередь. — Нагайна убита?       Ненавижу.       Ну разумеется, Дамблдора интересовал исключительно успех его великого плана.       Плевать на тех, кто его исполнял. Игрок о пешках не тревожится.       — Убита, — откликнулась Гермиона тускло. — Как и Гарри. Все действительно кончено. Надеюсь, вы счастливы.       Базарный галдеж оборвался так резко, словно кто-то проткнул ей барабанные перепонки.       Где-то, глухоту ее опровергая, тикал маятник. Но она его уже не слышала.       Тишина накрыла плотным, ватным одеялом, увела в некое подобие комы. И да, там было гораздо уютнее, чем в реальном мире. В коме нет сомнений. В коме нет печали, боли и грусти. В ней вообще ничего нет.       А ничего было во сто крат лучше того, что ждало ее впереди.       Ли сказал. Толпа причитала. Кингсли подтвердил.       Теперь подтвердила и она.       Гарри. Ее Гарри.       Ощущения были донельзя странными. Ее расщепило, но не физически, душевно. Вот она, на полу. Одна. Снаружи одна и внутри одна. Там тихо. Там не горит, не рвет, не воет. Там вообще ничего нет.       Но где же та Гермиона, что, потеряв, страдает, плачет?       Заблудилась маленькой девочкой в Запретном лесу.       С Роном было больно. Ей будто сердце вырвали, но в живых оставили. Дыра в груди сочилась вязким, горячим, пульсировала, затягивалась медленно. Невыносимо, мучительно медленно.       С Гарри она будто умерла сама. Сохранила оболочку. Ту, что думает, говорит, делает. Но утратила ту, что чувствует.       Противореча, щеку перечеркнул извилистый ручеек.

***

      Кингсли провел в водовороте памяти полночи. По мнению Гермионы, это было добрым знаком. Знаком, что он не спешил, смотрел внимательно и внимательно же слушал.       А она слепо таращилась в пол.       Не замечая, как вновь расшумелись портреты. Как Дайлис пыталась убедить ее перебраться на стул и как позже, не достучавшись, сетовала. Как Блэк ворчал что-то об истеричных гриффиндорцах. Их яростную перепалку она пропустила тоже.       Ее морально вырубило.       Вырубило.       Гарри любил это забавное магловское слово.       Очнулась Гермиона, когда Кингсли, хлопнув дверцей, возвратился. Ее разбудил, вероятно, не шум, а его состояние. Как крутятся, искря, шестеренки у него в голове, слышно было за милю.       Мысленно он замок уже покинул.       — Спасибо, — прозвучало дежурно. Так благодарят за службу солдат. Протокол, не искренность. — Это важные сведения, ты очень помогла министерству. С тобой свяжутся.       Кивнул, спрятал склянки с воспоминаниями в потайной карман мантии и двинулся к лестнице. Гермиона, на миг растерявшись, еле его нагнала.       — Стойте! — Она поймала фиолетовый рукав. — Подождите! Что будет с профессором Снейпом? Его освободят?       Кингсли обернулся к ней с явной неохотой.       Первая бурная волна ее переживаний схлынула, оголяя каменистое морское дно, вторая, в которой солью растворилось горе, еще только набирала воду. И Гермиона, успев глотнуть свежего воздуха, вдруг отстраненно подметила, насколько измотан был Бруствер. Глаза красные, под ними залегли темные мешки. Поперечные морщины избороздили лоб.       Минувшую пару дней ему тоже было не до сна.       Усталый, он начинал раздражаться и если ранее был внимателен, то теперь, свое получив, похоже, считал, что она напрасно тратит его время.       — Я передам свидетельства Аврорату, — зачитал он стандартный, сухой ответ. — На их основании будет заведено следствие, которое завершится судом. Дальнейшую судьбу Снейпа решит Визенгамот. Извини, Гермиона, но мне правда пора.       Она стиснула его предплечье так крепко, что Кингсли поморщился. Больше от неожиданности, чем он боли, сил-то в ней была капля.       — Аврорат? Следствие? — нахмурилась Гермиона. — Вы серьезно? В Азкабане сидит невиновный человек, неужели…       — Насчет невиновности я бы поспорил, — прервал ее Бруствер, из хватки успешно высвобождаясь. — За ним числится немало, потому-то и важно провести необходимые разбирательства тщательно. Нельзя допустить ошибки.       — Да какой к черту ошибки?! — закричала она. — Он невиновен! Он стольких спас! Он хороший человек, оставьте его наконец в покое!       Кингсли дураком не был. Догадываясь, он свел брови к переносице.       — В чем дело, Гермиона?       Черт.       Она сглотнула и, помня, что говорил ей Северус, промолчала. Однако авроры, хорошие авроры, отличались исключительной наблюдательностью.       — Ублюдок! — поджав губы, выплюнул Бруствер.       Кипящее отвращение хлестнуло сочной оплеухой.       — Не смейте! — змеей прошипела Гермиона. — Это никого, кроме нас с ним, не касается!       — Нас… — со странной смесью отвращения и грусти повторил он. — Мерлин, девочка, да тебе совсем заморочили голову… Ну нет, это ему с рук точно не сойдет.       — Кингсли, — неожиданно вмешался Дамблдор. — Не торопитесь с выводами, особенно с подобными. У вас горячая кровь, но вы человек рациональный. Остыньте и позвольте мисс Грейнджер объяснить.       — Вы знали?! — пораженно ахнул Бруствер, оборачиваясь к портрету. — И не вмешались? Позволили? Твою мать, Альбус, да она же еще ребенок!       — Ребенок? — полярно холодно к его жаркому огню переспросила Гермиона. — В этом дело? В возрасте? Поспешу вас разочаровать, мне девятнадцать. Я совершеннолетняя и по магловским, и по магическим законам.       — Не в этом дело… — кривясь, отмахнулся Кингсли. — Ты…       — А в чем тогда? — оборвала его она резко. Так, что он и правда умолк. На одно короткое мгновение, но давая ей шанс заминкой воспользоваться.       Разумеется, она воспользовалась.       Он ее разозлил. Сильно, до натужного гула между висков, до крепко сжатых кулаков и отпечатанных на ладони полукружий ногтей.       Удобно, правда? Целый чертов год ее возраст не интересовал никого, кроме Северуса. Но стоило войне закончиться, как она вновь сделалась маленькой, глупой и несмышленой.       Вовремя очнулся, моралист хренов.       — Были ли Рон, Гарри и я для кого-то из вашего взрослого Ордена детьми, когда вы отправили нас на войну? — Гермиона шагнула к нему ближе и снизу вверх заглянула в по-прежнему перекошенное остаточной брезгливостью лицо. Сощурившись, будто изучала дохлую препарированную лягушку на магловском уроке биологии. — Открыв Гарри мизерную долю правды и не подготовив к тому, с чем действительно придется столкнуться? Когда никто даже не задумался о том, что станет с моими родителями-маглами, оставив заботу об их безопасности семнадцатилетней мне? Или, когда мы с мальчиками тайком пробрались в министерство, нашли там крестраж, а Рона при побеге расщепило до мяса и костей? А когда этот крестраж его убил? Был он тогда ребенком? А я? Была ли им я, когда Северус приволок к нам в лагерь труп Рона и, оглушив меня, привязал к стулу, чтобы не рыпалась? — Она ухмыльнулась, наблюдая как высокомерная пренебрежительность якобы министра плавится, утекает лавой, застывая, деформируется в потрясение. — Когда он, на пару с вашим главным благодетелем, профессором Дамблдором, игрался мной, как марионеткой? Чтобы делала так, как нужно вам. Чтобы охраняла крестражи в Гарри ценой собственной жизни. И позже, когда мы с Северусом выкрали из Гринготтса другой осколок? Когда он спас мне жизнь, заслонив собой от проклятия Лестрейнджа, а я след этого проклятия лечила, прижигая рану каленым железом? Или в Албании, где Долохов подвесил гнить на крыльце четырех убитых им маглов, а Нарцисса Малфой перерезала себе горло, дабы не выдать нас Темному Лорду? А здесь, в замке, где я убила Амикуса Кэрроу, когда он пытался изнасиловать Джинни Уизли? Или там, — изогнув дугой бровь, она махнула рукой в сторону окна, наплевав на то, как дернулся сереющий от слова к слову Кингсли. Похоже, просмотренные им воспоминания о некоторых подробностях умолчали, — у главных ворот, где я снова убила. Антонина Долохова. За то, что он двойную игру Северуса раскусил. И за то, что он совершил и еще мог совершить. Когда я уничтожала кубок. И диадему. Когда, стерев обоим память, отправляла двух дорогих мне людей на верную смерть. Раз все это время я была ребенком, Кингсли, то разрешите поинтересоваться, что сделали за минувший год вы, взрослые? Где были вы, черт бы вас побрал, пока мы, дети, умирали и убивали за вас на этой проклятой войне?       Повисла звенящая тишина. Только тикали вразнобой приборы мертвого директора, от которых Северус так и не избавился.       Бруствер застыл столбом. Лишь моргнул заторможенно.       Должно быть, сделав свои идиотские выводы, он, не колеблясь, записал ее в юные обесчещенные девчонки, а Снейпа в мерзкие старые совратители.       Ну уж нет, придурок.       — Нечего сказать? — бесцветно, с единичными, но яркими проблесками желчи поинтересовалась Гермиона. — И правильно. Потому как если по вашим меркам мне впору убивать, но рано любить, то у вас очевидные проблемы с расстановкой приоритетов.       Там, где, как ей мерещилось, было пусто, выжжено, закружился, поднимая с земли пепел, ветер. Такой, что, разгулявшись, способен будет вырвать с корнями соседнюю рощицу. Подчистую. Под его промозглыми порывами ее начинало колотить. Пока слабо, так, что подрагивали одни пальцы, но вряд ли этим припадок ограничится.       Рано или поздно он собьет ее с ног. Но сейчас именно он, дуя в спину, гнал, придавал сил.       А вот Кингсли он, наоборот, потушил. И тот более не распалялся, не кипел, не злился.       Его будто оглушило.       И все-таки он был из тех, кто умел быстро брать себя в руки. Гермиона не могла мыслить здраво и непредвзято оценить его не могла, однако аврором он был хорошим. Да и человеком тоже.       — Что мне сделать? — хрипловато, но твердо спросил Бруствер.       — Освободите его. Позвольте нам уйти. Северус хотел, чтобы я окончила Хогвартс, но, судя по тому, как повели себя вы, оставаться в стране нам не стоит. Я не стану жить там, где его презирают. Он заслужил нормальную, спокойную жизнь. Без ненависти и тьмы. Я ему ее дам.       — Гермиона, — прокашлялся Кингсли, — я не мо…       — Иначе я сделаю это сама, — отрезала она и, предупреждая сомнения, добавила: — Что-нибудь придумаю. Я умная. Может, проберусь в Азкабан, как мать Барти Крауча да сяду вместо Северуса под оборотным. Там и сдохну, терять мне нечего.       Портреты переполошились. Загалдели роем жирных морских чаек, и Брустверу пришлось трубно на них гаркнуть.       — Тихо!       Подняв руку, он шагнул ей навстречу, но Гермиона отпрянула. Как перепуганный, загнанный в угол, но готовый, защищаясь, укусить до крови зверек.       — Не приближайтесь.       Он покорно замер, вскинув вверх ладони.       — Я помогу, обещаю. Главное, не делай глупостей. Идем, я отведу тебя домой, к моей жене. Тебе нужно отдохнуть.       Ее штормило. Ветер дул. Нарастал, сметал все на пути. Злость, грусть, беспомощность и бессилие, ненависть, заново злость, усталость… То первое, то второе, то третье. Она не успевала толком прочувствовать одно, как его сменяло другое.       И так без конца.       Хаос.       — Почему я должна вам верить? — ощетинилась Гермиона. — Минутой ранее вы готовы были бросить Северуса в тюрьме.       — Я не вру, Гермиона, — устало, но абсолютно искренне признался Кингсли. — Поторопился. Был неправ. Мне жаль.       А ее опять качнуло в иную крайность. В глазах утренней росой собрались слезы.       — Умоляю, помогите, — зашептала она. — Ему нельзя там долго оставаться, у него так много было плохого и так мало хорошего. Дементоры… Они сведут его с ума. Прошу… Пожалуйста, пожалуйста…       Бруствер подступил ближе, она не отшатнулась.       — Я помогу. Клянусь. — Он как-то неуклюже, по-медвежьи погладил ее плечо. — Сделаю, что в моих силах.       Гермиона вытерла кулаком нос.       — Могу я его увидеть? И Гарри?       — Тебе стоит отдо…       — Мне не нужен отдых, — и снова твердое. Будто не она секунду назад растекалась слабой, бесхарактерной лужей. — Мне они нужны.       — Хорошо. — Спорить Кингсли не стал. Возможно, тем самым избегая очередной ее непредсказуемой вспышки. — Начнем с Азкабана. Я пойду с тобой, правда потом буду вынужден вернуться в министерство. Война завершилась, но…       Она нетерпеливо кивнула.       —… но у вас дела. Все в порядке. Я справлюсь одна, мне не нужны провожатые.       — Нужны. Некоторые последователи Волдеморта не пойманы, в стране неспокойно. Да и без моего разрешения к Снейпу не пропустят. Гарри в Мунго, туда тебя отведет моя Марта, я вызову ее Патронусом. А из госпиталя отправитесь к нам через камин.       — К вам? — насторожилась Гермиона. — Зачем?       — Тебе есть куда пойти? — встречно спросил Кингсли. — Где безопасно?       Молча, она повела подбородком из стороны в сторону. У нее была палатка.       Дома не было.       — Поживешь пока у нас.       Внутренний советчик велел не торопиться.       Он чужой, Грейнджер.       Посторонний. Опасный. Нехороший.       Но в действительности, был ли у нее выбор?       Был, естественно, но исключительно формальный. Согласившись, она сможет держать пальцы на пульсе. Отказавшись, потеряет единственную доступную ей связь со власть имущими.       — Спасибо, — пробормотала Гермиона.       — Отлично.       Кингсли взялся за ручку двери, но тут, вспомнив вдруг что-то, остановился и повернулся к ней с неожиданной опаской.       — Такое дело… — Бруствер прокашлялся. — Снейп… Он не в лучшем виде. Раз мы здесь, стоит заодно прихватить для него вещи. Свежие, теплые. И лечебные зелья.       Там, где сердце, заныло.       — Ильви, — сипло позвала Гермиона. Та появилась мгновенно. — Принеси, пожалуйста, два комплекта одежды для профессора Снейпа. Побыстрее.       — Слушаюсь, маленькая мисс. — Домовиха исчезла с тихим хлопком. Не разгибаясь.       Пока их с Кингсли маятником шатало от неприязни до доверия и обратно, Гермиона успела подметить, что праздным любопытством, как и болтливостью, он не отличался. Это ей в нем понравилось. И потому вопросу она удивилась.       — Чей это эльф?       — Ильви служит замку, — без лишних подробностей ответила Гермиона и добавила свое, важное: — Что с Северусом? Ему навредили?       Нет.       Мерлин, молю, нет.       — Нет. То есть… — прозвучало по-политически уклончиво. — Возможно…       — Возможно? — вновь вскинулась она. — Боже, что вы с ним сделали?!       Кингсли тяжело выдохнул, но бродить вокруг да около и дальше не стал.       — Двойное оглушающее, и кто-то из авроров, что проводили задержание… Ты должна понимать, Гермиона. Он Пожиратель. Его обезвредили. Они не знали.       Они не знали.       Она не понимала.       — Задержание? — Гермиона растерянно мотнула головой. — Обезвредили? Разве Северус не сдался сам? Он собирался…       — Сдался, — нехотя выдавил Кингсли.       Ненавижу.       — Его излечили?       — В Азкабане целителей нет.       Ненавижу.       Гермиона приняла вязанку вещей от поджавшей уши, до смерти перепуганной Ильви и уточнила холодно:       — То есть человек пришел к вам добровольно, а вы, не выслушав, его оглушили, избили и заперли в клетке. Я ничего не упустила?       Кингсли разумно посчитал любые оправдания бессмысленными.       — И вы называете ублюдком его? — Вопрос был риторическим как минимум для нее. — Я готова. Идемте.       — Не переживай. Мы быстро его подлатаем, — ни с того ни с сего вставил Бруствер, когда они спускались по лестнице. — Снейп выносливый.       — Не мы, а я, — поправила его Гермиона, прижимая к сердцу ткань аккуратно сложенной черной мантии. — Вы к нему больше не притронетесь.

***

      Невзирая на острую, колючую, как январский мороз, неприязнь, приходилось признать — без помощи Кингсли в Азкабан она бы не пробралась.       Как и министерство, он пал моментально, однако порядки его не изменились.       Да и не успели бы.       Гермиона ранее здесь не бывала и, едва ступив на скалы затерянного в Северном море острова, поняла, что предпочла бы не бывать никогда. Волны сердились, небо залило свинцом, ветер жадно кусал щеки. Тени дементоров кружили высоко в небе, зависая у окон-бойниц, но тоска, которую они порождали, будто бы пропитала воздух и землю на мили вокруг.       От одного лишь представления, каково было тем, кто там, за окнами, сидел, кожу покрыли мурашки.       — Я планирую от них избавиться, — тихо проговорил Кингсли по пути к створчатым дверям. — Попытаюсь. Подам прошение новому министру. В принципе, должны одобрить. Единственный веский аргумент в защиту дементоров, надежность, определенно потерял силу.       Отрешенно кивнув, Гермиона поежилась. Ей было ужасно холодно.       Бруствер продолжал что-то болтать о способах гуманной охраны тюремных заключенных. Наверное, так действовало это место на него. Развязывало язык.       Ее, напротив, тянуло к тишине. И к Северусу.       Неприветливый надзиратель, навесной замок, гулкие шаги, коридор, винтовая лестница, снова замок.       Снейпа бросили в одну из верхних камер. Тех, что стереглись особо бдительно. Такую крохотную, что втроем не развернуться.       Именно бросили. Черно-бурой тряпичной кучей на покрытом редкой соломой каменном полу. Даже не на лежанке.       Задержав дыхание, обернувшимся ватой ногам не доверяя, Гермиона шагнула внутрь. Придерживаясь сперва за решетку, затем за стену, опустилась рядом. Нет, скорее рухнула. Колени с ладонями обожгло саднящей болью, которая, впрочем, помогла. Отрезвляя, хлестнула невидимой, но грубой пощечиной.       Соберись, Грейнджер.       Потом поревешь.       Кингсли замер у входа. Не мешался. Вновь предложил помощь, но получив повторный отказ, навязываться не стал. Бегло извинился и куда-то отлучился.       Ей было плевать куда. Пускай хоть со свету исчезнет и сквозь землю провалится.       У нее обнаружились дела поважнее пространных рассуждений о судьбе Азкабана.       Северус.       Он завалился на бок, неестественно подмяв левую руку. Передвигать его сразу, без предварительной диагностики, Гермиона не решилась, но, не удержавшись, нежно убрала с худого лица тяжелые, неприятно влажные волосы.       И чуть не расплакалась.       Двойным Оглушающим тут явно не обошлось.       Вытерев измазанные в липком, густом пальцы о джинсы, она, сдавленно всхлипнув, сотворила вязь. Практически напрочь желтую, с единичными зелеными и красными всполохами. В порядке Северус не был, ему требовалась помощь, но относительно несложная. Пожалуй, она справится сама, без целителя. Тем не менее, от мысли, что Кингсли на ее уговоры отправиться сюда мог не поддаться, сделалось еще холоднее. А ведь ледяные руки и так еле слушались.       Не верилось, что где-то там, снаружи, за толстыми стенами, солнцем грело лето.       Первым делом она все-таки перекатила его на спину. Бережно. Чарами смыла с кожи и одежды кровь, спешно почистила тощий, дурно пахнущий матрас, постелила поверх него одну из мантий и уложила Снейпа на это жалкое подобие постели. Срастила сломанные ребра, вправила плечо, а потом занялась лицом. В носовой кости зияла трещина, на скуле сочилась сукровицей рваная рана. Гермиона сомневалась, стала ли она следствием проклятия или возникла при применении обычного, магловского кулака.       Вполне могла.       Такие получаются от удара чем-то заостренным или твердым. Металлическим. Как если бы на пальце того, кто бил, сидело крупное кольцо.       А у Фрэнка-то был перстень. Золотой, с камнем, — услужливо подсказала память.       Гермиона тряхнула головой.       Не сейчас. Не сегодня.       С щекой пришлось повозиться, другие ссадины стягивались хорошо, быстро.       Напоследок, придерживая Северуса под затылок, она влила в приоткрытые губы крововосполняющее и восстанавливающее.       Чары успокаивались, красный исчез, зеленый разрастался, но Снейп не просыпался. В принципе, неудивительно. Помнится, получив три или четыре Оглушающих Минерва попала в Мунго. Он легко отделался.       Это и настораживало.       Легко. Чересчур легко.       Пазл не складывался.       Какие-то минут сорок назад, когда она упала с ним рядом, а Бруствер тихо ретировался, Северус был весь в крови.       Весь.       Алая маска, алые перчатки, алые же манжеты. И мантия насквозь пропитана алым.       Он словно в нем искупался. В этом чертовом алом.       Но пострадал несильно.       — Что с тобой случилось, хороший мой? — прошептала Гермиона, ответа не получив.       Кингсли слышно не было, они по-прежнему были вдвоем. Сложив чистое, что принесла в собой, на полу, Гермиона порылась в сумке, выудила шерстяное покрывало и укрыла им Северуса. Переодевать его магией не решилась из-за костей. Тревожить их так скоро не стоило. Пускай нормально срастутся.       Невесомо поцеловала уголок жесткого рта и, по полной используя каждую секунду вместе, согнулась пополам. Лбом приткнулась к его плечу. Ловя живое тепло. Ощущая, как движется, следуя за размеренным дыханием, грудь. Надеясь, что он вот-вот придет в себя, вспомнит, обнимет.       Он не пришел. Зато вернулся Бруствер.       — Гермиона, — деликатно кашлянув, позвал он. — Мне пора в министерство, а моя Марта уже ждет в Мунго.       В Мунго не хотелось. Хотелось к Гарри, но после увиденного здесь было страшно.       Откуда столько крови?       Покидать Северуса было страшно тоже.       Ее снова рвало надвое. Между желанием уйти и желанием не уходить никогда.       Второе перевесило. Ведь пока она здесь, то, иное, было лишь словами. Произнесенными многими, включая ее, но словами. Не реальностью.       — Я могу остаться? — не выпрямляясь прохрипела Гермиона. Зная, что нельзя, но молясь, чтобы сделалось можно. — Заберите палочку, сумку, заприте. Я просто позабочусь о нем, прослежу, чтобы он поправился. Пожалуйста. Вдруг ему хуже станет?       Шумный вздох.       — Нет. Извини.       — Но…       — Нет, — прозвучало тверже, на ее локте сжались чужие теплые пальцы. — Я выпишу тебе разрешение на ежедневные посещения. Идем, Гермиона. Находиться здесь долго небезопасно.       Это ей было прекрасно известно, и заставляло волноваться втройне.       Плюнув на зрителя за спиной, она коснулась губами прохладного лба.       — До завтра, милый.       Поправила одеяло, поднялась на ноги, но внезапно кое-что вспомнила.       Вся эта кровь…       — Кто убил Темного Лорда? — спросила она Кингсли. Буднично, будто интересовалась лондонской погодой. — И как?       Он чуть нахмурился, но отмалчиваться не стал.       — Снейп. Клыком василиска в горло. Мы сперва не сообразили, что это за кость или… зуб… Твой рассказ все прояснил. Видимо, решил перестраховаться. Тот-Кого-Нельзя-Называть составит на том свете компанию почти безголовому Нику.       Гермиона обернулась к спящему Северусу.       Внутри у нее расцветало плотоядным цветком торжество.

***

      Марта оказалась неописуемо красивой, тонкой, едва ли не хрупкой блондинкой лет сорока пяти. Обычно оценивать возраст волшебников было делом неблагодарным, но Гермиона поспорила бы, что тут ее предположение подступило к истине вплотную.       Ни морщин, ни седины, но что-то сквозило на дне темных, насыщенного синего цвета глаз, чем сама она обзавестись еще не успела.       Что-то глубокое. Мудрость, наверное.       В Мунго Марта лавировала как рыба в воде. Плыла, не замечая царивший вокруг переполох, ныряла в неприметные коридоры, плавно огибала особо шумные скопления волшебников.       — Я целитель, — пояснила она тихим, мягким голосом. Его звук странно убаюкивал. — Не работаю постоянно, но с удовольствием помогаю. В моей семье давать женщинам образование было не принято, Хогвартс стал бы пределом. Но Кингсли прогрессивен. И прагматичен. Я очень ему за этот шанс благодарна.       В любой другой день Гермиона уцепилась бы за этот разговор мертвой хваткой.       Статус крови. Женщины. Образование.       О подобном она могла рассуждать и спорить часами.       Но не сегодня.       Сегодня ее сердце трепыхалось где-то в желудке. Как пойманный в прозрачную банку мотылек, что, ломая крылья, пачкал стекло пыльцой. От чувства этого мутило. Фут от фута сильнее.       Но куда сильнее тошноты ее мучила надежда. Чертова надежда, что там, куда они идут, ее встретит живой, здоровый и невредимый Гарри. Сидя на кровати, болтая в воздухе ногами, ждет, пока она наконец-то объявится.       А завидев ее, подскочит, обнимет до боли в ребрах.       Мерлин, Гермиона, ну где ты пропадала?!       Марта оглянулась на нее и улыбнулась с грустным пониманием.       — Мы почти пришли.       Бывать в местах, что предшествуют кладбищу, как и в тюрьмах, Гермионе ранее не доводилось, и воображение любезно подробно нарисовало картинку из третьесортного магловского ужастика. Темный, с единственной тусклой и постоянно мигающей лампочкой, морг. Подвал, холодильные шкафы, спрятанные за белыми простынями каталки.       На этот раз в десятку воображение не попало.       Вообще не попало. Позорно промахнувшись мимо цели, засадило дротик в стену вместо доски для дартса.       Все оказалось иначе. Либо волшебники и в том, что касается смерти, отличались от магией обделенных, либо о Гарри позаботились особенно. Почему-то нравилось думать, что верно было второе.       Обычная одноместная палата, маленькая, но вполне уютная. Не со стерильно-яркими больничными лампами, а с бледно-желтым настенным светильником.       Обычная же постель и он, по грудь укрытый зеленым стеганым одеялом.       Ни крови, ни ран, ни ссадин. В отличие от Северуса, Гарри, похоже, не пострадал.       Но он был без очков. Почему-то именно это ее и поразило.       Впрочем, ясно почему. Без очков Гарри путал Рона с Живоглотом. Оба ведь рыжие.       Это правда. Правда. Правда.       Его действительно больше нет.       Гермиона подступала к нему медленно. По шагу в тысячелетие. Пока не уткнулась бедром в край кровати. Инстинктивно, не колеблясь, но по-прежнему неспешно, протянула руку. Коснулась тыльной стороны его ладони.       Ахнула.       Правда ли?       — Что такое? — взволнованно спросила оставшаяся позади Марта. — Дорогая, ты в порядке?       — Он… — Гермиона обернулась, тяжело дыша. Улыбаясь ненормально, практически безумно. — Он… Он теплый! Он живой, да? Поэтому он здесь, да? Здесь, а не где… Где обычно хранят…       Марта оборвала ее ласково.       — Нет, милая, он мертв.       — Но…       — Это чары. Они замедляют естественные процессы. А здесь он… Полагаю, это дань уважения. К сожалению, я не была знакома с Гарри лично, но Кингсли говорил, что он удивительный мальчик. Добрый, смелый, искренний.       Гермиона не расслышала и половины.       Надежда является, пожалуй, величайшим и одновременно жесточайшим из изобретений человечества. Она прорастает там, где нет ни земли, ни воды, ни воздуха. Питается тем же, чем и жизнь. Чем-то неосязаемым, неуловимым.       Раскидывается полевым вьюнком, разрастается, пускает длинные корни, цветет.       Обвивает, душит, крадет солнце.       Кому-то в обмен она дарует многое. Силы, убеждения, цели.       У кого-то отбирает все. Выпивает досуха.       Так случилось и с Гермионой. За один неполный день она потеряла Гарри бессчетное количество раз. В палатке, в толпе, в кабинете Кингсли и в Хогвартсе. Но вновь и вновь правду отталкивала, отрицала, а в чудо верила.       И вот опять. Она потеряла его, увидев, но заново поверила, ощутив.       Надежда — неискоренимый сорняк наших душ.       — У него румянец! — выпалила Гермиона. — Он даже не бледный… Не как Рон… Рон был белый и… И холодный… ледяной… Глаза открыты… Он не выглядел спящим, как… Как будто спит. Он не спал, он умер. А Гарри выглядит!       — Это естественно, — повторила Марта. — И скоро произойдет с Гарри тоже. Чары замедляют, но не останавливают. Однако прежде ты с ним попрощаешься.       Ветер внутри разгулялся до ураганного вихря и таки сбил ее с ног. То, за что она цеплялась, растаяло дымкой. Мотая головой так сильно, что палата поплыла смазанным бело-бежевым пятном, Гермиона зашептала:       — Нет… Нет… Нет…       Марта поймала ее в объятия бережно, но ловко. И держала крепко. Удивительно, что скрывалось за фасадом едва ли не слабого изящества.       — Мне жаль, милая. Мне безумно жаль твоих друзей, но ничего уже не изменить. Попрощайся, поплачь. Мы не торопимся.       И Гермиона расплакалась, дрожа. Мотылек, что бился внутри, затих. Может, умер, потому как в крышке его банки забыли проколоть дырочки.       — Простите… Мерлин, пожалуйста, простите, я… Так стыдно…       — Ну что ты… — Марта ласково гладила ее по спине. — Тебе нечего стыдиться. Поплачь, и пойдем домой. Скоро рассвет, тебе не помешает хороший завтрак и крепкий сон без сновидений. Когда ты последний раз ела?       — Не помню, — всхлипнула Гермиона, — но Гарри…       — Гарри хотел бы, чтобы ты себя берегла. Разве нет?       Конечно, хотел.       Пытаясь ее сберечь и умер.       — Идем домой, дорогая.       И Гермиона покорно, безучастно пошла.       Да, Марта определенно была целителем. Или просто исключительно чутким человеком. Не навязывалась, но и ни на миг ее не покидала.       Позже, расчесывая потерянной, вялой Гермионе влажные после ванны кудри, она произнесла именно то, что ей необходимо было услышать.       — Люди верят в разные вещи. Я верю, что вы еще встретитесь.       Гермиона заторможенно подняла пустой взгляд к зеркалу туалетного столика. На дне ее зрачков чернела зола.       — Я должна была подровнять ему волосы, — вспомнила она как-то невпопад. — Гарри. Обещала, что подстригу, когда он вернется. Они так быстро у него растут… Длинные стали. Мешаются, неудобно. Но я всегда резала криво, некрасиво. А у него день рождения на следующей неделе. Нельзя, чтобы он ушел некрасивым.       — О нем позаботятся, дорогая. А теперь пора спать.       Нокс.

***

26 июля 1998

      Гермиона сидела в постели, по-турецки скрестив ноги. На покрывале перед ней лежали в ряд конверты.       Кингсли на горизонте не появлялся, но обещание свое сдержал. Пропуск в Азкабан покоился в ящике прикроватной тумбочки.       Сегодня. Они с Северусом увидятся уже сегодня.       От одной этой мысли на пепелище внутри начинала теплиться жизнь. Нежным, уязвимым ростком.       Но сперва Гарри.       Он просил ее письма отдать, что Гермиона и собиралась сделать. Правда, пока не решила как. Отправлять их с совой воспринималось неправильным, а найти каждого лично — невозможным. Джинни с Минервой вроде бы в страну еще не возвратились, Римус прятался в подполье. Где был Хагрид, неизвестно. С Молли, Луной и Добби было более-менее легко. И с Кингсли. То, что один из пергаментов был подписан его именем, Гермиону удивило. Она не догадывалась, что они были близки.       Еще два, в стороне, предназначались ей с Северусом. Последнее она собиралась отдать, когда Снейп ее вспомнит, а свое открывать боялась. Но понимала, что надо. Во-первых, это было важно для Гарри, во-вторых, только ей он мог оставить кое-какие указания. Пару часов назад, за завтраком Марта осторожно поинтересовалась, где он предпочел бы найти покой, и Гермиона, помедлив, ответила, что в Годриковой Лощине, рядом с родителями. Но уверена не была.       А в подобных вещах уверенность необходима.       Задержав дыхание, она надломила печать.       «Дорогая Гермиона,       Ты в курсе, как у меня с сочинениями, вечно дюймов свиткам не хватало. Да и вообще, жутко странно писать такое, сидя на кухне в нашей палатке. Ну ладно, я попытаюсь. Извини, если выйдет скомкано.       Раз ты это читаешь, у меня не получилось…»       Ее снесло одной этой строчкой.       Отбросив пергамент, боясь смыть чернила слезами, она завалилась на бок, сжалась калачиком и, спрятав лицо в коленях, тихо завыла.       Внутренний голос был крепким орешком. Впрочем, и он будто бы осип.       Соберись, Грейнджер.       Марту напугаешь.       Она послушалась, выделив на слабость ровно три минуты. И потом плакала молча, беззвучно, не отрываясь от неровных, чуть прыгающих строк.       Гарри хотел к родителям. Он хотел, чтобы она приглядела за Джинни, извинилась за него перед Луной и показала Молли, где Рон.       Надеялся, что Северус вернулся.       И просил ее ни в чем себя не винить.       «… я обещал, что приду к вам в гости, и что ты всегда можешь пожить у меня. Ну, на случай если Снейп… Короче. Прости за первое, но второе я исполнить постараюсь. Не знаю, правильно ли я составил бумаги, но я видел завещание Сириуса и попробовал написать свое так же. Оно в конверте для Кингсли, отдай ему, я попросил его позаботиться о том, чтобы дом на Гриммо перешел к тебе.       Никогда не сомневайся в том, что была мне лучшим другом на свете.       Пусть у тебя все будет хорошо.       Я очень тебя люблю,       Гарри»       Гермиона провела пальцем по буквам, что сложились в его имя.       Снова, и снова, и снова.       Непременно протерла бы в пергаменте дыру, но в дверь постучали.       — Составишь мне компанию за обедом? Одной в этом зале мне некомфортно. — Марта застыла на пороге, мягко улыбаясь. Она вообще была мягкой. Вся. Наверное, так воспринимается со стороны женственность. Рядом с ней Гермиона ощущала себя нелепым бесполым недоразумением.       — Спасибо, я не голодна, — ответила она, бережно складывая письмо.       — Тем не менее тебе стоит поесть, — возразила Марта. — В Азкабане нам обеим понадобятся силы. Или ты передумала идти?       Мягкая, хитрая, умная.       Да, идея отправляться в гости к дементорам на голодный желудок действительно была не из лучших.       — Вы правы, — вздохнула Гермиона, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Пожалуйста, дайте мне секунду.       — Было бы действительно чудесно называть друг друга по имени, — с ласковым укором напомнила она.       — Извините… Пожалуйста, извини. Я пытаюсь, но меня воспитывали иначе. Учили обращаться к старшим уважительно.       Марта сощурилась.       — А то, что намекать женщине на ее возраст гораздо менее уважительно, чем фамильярность, не учили? — Проследив, как Гермиона, соображая, что ненароком могла ее обидеть, перепугано округляет глаза, она рассмеялась. — Это была обычная шутка. Тебя воспитывали правильно, но предложение поступило от меня. Мне было приятно. Маленький шажок к тому, чтобы ты чувствовала себя здесь как дома.       В принципе, так Гермиона себя и чувствовала. Спокойно, надежно, уютно. Так вроде дома и бывает.       Либо она забыла, каково это, иметь дом. Могла.       Да и расслабиться полностью мешала некая неловкость. В конце концов, Кингсли с женой были ей чужими людьми. Они не обязаны были делать для нее так много. Не обязаны были с ней возиться и нянчиться. Вообще ничем обязаны не были.       — Спасибо вам… тебе. — Гермиона начала привычно нервно сворачивать подол футболки в колбаску. — Мне жаль, что мистер Бруствер навязал меня вам, обещаю, я…       — Глупости, — отрезала Марта, и лебяжий пух ее голоса вмиг сменился сталью. — Дом огромен, Кингсли ночует и продолжит ночевать в министерстве следующие недели, а то и месяцы. Я рада, что ты здесь. Искренне рада. И рада, что ты позволяешь мне тебе помогать.       — Спасибо, — повторила Гермиона, избавляя свою кофту от мучений. — Думаете, он в порядке?       Спрашивала она уже совершенно об ином, но Марта, прекрасно ее поняла.       — Скоро выясним. Главное ты сделала, а если что и упустила, то несущественное. Не переживай, ты умница. Не зря Римус называет тебя умнейшей ведьмой вашего поколения.       — Он мне льстит.       — Сомневаюсь.       Потупившись, Гермиона вновь уставилась на конверты.       По возвращении из Мунго она проспала целый день. Впрочем, сном ее состояние можно было назвать с натяжкой. Беспамятство. Кома. Отключка. Она с удовольствием пробыла бы там, в темноте и блаженном неведении куда дольше, но к вечеру Марта ее разбудила, практически насильно заставив поужинать. И за едой поразительно ловко разговорила. Теперь ей было известно не меньше, чем Кингсли. О чем-то определенно больше.       Как ни странно, ошарашенной она не воспринималась. Возможно, муж успел ей кое-что передать, возможно, она была не из тех, кого легко удивить.       Она знала о Северусе, об их связи. Волшебной и физической. Скрывать от нее правду представлялось Гермионе глупым. Во-первых, потому что сегодня Марта отправится в тюрьму вместе с ней. Якобы как целитель, вероятнее — как охрана, ведь, вопреки ее напускной уязвимости, уязвимой она не являлась. Во-вторых, потому что в семье Грейнджеров родители истинно важных секретов не хранили. Почему-то возникло стойкое впечатление, что приютившая ее семья была того же сорта.       Но основной причиной подобной откровенности послужило обещание Брустверов помочь. Гермиона посчитала, что, не имея на руках полной колоды карт, защищать Северуса им будет сложнее. А его защита была для нее важна.       Первостепенна.       Она рассказала и о маме с папой. О Роне, о крестражах. О Непростительных да о седой пряди.       И о Фиделиусе. Это было, пожалуй, единственным, что Марту изумило. Нет, она по-прежнему внимательно слушала, не перебивая, лишь пользуясь паузами, чтобы задать единичные вопросы, но с того момента смотрела на Гермиону несколько иначе. С уважением, что ли.       Однако сейчас в ее взгляде снова поселилась грусть.       — Прочитала? — Она села рядом. О письмах ей тоже было известно.       — Да. Гарри хочет к родителям, в Годрикову лощину. И еще он оставил мне свой дом, точнее, дом Блэков.       — Тот, что на Гриммо?       Гермиона кивнула и, шмыгнув носом, стерла со щеки очередной ручеек.       — Да. Почему он? Почему Гарри? Он был такой хороший. Ему восемнадцать в пятницу. Всего восемнадцать. И этот дом… — Воздух ворвался в легкие со свистом, и она грубо потерла опухшие веки. — Этот чертов дом. Сначала Сириус, потом Гарри… Он попросил отдать письмо с завещанием Кингсли, чтобы тот о формальностях позаботился, но я не… Я не хочу его. Я его боюсь, он… Он…       — Это просто дом, милая. Пол, стены, крыша. И раз Гарри важно было, чтобы он перешел к тебе, значит, так тому и быть. Тем не менее сохранять его необязательно. Его можно продать или пожертвовать. Я передам письмо куда надо, не мужу, но тем, кто им неотложно займется.       Идея от старого особняка с командой скелетов в шкафах избавиться была довольно привлекательной. Даже очень. Совесть не преминула воспользоваться шансом и остро кольнула под ребрами.       — Но Гарри… — несмело завела Гермиона.       — Гарри написал, почему?       — Чтобы мне было куда пойти… Ну… — Она замялась. — Гарри… Он… Он Северуса не жаловал. Под конец они вроде начали друг друга терпеть, но… — Гермиона неопределенно взмахнула рукой.       —… но не более? — догадалась Марта.       — Да.       — В таком случае, продав дом, ты сможешь приобрести новое жилье. Или снять. Или оплатить учебу в университете. Гарри хотел дать тебе кров и надежное будущее. Независимость. Он не вешал на тебя обузу в виде того, что тебя тяготит. Он пытался подарить тебе опору.       Подняв к ней глаза, Гермиона свела брови домиком.       — Как у вас получается неизменно находить такие правильные слова?       Заправив ей за ухо кудряшку, Марта погладила соленую щеку.       — У каждого свои таланты.

***

      К Азкабану они переместились засветло, но на острове будто бы царили вечные сумерки.       И вечная ледяная зима.       Мысленно поблагодарив Марту за плотный обед, что помогал твердо держаться на ногах и за совет надеть теплый свитер, Гермиона следовала за ней по пятам. Еле дыша. До белого закусив губу.       Им разрешили пронести все, но предупредили, что камеру потом обыщут и запрещенное изымут. Правда, что именно запрещено, а что нет, перечислить не удосужились. Гермиона, закипая, настроилась было подбочениться и спорить, но Марта ее перебила. Подхватила под локоть, увела. И пока они поднимались к верхним каморкам, шепнула на ухо, что иногда лучше двигаться в обход, а не напролом.       Соглашаясь, Гермиона печально вздохнула. Гибкость, тактичность да поиски окольных путей ее коньком не являлись. Ее характеру была присуща изворотливость взрывопотама.       Впрочем, эти переживания напрочь забылись спустя минуту или две.       Северус очнулся.       Она заметила его, скрюченного на лежанке у решетки, еще с лестницы. Разумеется, не удержалась, да и не слушала никого. Ни доводы рассудка, ни внутренний голос, ни свою спутницу. Метнулась бешеной, рухнула на колени рядом, вцепилась в прутья.       — Здравствуй, — выпалила Гермиона, улыбаясь. — Как ты? Как ребра?       Медленно подняв голову, Снейп уставился на нее с недобрым замешательством и отодвинулся вглубь камеры.       — Грейнджер? — прохрипел он, запахивая мантию. — Что вы здесь забыли?       Она замерла. Он, интерес к ней мгновенно потеряв, хмуро проследил за тем, как надзиратель отпирает замок и впускает Марту. Та, обождав, пока они останутся втроем, наклонилась и подала Северусу руку.       — Марта Бруствер, мы не встречались лично…       Снейп поморщился.       — Наслышан. Повторюсь — что вы здесь забыли? Обе.       — Пришли проведать вас. Осмотреть травмы, дать лекарства, еду и свежую одежду. — Ни капли не смутившись хамством и грязи не пугаясь, она элегантно опустилась на пол у матраса. — Кингсли передал, что Гермиона подлатала вас вчера, но я…       — Кингсли? — криво ухмыльнулся Северус. — Слабо верится, учитывая, что это его сторожевые псы меня сюда отправили.       — Проводившие ваше задержание авроры поторопились и о содеянном сожалеют. С ними будут проведены дисциплинарные беседы на тему превышения должностных полномочий.       Снейп презрительно фыркнул, Марта спокойно продолжила:       — Гермиона передала министерству свидетельства Альбуса Дамблдора, ваши и Гарри. Нам действительно жаль, и мы надеемся ошибки исправить.       — Грейнджер? — вновь явно нарочно забыв вежливое «мисс», покосился на нее Северус. — Соизволили вернуться, когда дело перестало пахнуть жареным?       Во рту пересохло, она сглотнула.       Вроде бы ничего неожиданного. Он предупреждал, что чуда не произойдет. Что при первой встрече ее не вспомнит. Что потребуется время. Что опять будет груб. Извинился. И она слушала, слышала, понимала, прощала.       Но как выяснилось, на сказку слепо надеялась.       А сказок не существовало.       Зато существовал тот, кто зимой вырубил ее чарами. И судя по тому, что плескалось на дне черных зрачков, сейчас Снейп испытывал к ней гораздо большую неприязнь, чем семь месяцев назад.       Но за что?       Что она сделала не так?       — Вы ничего не помните? — осторожно, прощупывая испещренное взрывами минное поле, спросила Гермиона.       И оступилась. В первый, но не в последний раз.       — Ничего? — кривясь в отвращении, процедил Северус. — О нет, я прекрасно помню, что вы сбежали, оставив Поттера и Уизли одних. Браво, Грейнджер. Вы превзошли даже Хвоста, а он до недавних пор представлялся мне недостижимым идеалом трусости.       — Я не… — растерянно просипела она.       — Гермиона не сбегала, мистер Снейп, — вмешалась Марта. — Она провела с мальчиками весь год вплоть до падения Темного Лорда.       — Невозможно, — убежденно возразил он. — Я…       — Вы ее стерли. Защищая.       Северус пристально уставился на Марту, словно сканируя ее на фальшь. Она выдержала его взгляд, не шелохнувшись.       — Поясните, — наконец велел он.       От приказного тона она демонстративно поморщилась, но поучать его или отвечать тем же не стала. Гермиона так и сидела по ту сторону камеры, намертво вцепившись в решетку.       — Ребята скрывались втроем. Искали крестражи. Рон Уизли погиб, когда…       — Расскажите что-нибудь новое.       — Расскажу, при условии, что вы прекратите перебивать.       Снейп поджал губы, но получив вместо интересующего его продолжения многозначительное молчание, повел рукой.       Мол, давай.       Марта сузила глаза. Да, вряд ли они подружатся.       — Той ночью вы открылись Гермионе. Для начала оглушив, привязав к стулу и удостоверившись, что мешаться под ногами она не будет. И она не мешалась. Помогала. Была с вами в Гринготтсе и Албании, уничтожила кубок с диадемой. К Темному Лорду вы с Гарри отправились вдвоем против ее воли. Силой вынудили остаться в лагере. Решили, что ее, молодую женщину, в случае неудачи будут пытать иначе и более жестоко. А для надежности стерли ваши воспоминания о ее участии в войне. Вернее, защитили, спрятали.       Снейп не впечатлился. Лишь уточнил:       — Защитили?       — Фиделиус, — прошептала Гермиона. — Вы его модифицировали по моей идее, и…       Она снова оступилась.       — Вашей идее, — брезгливо, с проблеском догадки, да вот только не той, констатировал Снейп. — Мерлин, Грейнджер, какое феноменальное благородство. Позволить мне и Поттеру искалечить разум, дабы не лезть в пекло самой? Хитро не по-гриффиндорски.       — Я не…       — Вы меня утомили, — оборвал ее он, прикрывая веки. — Проваливайте, сегодня я не в настроении принимать гостей.       — Прежде мы проверим ваше состояние, — холодно отрезала Марта и обратилась к Гермионе: — Милая, ты не могла бы мне помочь?       — Да, конечно.       Она поднялась, придерживаясь за один из прутьев.

***

      Наложить на себя диагностические Снейп позволил, однако этим его добровольное сотрудничество закруглилось. Зелья из их рук он не принял, как и еду со сменой чистой одежды. Не мигая проследил, как Гермиона бережно сложила все на край матраса. Но не притронулся.       Она поспорила бы, что и не притронется. Вполне возможно, выбросит в окно.       Он не издал больше ни звука. Не ответил ни на вопросы, ни на обещания вернуться, ни на прощания. Их для него не существовало.       Это ощущалось вдвойне остро, учитывая, что для нее теперь не существовало никого, кроме него.       Идя к точке портала, которая раз в полчаса перемещала посетителей волшебной тюрьмы в министерство, Гермиона не могла отделаться от пугающей мысли, что, выбрав на развилке двух дорог этот путь, они ошиблись.       Ошиблись фатально. Забрели в глухую, дремучую и непроходимую чащу.       Да, Северус предполагал, что будет именно так. Просил не спешить и не принимать возвратившуюся грубость близко к сердцу. Дать ему время вспомнить самостоятельно.       Но, Мерлин, он ведь даже не посмотрел в ее сторону. Она не спускала щиты в Азкабане, боялась, что жившая там веками тоска ее моментально уничтожит, но, чтобы различить его к ней ненависть особое чутье не требовалось. Она скользила во всем. В том, как он с ней говорил или не говорил. В словах. В пренебрежительных ухмылках. В том, как отпрянул он от ее рук.       «Познакомимся заново».       А что, если он не захочет? Никогда?       Золотой галлеон крутился волчком на лакированном дереве. Ребро сверкало бликами каминного огня.       — Гермиона?       Она вскинулась, пробуждаясь. Монетка, глухо звякнув, упала.       — Да?       Марта заняла стул напротив за длинным обеденным столом, рассчитанным персон на четырнадцать. Как и многое в этом доме, он будто неустанно звал гостей, которые нарочно опаздывали. Здесь было пусто. Пустынно.       Одиноко.       — Я буду честной. — Чуть подавшись вперед, Марта внимательно ее изучала. — Без увиливаний. Думаю, ты догадываешься, что я хочу обсудить.       — Или кого? — грустно хмыкнула Гермиона.       Кивок.       — Подчеркну, мне предельно ясно, что это не мое дело. Но я вмешиваюсь осознанно, рискуя твое ко мне доверие подорвать. — Встречное молчание предлагало не останавливаться, и она, не колеблясь, шагнула за красную черту. — То, чему я стала свидетелем, должно быть, сделало тебе больно. Как ты?       Готовая к очередной лекции о том, какой Снейп неблагодарный гад, Гермиона удивленно вскинула брови. Марта не переставала ее удивлять.       Потерла непрерывно ноющие виски, вздохнула.       — Как ни странно, терпимо. Это… не неожиданность. Северус подозревал, что так произойдет. Я надеялась, но… — Гермиона невесело усмехнулась. — Он редко ошибается. Очень редко. Надо подождать, я понимаю, но… — Запнувшись, она понизила голос, признаваясь: — Я жутко по нему скучаю. Каждую секунду. По Гарри тоже, но… Но по Северусу больше. Гарри погиб, а я… Мысли мои не о нем. Это ужасно бессердечно, да? Ужасно? Будь честна, как и обещала, прошу.       Задумчиво обводя пальцем краешек чайного блюдца, Марта качнула головой.       — Нет. Ты человек, а люди устроены так, что, падая с дерева, на которое забрались, инстинктивно цепляются за самую крепкую ветвь. Гарри больше нет, мистер Снейп есть. Ты тянешься к тому, кто может к тебе вернуться.       Уловить явно намеренную разницу в обращении было несложно.       — Он тебе не нравится? Северус?       — Нет, — искренне ответила Марта. — Но и не должен. Главное, что он нравится тебе, хоть мне и неясно почему.       Гермиона подобрала к груди ноги и уткнулась подбородком в колени. По мнению ее мамы абсолютно неприемлемое поведение за столом. Пожалуй, большинство тех, кому приходилось тут ужинать, с ней согласились бы. Но сегодня они были вдвоем, а Марта, пусть и вела себя совершенно иначе, снобизмом вроде не отличалась.       — Звучит наивно, но его поведение — фасад. Прикрытие. Защита. И нет, воздушных замков я не строю… Да, он жесткий, иногда вспыльчивый, иногда грубый, но внутри… Там больше. Гораздо больше. Северус жутко заботливый, иногда вплоть до навязчивости. Он единственный следил, чтобы я нормально ела и спала. Готовил для меня, зелья варил. На руках носил. А после того, как я… — Она отрешенно ковыряла ногтем шов на джинсах. — Непростительные меня подкосили. Недели на две я впала во что-то наподобие ступора. И он приходил по вечерам. Читал мне вслух, пока я не усну. Представляешь? Война, игра на два фронта, а он часами читает мне магловскую сказку. Однажды цветы подарил…       Гермиона, похолодев, осеклась.       О колокольчиках она забыла напрочь. Даже с пола не подобрала. В спешке вылетела из палатки, сложила ее, запихала в сумочку и аппарировала в Лондон.       — Что такое? — насторожилась Марта. — Тебе нехорошо? Ты побледнела.       — Нет-нет… Ох, Мерлин… — прикрыв веки, тихо простонала Гермиона. — Такая глупость на самом деле… Северус как-то принес мне букет полевых колокольчиков. Зачарованных, очень красивых. Вазочка с ними стояла в гостиной, и я случайно ее разбила, когда новости по радио услышала. Там и бросила. Глупость, естественно. Просто это были первые цветы в моей жизни, и я…       — Не стоит обесценивать дорогие тебе вещи, — поправила ее Марта. — Сегодня уже поздно, но утром посмотрим, что с ними. Может, получится спасти. Или засушить на память. Именно так я поступила с первой розой от Кингсли.       Гермиона покосилась на нее откровенно скептично. Чистокровные волшебники и ботанический гербарий отказывались складываться у нее в одно целое.       Марта, кивнув, улыбнулась.       — Когда я упоминала, что в моей семье не принято было давать женщинам образование, то имела в виду его обыденную форму. Да, меня не обучали профессии и наукам, но обучали необходимым для леди навыкам. Например, я исключительно хорошо играю на фортепиано. Вышиваю. Владею французским, итальянским, каталанским. Латынь, разумеется. Жена должна достойно принимать и не менее достойно развлекать гостей мужа.       — И делать это она обязана на пяти языках? — с легкой, перенятой известно у кого ехидцей уточнила Гермиона.       — Как минимум, — прозвучало серьезно, без проблеска иронии.       Кое-что, вскользь подмеченное в Азкабане, вдруг щелкнуло, выстраиваясь в смутную догадку. Возможно, ошибочную. Несомненно, крайне интимную. Лезть Марте так глубоко в душу ощущалось не то чтобы неправильным, но пограничным. Однако и природная въедливость тянула за язык.       — Можно задать тебе вопрос? — осторожно завела Гермиона. — Действительно личный. Возможно, чересчур.       — Прошу.       — Когда ты представилась Северусу, он сказал «наслышан»…       Марта хитро прищурилась.       — Ты поразительно наблюдательна.       — Скорее любопытна.       — Одно порождает другое, — не собираясь спорить, пожала она плечами. — Дело в том, что заочно мы с мистером Снейпом знакомы довольно давно. Не встречались лично лишь по воле случая. Мой первый муж придерживался мнения, что женщине место дома. Единственное, за что я ему искренне благодарна. По молодости посещаемые им встречи пугали меня до дрожи.       — Первый муж? — удивленно округлила глаза Гермиона. — Правильно я понимаю…       — Да. — Всего две буквы, а смысл за ними глубокий, с ноткой печали. — Меня отдали ему в семнадцать лет, незадолго до начала первой войны. Тогда было вполне очевидно, кто заполучит власть, и мой отец поспешил свои позиции укрепить. Не вышло. Детей у нас с Маркусом не было, по моей вине, а сам он пропал без вести еще до падения Темного Лорда.       — Семнадцать… — Гермиону передернуло. — Мерлин, так рано…       — Бесспорно. По моему мнению, многие чистокровные обычаи отдают средневековым варварством, и я рада, что Кингсли придерживается далеко не всех. Предполагаю, ты по-прежнему зла на него из-за произошедшего с мистером Снейпом, но…       — Я не…       —… но, — чуть повысив голос, продолжила Марта твердо, — он сожалеет. Искренне. И старается исправить то, что исправить ему по силам. Он замечательный, добрый и заботливый человек, пусть и темпераментный. Кроме того, он из тех, кто неизменно дает людям второй шанс. Иногда третий или четвертый. Иногда, когда они этого не заслуживают. Мне, вдове Пожирателя Смерти, дело чьей семьи ему поручили, он его дал. А ведь тогда Кингсли был начинающим аврором, младше меня почти на шесть лет. Наш брак едва не уничтожил его карьеру.       Гермиона не знала, что ответить. Да и нужно ли.       Возможно, Римус был отчасти прав. Ум у нее был. Но вот какой-то рассудительности, дальновидности пока недоставало.       — Это так… — она слепо уставилась на свою початую чашку, — удивительно. Мы с вами будто из параллельных миров…       — Так оно и есть, — согласилась Марта. — И поверь мне, вопреки тому, что якобы утверждает статус крови, твой мир куда чище моего.

***

27 июля 1998

      Следующим утром Гермиона вновь аппарировала на скалистый остров. Жаль, не на тот, где в сумерках приветливо белел маяк.       Одна.       Кингсли вроде бы заглядывал ночью, но за завтраком его уже и след простыл. Марте пришлось срочно отлучиться в Мунго. Первая волна помешательства утихала, улицы не кишели празднующими, полоумными волшебниками, зато на пороге министерства и госпиталя появлялись те, кто минувший год от властей скрывался. И они приходили не любопытства ради, не потому, что растерялись, смешались.       Они приходили за помощью.       Прощаясь, Марта советовала сделать перерыв. Настоятельно, но без особой надежды. Предлагала отоспаться, в Азкабан не соваться и Северусу не навязываться. Обождать день-два, чтобы потом отправиться к нему вместе. Но ждать Гермиона не могла.       Она невыносимо скучала. И упрямо верила.       Зря.       Он встретил ее куда более холодно, чем накануне. А стоило ей открыть рот, тяжело, устало выдохнул, не успевший пролиться поток слов затыкая.       — Судя по всему, намеки вы не воспринимаете в силу ограниченных интеллектуальных способностей, поэтому буду неделикатен. Я не желаю вас видеть, мисс Грейнджер. Ни здесь, ни где-либо еще. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Возможно, вы возомнили себе, что я ваш очередной питомец, но разочарую. Ваша помощь мне не нужна. Ваше общество мне не нужно. Ваше присутствие мне глубоко неприятно. Убирайтесь.       Опустив глаза, Гермиона уставилась на свои кроссовки.       Дыши, Грейнджер.       Дыши.       Они это проходили. Многократно. Набивая шишку за шишкой.       Неоправданная грубость, жестокость, попытки оттолкнуть. Но раньше он, перегорев, шел ей навстречу сам. Сейчас же только отталкивал.       А она понятия не имела, как ей поступить.       Уйти, как он велел, или остаться, как тогда, на маяке.       Сегодня Северус сделал выбор за нее. Вскочил так резко, что она безотчетно отшатнулась, больно ударившись о стену плечом. Пользуясь замешательством, схватил ее за локоть и выволок из камеры.       Гермиона не сопротивлялась.       — Стража! — Снейп забарабанил кандалами о металлические прутья. — Стража! Уводите! Визит окончен. — Смотря на нее, он процедил: — Не появляйтесь здесь больше, иначе я придушу вас этими цепями.

***

28 июля 1998 — 3 августа 1998

      И она послушалась. Во всяком случае, попыталась.       Больше не навещала, но одежду, книги и зелья с едой посылала. Не знала, берет ли он что-либо. Догадывалась, что нет. Не берет. Но и бросить его вот так не могла.       Марта убеждала ее, что все в порядке. Что она поступает верно. Напоминала, что Северус просил не торопиться, не упорствовать, не заставлять вспоминать силой. Гермиона понимала, что она права. Понимала.       Но, Мерлин, как ей было больно.       Каждый божий день. Она засыпала и просыпалась с этой болью. Боль стала ее светом, тенью, водой и воздухом.       Боль по ним обоим.       Гарри похоронили в Годриковой Лощине, рядом с родителями. Это казалось правильным. В день его рождения, что казалось фарсом. И не в маленьком кругу, как, по ее мнению, он бы желал, а открыто. Вывесив сперва чертово объявление в чертовом «Пророке».       А затем там напечатали статью с колдографиями. От взгляда на них мутило.       Где-то в вечно голодной, как Гаргантюа, толпе наверняка мелькали и те, кому Гарри был дорог. Возможно, Уизли. Или Римус с Тонкс, они вроде возвратились. Или Хагрид.       Или нет. В людском море, что, судя по черно-белым снимкам, по края затопило небольшое сельское кладбище, лиц было не разобрать. Они смазались в одно серое, бездушное пятно.       Да, возможно, они хотели его поблагодарить. Или проводить. Или отдать дань уважения.       Но, Мерлин, они были ему чужими, а она нет.       Но они были там, а она нет.       Идти запретил Кингсли. Чем-то напоминая иногда докучливые переживания Снейпа, он призывал дом без крайней надобности не покидать. Якобы из-за сбежавших Пожирателей, но иногда в голову закрадывалась гадкая мысль, что волновался Бруствер вовсе не о безопасности, а о сохранности того, что Гермиона должна еще будет отдать Аврорату.       Впрочем, причины тех или иных поступков, событий и решений день ото дня теряли в своей значимости. Только Гарри с Северусом сохраняли прежнюю ценность.       В Гермионе сочной весенней травой прорастало безразличие.       И она покорно делала как велено.       Сидела в четырех стенах. Даже в сад выходила редко.       Последний день июля она провела там. В саду. С книгой, которую не читала. Глядя в небо, которое не видела. Месяцами позже, уже провалившись в пропасть, и медленно, не без помощи со дна выбираясь, Гермиона, прекратив себя корить, смирилась, что когда июль сменялся августом, она банально спряталась. Скрылась за чужими советами, как за щитом. От силы, что ее в бездну сталкивала, от меланхолии, что нарастала снежным комом, от агонии по утраченному. В том числе и от того, чем обернулся пусть и нелюбимый Гарри день, но важный.       Показухой. Мерзкой, жадной, насквозь фальшивой.       Она поклялась навестить его потом. Когда рядом не будет никого, кроме тишины.       Если будет.       А пока рядом была Марта. Уверяла, что Гарри не стал бы держать на нее зла. И что она вольна печалиться по нему так, как считает нужным. Что для горя рамок приличий не существует.       Гермиона кивала, кивала, кивала. Соглашалась.       Но боль нарастала. Тоску множила совесть.       Она считала себя ужасно трусливым, жалким, ничтожным подобием человека. И искренне за слабость презирала.       Однако самым жутким, поразительно жутким для нее оказалось не это все. Не разочарование в себе, не шумиха, не жадные до хлеба и зрелищ зеваки.       А то, как быстро имя Гарри исчезло с первой полосы.       Будто его и не было.       Раз, и мальчика, который не выжил, вытеснили репортажи судов.       Они начались в августе. Гермиона узнала о них одной из первых. Поздним вечером, когда слепо таращась в плотные пергаментные страницы, сидела с Мартой в малой гостиной. Сосредоточиться у обеих выходило посредственно, и едва камин заискрился зеленым, они обеспокоенно переглянулись.       Кингсли. Пароль был лишь у него.       Гермиона не встречала Бруствера с того дня, когда он передал ее в руки жены. Вроде бы иногда он заходил, но неизменно после заката и до рассвета. Марта молчала, не раздражалась, не жаловалась, не изливала душу. Она очень за него переживала, очень, но как-то удивительно безропотно происходящее принимала.       — Я ненадолго и по делу. — Он шагнул на коврик у огня и парой хлопков отряхнул мантию. — Точнее, по двум. Гермиона, твоих родителей нашли.       Она мгновенно подскочила, с глухим стуком уронив на пол книгу.       — Нашли? Как? Кто? Где? Они…       — Тише. — Кингсли устало поднял руки. Позади раздался звук удаляющихся шагов. — Их делом занимался один из моих авроров. Безоговорочно надежный. Сведения засекречены, утечки не будет. И они в полном порядке. По-прежнему в Австралии, но перебрались из города в какую-то глушь. Местное министерство предупреждено, за ними установлено наблюдение. По приезде тебе необходимо будет встать на учет. Обыкновенная формальность, магловскую регистрацию они организуют.       На секунду померещилось, что она в сказке. Исключения ради не в страшной, где заблудившиеся в лесу дети ведьм в печи сжигают, а в доброй. На ум, правда, ни одна такая не пришла. Вспоминались только узенькие туфли и отрубленные глупой сводной сестрицей пальцы ног, да повеление вырезать у падчерицы сердце.       — По приезде? — хрипловато, верить в сказку боясь, пробормотала Гермиона. — Когда? Когда я могу к ним поехать?       — Когда посчитаешь нужным. Для тебя зачаруют портал. Настроенный не на время, а на кодовое слово. Произнесешь — сработает. Весьма тонкая магия, я не рискнул создавать сам. Но прежде чем ты примешь решение об отъезде, я перейду ко второй новости.       Кровь в ушах стучала громко, голос Кингсли почти глуша. Тряхнув головой, пытаясь прийти в себя побыстрее, Гермиона кивнула.       — Слушаю.       — Мне удалось убедить Визенгамот начать суды со Снейпа. Его заседание состоится четвертого августа.       — Заседание? — повторила она, озадаченно хмурясь. — Зачем? Разве показаний Гарри и профессора Дамблдора недостаточно?       — Достаточно, но их необходимо разобрать в официальном порядке.       — Но…       — Если ты действительно желаешь Снейпу нормальной жизни, — перебил ее Кингсли, — то должна понимать исключительную важность способа его освобождения. Получить свободу побегом, тайным соглашением или взяткой не равно полному и абсолютно прозрачному оправданию.       Возразить было нечего, в этом определенно была логика. Да и Северус вскользь упоминал, что судить его будут. Тем не менее, зная, как Визенгамот поступил когда-то с Гарри, Гермионе сделалось не по себе.       Она, вопреки яркому огню вдруг замерзнув, обхватила руками плечи.       — Но что…       — Его оправдают. Обещаю. Я предоставил им все, поговорил с главным чародеем. Тот наведался к Альбусу. Его мнение по-прежнему весомо.       — А я…       — Тебя вызывают. — Явно торопясь, Бруствер подал ей запечатанный свиток. — Свидетелем. То, что произошло с Гарри я предотвратить не смог, но тут у меня получилось вмешаться вовремя. Процесс пройдет в закрытой форме, министерство лично передаст результаты «Пророку». Никаких журналистов, никаких посторонних. Помимо тебя будут присутствовать лишь некоторые члены преподавательского состава.       — Кто? — насторожилась Гермиона.       — Деканы. И Поппи.       Кусая губу, она опустилась на диван. Марта вернулась с чаем, протянула чашку с блюдцем мужу и, сев рядом с Гермионой, положила свою ладонь поверх ее.       — Не переживай. Никто не запрет невиновного человека в тюрьме.       Ага.       Скажите это Сириусу.       Вслух Гермиона произнесла другое.       — А я? — вскинула она подбородок. — Когда будут судить меня?       — Тебя? — озадаченно переспросил Кингсли.       — Да, меня. За Долохова и Кэрроу.       Коротко глянув на жену, он почесал обросшую жесткой щетиной щеку.       — Суда не будет, — ответила за него Марта. — Ваши с мальчиками действия, включая визит в министерство, использование запрещенных чар и прочее, провозглашены необходимостью военного времени. Как и совершенное Орденом. Та же процедура, что в первую войну. Именно так мистеру Снейпу удалось избежать процесса семнадцать лет назад. Преследование было прекращено, едва профессор Дамблдор публично признал его своим шпионом.       — Но я не понимаю, почему…       — Мне пора, — вмешался Кингсли. — Я пришел передать повестку и объяснить основное. Марта ответит на оставшиеся вопросы. До встречи, и прошу, будьте осторожны. Обе.       — Да, родной. — Поднявшись на ноги, она нежно его поцеловала и, стряхнув с плаща сизую пыль, проводила к камину. — Удачи. Береги себя.       Гермиона пальцами перебирала край футболки.       Вроде бы смысл сквозил красной нитью во всем. И в слушании, что обрубит любое недоверие, и в том, что исключительно формальных заседаний Визенгамот по возможности избегал. Бумажная волокита так или иначе затянется на месяцы, незачем удлинять ее еще.       Однако мысль о двойных стандартах неустанно пихала локтем под дых.       Марта чуяла эти ее метания так, будто из них двоих чертова эмпатия досталась ей. Накинув на тонкие плечи шаль, она, кутаясь, осела в кресло и, явно стараясь отвлечь от тяжелого, но бесполезного, поинтересовалась:       — Ты планируешь возвращаться в школу? До сентября месяц. Кажется, немало, но время пролетит мигом. А тебе нужны книги, новые мантии… Выбираться в Косой переулок сейчас — не лучшая затея, но, возможно, к середине августа поуспокоится. Аврорату удалось выловить многих. В бегах единицы.       Отвлечь Гермиону от размышлений о несуществующей в реальном мире справедливости ей удалось, но этим вопросом она нечаянно напомнила о другом. Не менее горьком.       Домик в Хогсмиде. Встречи после занятий. Завтраки и ужины вместе.       Сделалось грустно.       Вздох.       — Планировала. Северусу было важно, чтобы я в Хогвартсе ТРИТОНы сдала… Но… Ох, Мерлин… — Она грубо, до красноты, потерла лоб. — До нас он намеревался по окончании войны страну покинуть, но потом решил повременить. Ради меня. Я согласилась. Недооценила силу предрассудков. Теперь ясно — здесь ему будет плохо, а я не хочу, чтобы ему было плохо. На данный момент отъезд представляется мне наиболее предпочтительным вариантом развития событий. Естественно, при условии, что Фиделиус спадет. Потому как, не помня обо мне, он точно исчезнет один, и тогда…       Гермиона неопределенно повела рукой. Что случится тогда, было очевидно обеим.       Северус уйдет. А найти человека, чья жизнь годами состояла из игр в прятки, сложно.       Нет. Невозможно.       Марта подняла глаза к потолку, о чем-то размышляя.

***

      Их странный, запертый в коконе пустого дома быт, перетек в будничную рутину.       Они были вдвоем.       Ни гостей, ни прогулок, ни писем. Странно, но Гермиону, похоже, никто не искал. Не то чтобы она рассчитывала на шеренгу посетителей у порога, но…       Джинни с Минервой в страну вернулись. Учеников отправили по домам. Те, кто прятался в подполье, постепенно выбирались на дневной свет.       Да, у них были семьи. Близкие и те, о ком необходимо было позаботиться в первую очередь, однако осознание, что единственными, кому действительно было до нее дело, оказались двое случайных посторонних, заставляло чувствовать себя ужасно одинокой.       Потому Гермиона и пыталась отплатить, как могла и чем могла. А заодно старалась перебить удушающее ощущение собственной бесполезности.       Сначала она собрала для Кингсли все, что помнила из единичных откровений Снейпа. Надеялась, что это поможет Аврорату найти виновных и хотя бы частично оправдать тех, кто противиться пытался.       Толк был. По мнению Бруствера, благодаря именно ее свидетельствам Драко, вероятно, к заключению в Азкабане не приговорят.       Невзирая на то, что случалось в школе, Гермиона искренне порадовалась. Нет, она по-прежнему не испытывала к нему ни капли симпатии. Скорее что-то наподобие жалости. Но не забыла, как ощетинился когда-то на ее грубость в его адрес Северус, и с тех пор старалась поспешных выводов не делать. Ни о Драко, ни о ком-либо еще.       Кроме того, выяснилось, что Нагайну убил он.       Малфой. Пожиратель Смерти. Потомственный слизеринец. Мечом Гриффиндора.       Чем черт не шутит.       Одним ранним утром, в саду, слушая размеренный скрип ветвей не дуба, но ясеня, Гермиона написала Молли с Луной. Извинилась, сообщила, где Рон и Ксенофилиус. Легче не стало, но один из долгов со своего длинного счета вычеркнуть удалось.       Разумеется, она помогала и Марте. Та спасалась от одиночества да той же никчемности, что терзала Гермиону, обживая дом. Им с Кингсли пришлось покинуть его зимой, и за месяцы отсутствия тут накопилось немало работы. Ею могли бы заняться эльфы, но она предпочла наводить порядок сама.       А вдвоем продвигалось быстрее. И приятнее.       Проводить время с Мартой в целом было приятно. Она не только неизменно находила верные слова, но и умела слушать, что, по мнению Гермионы, было редким навыком, ей иногда неподвластным. У Марты были свои скелеты в шкафу, о которых она предпочитала молчать. У нее были свои печали, которыми она делилась. Ей было тоскливо в этих огромных, пыльных комнатах, наполнить которые жизнью она так и не сумела.       Но, пожалуй, из встреченного за эти однотонные дни, особенно удивительным было то, насколько любила она мужа. И он ее. О том, что некоторые пары созданы на небесах, Гермиона слышала ранее, но истинную суть этой фразы различить не могла. Да, ее родители определенно казались одними из таких, близких к идеальным, но Марта с Кингсли были чем-то уникальным. Вместе их Гермиона видела лишь мельком, когда он забегал, чтобы вскоре исчезнуть, но и минуты хватило вдоволь.       Вот уж кто смотрел на свою женщину, как на новую Молнию. А та читала его, как открытую книгу. С одного взгляда.       Наблюдать за ними было одновременно чудесно тепло и невыносимо раздирающе изнутри.       Как-никак ее любовь заковали в клетку из скал, железа и собственной памяти.

4 августа 1998

      Слушание начиналось в девять, но проснулась Гермиона затемно. До рассвета бродила из угла в угол. Потом сидела комочком в ванне, наблюдая за кругами, что пускали по остывающей воде капли из крана. Затем послушно проглотила безвкусный завтрак и, дрожа тонким осиновым листком, шагнула в камин.       — Удачи, милая, — раздалось ей вслед.       Гермиона не ответила.       Жаль.              За год войны она успела позабыть, каково это — носить мантию, а не джинсы со свитером и сегодня, спеша за Кингсли по коридорам министерства, то и дело одергивала подол, надеясь не запнуться. Бруствер приветствовал каждого встречного. Слава Мерлину, не останавливаясь. Гермиона его сосредоточенности была очень рада. Пусть она и держала щиты, но чтобы не заметить странностей, пришлось бы оглохнуть, ослепнуть и умереть.       На нее глазели. Не посматривали, не поглядывали.       Глазели.       Она знала, что в статьях о Гарри ее имя упоминалось. Кое-где мелькали единичные, зачастую старые колдографии. Но на этом все. Из нее не слепили трагическую героиню, и поэтому столь пристальное внимание воспринималось, мягко говоря, ненормально.       — В чем дело? — прошептала она, нагоняя Кингсли. — Почему они так таращатся?       Бруствер помрачнел.       — Потому что кое-кто в Аврорате не умеет держать язык за зубами, — процедил он.       Гермиона испуганно ахнула.       — Они…       Сообразив быстро, Кингсли мотнул головой.       — Нет. О вашей… тайне неизвестно никому. В эти подробности по-прежнему посвящены лишь мы с Мартой, и мой тебе совет — молчи. Пока. За редким исключением, Визенгамот — сборище старых, высокомерных, чопорных пустозвонов. В их картину мира подобное не впишется и Снейпу скорее навредит, чем поможет.       Хорошо.       Однако по-прежнему непонятно.       — Но тогда…       — Долохов, — бросил, косясь на нее, Кингсли. — Им известно о Долохове. Тебя… опасаются. Он был чрезвычайно сильным волшебником, и победить его не удавалось долгие годы. В первую войну он попался чудом. Семеро авроров, трое мертвы. А тут ты, школьница. Остальное тоже постепенно всплывает.       — Меня… боятся? — ошалело уточнила Гермиона. Глуповато повторила: — Меня?       — Да. Мне жаль. Впрочем, это играет тебе на руку. Никаких идиотских статей. Никаких журналюг у забора. И сегодня тебя выслушают, поверь.       Растерянная, она задержалась взглядом на одном из зевак чуть дольше необходимого. Потупившись, он запнулся на ровном месте и выронил бумаги. Те разлетелись по каменному полу пестрым веером.       С ума сойти.       Ей сделалось вдруг неприятно. Почти противно. И неожиданно удушающе грустно.       Страх был не тем чувством, что она стремилась бы вызывать. Да, ей неизменно хотелось, чтобы ее замечали. Ценили. Слышали и слушали. Но она хотела помогать, не пугать. Она и убила, помогая.       А теперь в ней видели чудовище.       Так ли они неправы, Грейнджер?       Остаток пути Гермиона неотрывно смотрела себе под ноги.       Заседание проводилось в зале суда номер десять. Там же, где перед пятым курсом разбирали дело Гарри.       Как иронично.       Кингсли пропустил ее вперед, и она, сглотнув, сжав кулаки, ступила внутрь слабо освещенного факелами помещения. Еще не полного, но наполняющегося. Не шумного, но шелестящего приглушенными голосами. Кто-то чужой, неинтересный проводил ее к обнесенной невысокой деревянной перегородкой скамейке свидетелей, где Гермиона впервые за долгие дни встретила знакомые лица.       МакГонагалл, Флитвик, Слагхорн, Спраут и Помфри. Как и предупреждал Бруствер. При ее появлении все пятеро застыли. Гораций вроде даже немного ссутулился. Похоже, их стычка в школе ему запомнилась. Но не Минерва. Та поднялась с удивительной прытью и крепко-крепко Гермиону обняла.       — Как я рада вас видеть! — Отстранившись, она, мягко сжимая, положила ладони ей на плечи. — Кингсли передал нам и Ордену, что вы у него. В относительном порядке, постепенно приходите в себя. Советовал вас не тревожить. Но… — МакГонагалл осеклась, заметив седую прядь. И спросила тихо: — Как вы?       Гермиона вымученно улыбнулась.       — Не знаю. Ужасно?       — Зря вас в это втянули. — Минерва поджала губы, оборачиваясь на занимаемый Визенгамотом амфитеатр. — Мы бы справились самостоятельно. Данных более чем достаточно, исход предопределен.       Между слов проскользнула колкая неприязнь, и Гермиона настороженно нахмурилась.       — Вы ведь понимаете, что профессор Снейп невиновен? Вы здесь, чтобы его защитить?       — Мы здесь, чтобы дать показания, — снова к ней повернувшись, уклончиво ответила МакГонагалл. — Защита — удел тех, кто по другую сторону зала.       Она попыталась присесть, но Гермиона не дала. Мертвой хваткой вцепилась в сухое запястье.       — Умоляю, не вредите ему! — надтреснуто выпалила она. — Он помогал нам с Гарри месяцами. Без него ничего не закончилось бы, а мы трое погибли бы! Мальчики, да… Но не я. Он спас меня минимум четырежды. Буквально с того света вытащил. Умоляю, профессор, умоляю…       — Тише-тише, — растерянно пробормотала Минерва, с трудом высвобождаясь из плена ее холодных пальцев. — Никто из нас не собирается вредить. Пожалуйста, садитесь, начинается.       Гермиона рухнула на скамью, но, едва задние двери открылись, всем телом подалась вперед, опираясь на изгородь. МакГонагалл обеспокоенно переглянулась с Поппи.       Цепи звякнули, гостеприимно приглашая очередного заключенного.       Кингсли не перегнул, назвав Визенгамот сборищем старых, высокомерных и чопорных пустозвонов. Некоторым его членам вообще откровенно польстил. То, что можно было бы разобрать за минуту, перемалывалось вечность. Воспоминания просматривались, свидетельства зачитывались, портреты допрашивались.       Час, второй, третий.       Кто-то, скучая, зевал. Кто-то раздраженно косился на запястье с циферблатом. Кто-то, скрючившись, чиркал в блокноте. И наверняка не протоколы да заметки по делу, а какие-нибудь уродливые загогулины. Кто-то был сосредоточен, но почему-то это Гермионе не нравилось тоже.       В принципе, ей не нравилось буквально все.       Северус сидел, скованный по рукам и ногам. Не в клетке, и на том спасибо.       Бледный, измотанный, обросший, он явно не притронулся к тому, что она присылала.       И в отличие от Гермионы, которая не могла оторвать от него глаз, слепо уставился в пол. Казалось, происходящее не интересовало его ни капли. Он не шелохнулся ни когда озвучивали обвинения, ни на собственном голосе, ни на письмах Дамблдора. Лишь когда дело дошло до Гарри, привычная морщинка меж бровей углубилась.       Все-таки слушал.       Впрочем, к допросам тех, кто еще дышал да состоял из плоти и крови, а не серебряных нитей да масляной краски, еле зародившийся интерес Снейп потерял.       Минерва своих недавних обещаний придерживалась. Как и остальные. Похоже, они действительно пытались если не помочь, то хотя бы не сделать хуже.       Гермиону оставили напоследок. В свете открытого ей по пути сюда Кингсли, она надеялась, что это хороший звоночек, и, надо признать, внимание к ней действительно было несколько иным, чем к выступавшим ранее. Сонливость с фиолетового полотна Визенгамота спала утренним туманом. Не было видно ни клюющих носом, ни выжидающих сытного ужина, ни бездарных художников. Вникая, они будто бы очнулись. Кто-то, словно остерегаясь, кто-то, укромно прячась в тени и перешептываясь, кто-то с жадным любопытством.       Верховный чародей, на удивление молодой по сравнению с большинством своих почти что мумифицированных коллег, худой, поджарый и седой как снег, пристально за ней наблюдал. Прочитать его лицо было невозможно.       Он не перебивал довольно долго. Вплоть до побега из Гринготтса.       — Вы встречали гоблинов, что сопровождали подсудимого, ранее? — Голос его отличался твердостью, почтенному возрасту не свойственной.       — Нет.       — Их имена вам известны?       Гермиона закусила губу.       — Секунду. — Она вспоминала, как на ватных ногах выкарабкалась из вагонетки, как Северус бросил проводникам по монетке. Остальное всплыло тоже. — Рагнок и Рагнук.       — Вы уверены?       — Да. Так назвал их профессор Снейп. Они его не поправили.       Волшебник постучал пальцами по деревянной стойке.       — Выступать на слушаниях работники банка отказались категорически, однако некоторые базовые сведения предоставили. Они подтверждают и дополняют ваши слова. В том числе заявляют, что ночью после вторжения в Гринготтс, Тот-Кого-Нельзя-Называть требовал выдать имена спутников Родольфуса Лестрейнджа. В отличие от Корбана Яксли подсудимый назван не был, что, бесспорно, спасло ему жизнь. Вы догадываетесь о причинах подобной лояльности?       Твою мать.       — Нет, — не колеблясь ответила Гермиона.       — Вы уверены, мисс Грейнджер?       — Абсолютно, — процедила она.       — А причина в том, — как ни в чем не бывало продолжил председатель, — что гоблины решили поддержать того, кто, по их мнению, был способен Того-Кого-Нельзя-Называть сместить. С учетом нейтрального отношения подсудимого к данным магическим существам его кандидатура была оценена ими, как наиболее выгодная.       Да твою ж мать.       Гермиона, сцепив зубы, молчала.       — Продолжайте, — сухо велел он, чтобы вновь прервать через минуту или две: — Как подсудимый устранил Родольфуса Лестрейнджа?       — Смертельным проклятием, сэр, — ответила Гермиона. — Быстро и гуманно.       — Гуманно? — вскинул он брови. — Занятно. Поясните.       — Да. Гуманно. Лестрейндж потерял рассудок. Живой, но безумный. Попади он в руки Темного Лорда, его бы пытали, допрашивали. Изувечили бы сознание только сильнее. Профессор Снейп избавил его от мучений. Родольфус не страдал. Не понял даже. Я считаю непростительным не само заклинание, а то, с какой целью оно применяется. В данной ситуации непростительно было бы бросить обреченного человека на произвол судьбы.       Верховный чародей чуть сузил глаза, собирая в наружных уголках гармошку морщин. Что-то в глубине его зрачков подсказывало, что, упоминая о положительных исключениях в рядах Визенгамота, Кингсли подразумевал именно его.       — Возможно. Тем не менее мы говорим об убийстве… А деяния такого рода необходимо рассматривать тщательно. Ошибки недопустимы.       Внутри полыхнуло злостью.       Накануне Марта дала ей пару дельных советов. Как вести себя стоит и как нет. Ей было виднее, и Гермиона, кивая, зареклась наглеть, дерзить да лезть куда не надо. Но тут сорвалась. Ей в принципе становилось сложнее держаться и проще взрываться. День от дня ее качало все сильнее, и сейчас, похоже, порвалась очередная страховка.       — Позвольте поинтересоваться, — елейно завела она, — вы каждое убийство изучаете одинаковым образом?       — Юная леди…       — Я задала вопрос, — повысила она голос. — Потому как раз уж вы собираетесь обсуждать убийство Родольфуса Лестрейнджа, то я предлагаю заодно обсудить убийства Антонина Долохова и Амикуса Кэрроу. Так же Непростительными проклятиями, но с одной весьма важной отличительной деталью. Оба были живы, здоровы и в своем уме. Кстати, Долохову я сперва сломала руку, раздробила пару костей. У маглов подобное является преступлением. Кажется, нанесение вреда здоровью.       Равномерный шепот зала перерос в возмущенный гомон, которое заглушил тройной удар молотка.       — Мисс Грейнджер. — По-прежнему ровное. Задеть его, зацепить ей не удалось. — Ваше дело закрыто за отсутствием состава преступления. Здесь…       Она холодно рассмеялась.       — Но речь идет об убийствах, разве нет? А деяния такого рода должны быть рассмотрены тщательно. Вдруг ошибка?       Верховный чародей пристально следил за ней сквозь стекла роговых очков. Сперва, как она ухмыляется. Затем, как кривая улыбка тает, сменяясь досадой, что позже дополняется тенью испуга. Если это его и смутило, виду он не подал.       Гермиона вобрала в легкие влажный подземный воздух. Выдохнула.       Дура.       Чертова истеричка.       Глупая вспышка могла обойтись дорого тому, кто был дорог ей.       — Извините. — Зажмурившись, она потерла пальцами веки. — Мерлин, пожалуйста, извините… За то, что перебила вас, и за неподобающее поведение в целом. Мне не стоило вести себя неуважительно. Просто это… — Гермиона с досадой обвела рукой зал. — Я понимаю, что так надо, что смириться с истинной ролью профессора Снейпа в войне сложно. Особенно, учитывая, кто ранее занимал ваше место. Но ведь тот факт, что, вопреки бесчисленным доказательствам, вы по-прежнему ему не доверяете, только подтверждает, как великолепно он сыграл свою роль. Знаю, что повторяюсь, но он нас спас. Гарри, меня, профессора МакГонагалл, Джинни Уизли… Да, они не помнят, но я-то помню. Как он Рона вернул, помню, как вытащил нас с Гарри из ловушки у Лавгудов и закрыл меня от проклятия Лестрейнджа. Он нашел диадему. И кубок. Он завершил эту ужасную войну. Вы имеете перед собой всю правду, так, прошу, скажите честно — то, чем мы занимаемся здесь вот уже четыре часа, действительно о правосудии?       Председателя ее пылкая тирада не тронула. Правда теперь он наблюдал за ней скорее снисходительно и с толикой сочувствия, чем отстраненно.       — Правосудия не существует без здоровой дозы бюрократии, мисс Грейнджер. Бесспорно, вы слишком молоды, чтобы это принять. С вашего позволения, продолжим.       Гермиона устало откинулась на спинку своего стула.       Слушание затянулось до вечера. Свидетелей отпустили, но она спросила разрешения остаться, и ей позволили. Минерва, хмурясь, попыталась ее переубедить. Разумеется, безуспешно. Отделываясь от ненужной, навязчивой заботы, Гермиона вроде бы пообещала наведаться в Хогвартс. Или написать. Или и то и другое. Точно она не помнила.       Происходящее ее вымотало, однако она упрямо надеялась, что Северус на нее посмотрит. Хоть мельком.       Он не поднял головы, даже когда зачитывали приговор.       Его оправдали. Полностью.       Но в любой бочке меда есть своя ложка дегтя.       Кандалы, что держали его, не спали, Гермиона до белых костяшек вцепилась в перила изгороди, что их разделяла, верховный чародей монотонно продолжил:       —… постановлением от четвертого августа тысяча девятьсот девяносто восьмого года, в отношении подсудимого Северуса Снейпа девятого января тысяча девятьсот шестидесятого года рождения избрать в качестве меры пресечения подписку о невыезде вплоть до окончания сопряженных судебных разбирательств. Местом пребывания избрана школа чародейства и волшебства Хогвартс. Лицо, уполномоченное контролировать соблюдение подсудимым нормы пресечения, будет назначено Авроратом в течение пяти календарных дней. Подсудимый подлежит немедленному освобождению в зале суда. Заседание объявляется закрытым.       Стук молотка заглушил лязг опавших цепей.       Северус, потирая израненные в кровь запястья, рывком поднялся на ноги и, вырвав у охранника протянутое ему рукояткой вперед черное древко, стремительно двинулся к выходу. Будто не он секунду назад происходящего вокруг не замечал. Гермиона, не оглядываясь на окликнувшего ее Кингсли, метнулась следом, но завозилась со щеколдой на дверце ограды, отпереть которую помог работник министерства, и нагнала Снейпа уже в коридоре.       Как и весной, в Албании, он был быстрее нее.       — Профессор! — звала она, запыхавшись. — Профессор, подождите!       Он замедлился не сразу. Похоже, надеялся сбежать, но сообразив, что рыба-прилипала Грейнджер не отстанет, замер и нарочито неспешно обернулся.       — Профессор, куда вы отправитесь? Я могла бы…       — В Хогвартс, — изогнул он бровь. — Вы слушали не ушами?       — Нет, то есть да, то есть…       Гермиона запнулась, он шансом воспользовался.       — Грейнджер, вы не воспринимаете ни намеки, ни прямой текст. Допускаю вероятность глухоты, что объяснит ваш крайне недалекий вопрос, поэтому повышу голос. — И он не просто повысил. Заорал так, что слова его откликнулись эхом. — Мне не нужна ваша помощь! Не нужно ваше общество, вещи, зелья или книги. Я не домовой эльф, не Лонгботтом и не ваши мертвые тупоголовые дружки, что терпели вас исключительно личной выгоды ради. Мне вы не нужны. Расслышали?       Сглотнув, она кивнула и тихо, не замечая, как позади распахнулись двери зала заседаний, прошептала:       — Профессор, пожалуйста, вам нужно лишь захотеть вспомнить, и тогда…       — Да с чего вы взяли, что я хочу? — всплеснув руками, взвыл он. — Я вполне благодарен этой забывчивости, учитывая, что она избавила меня от вас. Очевидно, забыл я вещи чрезвычайно неприятные, что бесспорно радует.       — Но…       — Я хочу покоя! — отчеканил Северус. — Покоя, тишины и одиночества, что рядом с вами априори невозможно. Понимаю, вам с вашей исключительно эгоистичной жаждой деятельности плевать на чужие желания, поэтому повторю: испаритесь, Грейнджер! Неужели вам недостаточно того, что я вынужден буду насильно терпеть ваше присутствие целый учебный год, в то время как вы, героиня, — брезгливо выплюнул он, — вольны свободно решать, как поступать со своей жизнью. Исчезните с моего горизонта до сентября. Клянусь, я больше никогда вас ни о чем не попрошу, если вы это сделаете.       Ответить ей не позволили, подоспел Кингсли.       — Снейп, — до озноба холодно произнес он, — здесь министерство, а не цирк. Веди себя подобающе. Благодаря Гермионе ты в принципе тут стоишь, а не гниешь на верхних этажах Азкабана. Нормальные люди в подобных случаях говорят спасибо.       — Может, мне пасть ниц и облобызать ей ноги? — с издевкой полюбопытствовал Северус. — Поспешу разочаровать вас, но, прежде чем это произойдет, я вернусь в свою камеру и лично поцелую первого встречного дементора.       — Слушай, ты, — прошипел Бруствер, шагнув ближе, — еще слово…       — И что? — гадко ухмыльнулся Снейп. — Побьешь меня, как твои сторожевые псы? Какую щеку подставить? Правую или левую?       Кингсли вцепился в воротник грязной черной мантии, Гермиона, подпрыгнув, якорем повисла на нем. Оттаскивая.       — Не надо, пожалуйста, не надо… не надо… Не трогайте его. Отпустите…       Северус закатил глаза.       — Грейнджер, я вам не очередной проект по спасению утопающих. Уймитесь и позвольте господину министру набить мне рожу. В сборище неандертальцев, что он именует Авроратом, так принято.       — Больно много чести, — процедил Кингсли и, отступив, пальцы разжал.       Снейп шутливо поклонился, крутанулся на пятках и удалился.       Гермиона обессиленно привалилась к стене. Бруствер выглядел так, будто всерьез подумывал Северуса таки догнать и отпинать, но когда она, хрипло дыша и опираясь ладонями о колени, согнулась пополам, выжигать несуществующую дыру на худой сутулой спине прекратил.       — Гермиона? — Тяжелая ладонь легла ей на плечо. — Ты как?       Она молча качнула головой. Мир вокруг поплыл, под ребрами ныло, слюна горчила.       То ли тревожась, то ли не успев остыть, Кингсли принялся суетливо и неловко ее утешать.       — Не волнуйся, никуда он от тебя не денется. Снейп крепко привязан к школе, пока я не решу его отвязать. В привычной обстановке отойдет, вспомнит. Все наладится.       Расслышав в этих поспешных и оттого опрометчивых заверениях что-то в корне неправильное, Гермиона выпрямилась.       — Пока вы не решите? — переспросила она. — Это была ваша идея?       — Моя, — признался Бруствер, не прячась. Не подозревая, что тем самым подорвал последнюю ее опору. — Ради твоего же блага. Иначе он уехал бы. Мы… Я, Орден, мы совершили ошибку. Не позаботились о тебе и о безопасности твоей семьи. Но мы исправимся, обещаю.       Он ободряюще улыбнулся, а у нее воздух из легких вышибло. О том, что Северус собирался уехать, она рассказала одной Марте. Догадывалась, что автоматически посвятила в этот секрет и Кингсли, но даже представить себе не могла, что он как-то его использует.       Возможно, он хотел как лучше. Да наверняка хотел. Но в итоге сделал гораздо хуже, посадив Снейпа в очередную клетку. В стране, где его ненавидят, в школе, которую ненавидит он.       Она умоляла помочь ему, Северусу. Тому, кто спас эту чертову страну. Тому, кого она любила.       А в итоге помочь пытались ей. Ей одной. На него им было плевать.       Как и всегда.       — Мерлин… — пробормотала она сипло. — Зачем? За что?       Бруствер растерялся.       — За что? — повторил он озадаченно. — Гермиона, Снейп уехал бы, исчез. Ты никогда бы его не нашла, и…       — И пусть! Он этого хочет — так пусть!       — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — нахмурился он. Покосился на группку членов Визенгамота, что прошли мимо, и, взяв ее за запястье, добавил тише: — Идем, я отведу тебя домой. Тебе…       — Нет. — Она дернулась раз, другой, третий, пока не вырвалась. Знала, что вырвется. Удерживать ее силой на людях Кингсли не рискнул бы. — Я не пойду к вам домой. Я…       Гермиона буквально отползла в сторону. По стеночке. Шагнула, Бруствер за ней, но тогда она отпрыгнула. Замечая, как опасно она близка к взрыву, он остановился.       — Гермиона, пожалуйста, успокойся и выслушай меня…       Поздно.       Не могла она успокоиться. И слушать, слышать тоже не могла.       Ее разум вмиг утратил способность мыслить здраво, формировать причинно-следственные связи, да и в принципе работать. Все отключилось, лишь мелькало сломанной неоновой вывеской отчаяние.       Зачем?       Пожалуй, скажи ей Кингсли раньше, подготовь, она умудрилась бы как-то это проглотить и переварить. Но он не сказал, а Гермиона минула грань.       На самом деле, она продержалась удивительно долго. Почти две недели, по края наполненных тоской, бессилием, беспомощностью. Она ужасно, невыносимо скучала по Гарри. Еще больше по Северусу. Ей недоставало их обоих так животно, что это чувство и держало ее на плаву.       Чувство, что она должна им помочь. Что она может помочь.       Но затем там, где был Гарри, вырос холодный могильный камень. А она, жалкая, ничтожная трусиха даже не попрощалась.       Там, где был Северус, раскинулось черное выжженное поле. Он презирал ее так же сильно, как она его любила, и представить себе, что должно произойти, чтобы презрение это потухло, Гермиона не могла. Возможно, он вспомнил бы что-то, уехав. Будучи счастлив.       А теперь…       Он не желал ее вспоминать. Он не желал видеть ее, слышать, дышать с ней одним воздухом.       Да он ни за что не прикоснется к собственным воспоминаниям. Скорее выльет их в раковину. В ту, у которой показывал ей, какая она для него красивая.       — Нет… — Гермиона отступала дальше и дальше. — Я просила вас помочь освободить его. Ничего больше. Я доверяла вам обоим, а вы… Зачем вы так?       — Тихо. Давай…       Кингсли снова потянулся в ее сторону, и тогда Гермиона побежала. Ни разу в жизни она не бегала так быстро. И ведь не запнулась нигде. В ушах свистело, в груди жгло, бок проткнуло вязальной спицей. По пути она кого-то сшибла, но в основном те, кто ей встречался, вовремя отскакивали сами.       Коридор. Лифт. Атриум. Кабинка.       Хлопок.       Аппарировать без четкого представления конечной цели было глупо. Безрассудно и опасно. Ей чертовски повезло, но порадоваться везению Гермиона не успела, потому как поняла, куда ее принесло собственное подсознание.       Церковь. Узенькая калитка.       Пускай и с опозданием, но она к Гарри пришла. И каким-то чудом она одна. Видимо, те, кто недавно заполонил Годрикову Лощину, забыли о нем так же быстро, как ночь сменяется днем.       Она шагнула к воротцам, взялась за шершавую металлическую ручку, дернула.       Та не поддалась.       — Эй, мисс? — позвал ее надтреснутый, старческий голос. — Вы к кому?       Обернувшись, Гермиона встретилась со скрюченным в три погибели стариком. Ниже ее на голову, лысый, как коленка и с кривоватой деревянной клюкой, он приближался к ней поразительно быстро. Она немного растерянно огляделась по сторонам, будто был здесь кто-то еще.       — Это я вам, вам, — неприветливо проворчал он, палкой преграждая ей путь на кладбище. — Вы чужая, не деревенская, а тут место упокоения. Не проходной двор. Говорите, к кому явились, иначе прокляну.       — К Гарри, — просипела она. — К Гарри Поттеру.       Смотритель плотно свел к переносице брови, сжал свой посох покрепче, собираясь, похоже, гнать им ее прочь, но вдруг чуть сощурился. Почему-то именно тогда Гермиона сообразила, что, невзирая на возраст, очков он не носил. Да и заприметил ее явно издалека.       Глаз-алмаз.       — Вы, случаем, не та девочка, что с ним дружила? Как вас там…       — Гермиона, — кивнула она. — Гермиона Грейнджер.       — Тридцать первого вас здесь не было, — с остаточным подозрением протянул он.       — Не было. — Виновато потупившись, она шмыгнула носом. — Я не…       — И хорошо, что не было, — жестко отрезал старик. — Устроили из прощания представление. Выли, рыдали, тащили уродливые, вычурные букеты. Бьюсь об заклад, парнишка задохнулся бы от их приторной вони. Я все уничтожил. Еще журналюги эти пронырливые. И с его родителями так было. Толпа, но никто их не знал, и мальчика вашего не знали. Тьфу… — Наблюдая, как она глотает тихие слезы, он поинтересовался уже мягче: — Долго дружили-то?       — С первого курса, — прошептала Гермиона.       — Долго. — Опираясь на трость, смотритель выудил из кармана брюк палочку. Бормоча заклинание, постучал ею по калитке, и та отворилась. — Да не реви ты так, иди. Я прослежу, чтобы никто больше не пролез. Одна будешь. Можешь положить цветы, твои убирать не стану.       — Спасибо! — выпалила она. — Огромное вам спасибо!       — Не за что. Поторопись, темнеет.       Это, естественно, было отговоркой, яркое солнце пока отгоняло сумерки, но возражать Гермиона не стала. Пролепетав пару невнятных благодарностей, проскользнула за ворота.       Память ее не пощадила. Напротив, подбросила дров в огонь.       Темнота. Сочельник. Белые сугробы.       Тогда они были здесь с Гарри. Вдвоем. Искали его родителей. В тот вечер их нашла она и сегодня дорогу помнила. Сероватый мрамор памятника расплылся в соли светлым пятном, так, что прочитать эпитафию Гермиона не смогла. Ту, что была высечена ранее, правда, помнила наизусть.       «Последний же враг истребится — смерть».       Гарри смысл не понял, спутал с лозунгом Пожирателей. Пожалуй, стоило надеяться, что для полной семьи Поттеров выбрали иную, ему угодную, однако Гермиона предпочла бы надпись сохранить. Ей она нравилась. Теперь, когда оба ее мальчика были по другую сторону завесы, особенно.       Хотелось верить, что они не исчезли. Что они там вместе. Что у них все хорошо.       Что Рон встретил папу, а Гарри — родителей и Сириуса.       — Мне так жаль… — Она слепо подалась к надгробию и вздрогнула, когда пальцы уткнулись в его лед. — Прости меня, Гарри, пожалуйста, прости… Я должна была прийти раньше… Я не должна была отпускать тебя к нему… Лучше бы я ушла, а не ты…       Ворот мантии промок насквозь и противно лип к горлу. Вытерев кулаком щеки, Гермиона проморгалась, глубоко вобрала свежий воздух и медленно, со свистом выпустила. Вытянула из кобуры древко и сотворила цветы. Те самые, что зимой подарила Рону.       Белые полевые.       Тогда, в Пеннинских горах она сменила их следующим днем. На желто-оранжевые, как Пушки Педдл. Но для Гарри белый был правильным цветом.       Чистым, как и он.       — Прости, что меня не было рядом в конце.       Ей ответила звонкая птичья трель.       Август выдался теплым, солнечным. Уголок, где покоились Поттеры, прятался в тени, но и тень неплохо прогрелась. Гермионе, впрочем, было жутко холодно, словно вокруг стеной валил снег. Ежась, она спрятала руки в карманы, но обнаружив там что-то неожиданное, растерянно опустила глаза.       На ладони лежала старая бензиновая зажигалка.       Портал.       Марта отдала его ей позавчера, и с тех пор он ютился в ящике прикроватного столика. Но сегодня утром, собираясь, Гермиона, не раздумывая, прихватила его с собой. Ответить на вопрос «почему» она не смогла бы. Наверное, сказалась военная привычка брать с собой все, отлучаясь даже на минуту.       Поэтому и расшитая бисером сумочка болталась сейчас на запястье.       У Брустверов не осталось ничего из ее вещей.       Кингсли выбрал паролем нечто, ей хорошо знакомое. Ну а ему, скорее всего, в спешке ничего лучше на ум не пришло, чем слово, что убедило гаргулью пропустить-таки в кабинет новую директрису.       Она потеряла Рона, Гарри и Северуса.       Но были еще те, кого она любила. И кто когда-то любил ее.       — Выдра, — четко произнесла Гермиона.       На кладбище повисла оглушающая тишина.

5 августа 1998 — 7 августа 1998

      Должно быть, потеряв ее, Кингсли незамедлительно связался с местными, потому как появление Гермионы Грейнджер в Австралии ни для кого сюрпризом не стало.       Ее ждали и ей помогли.       Правда сперва пришлось проторчать на гладких мраморных ступеньках министерства около часа. Благодаря разнице во времени к главному входу она переместилась ранним утром.       Зато нырять в туалет или лезть в поломанную телефонную кабинку не пришлось.       Спасибо.       Как Бруствер и говорил, ее поставили на учет. Муторно, но действительно лишь исполняя формальности. В бумагах запрашивали адрес места пребывания, и Гермиона, следуя совету добродушной сотрудницы регистрационного отдела, что угостила ее домашним печеньем, заселилась в небольшую гостиницу магического квартала Канберры.       Родители переехали далеко. Купили дом в северной части материка, у окрестностей Дарвина. Добираться до них пришлось очередным порталом, дорога магловским транспортом заняла бы больше суток.       На месте Гермиона была знойным днем седьмого августа.       Пятница. Вероятно, сегодня клиника закрывалась пораньше. Либо была не их смена. Та же волшебница, что помогла Гермионе заполнить анкеты и найти жилье, по секрету сообщила, где именно они работают, но одни или нет, властям известно не было.       Улочка, в петле которой поселились Грейнджеры, выглядела ухоженной, тихой и почти что дико-зеленой. Светлый, одноэтажный, с покатой крышей дом, как и многие в этой местности, вырос на невысоких сваях.       Он буквально тонул в цветах.       Гермиона улыбнулась, узнав папину руку.       А потом увидела и папу.       Пока она, для него незаметная, пряталась в тени деревьев по другую сторону дороги, он, сидя на коленях, копался в одной из клумб. Солнце пекло, по загорелой шее сбегали за ворот светло-голубого поло капли. Гермиона понадеялась, что он достаточно пьет и не схлопочет тепловой удар.       Мама читала ее мысли.       — Эд? — раздался с широкого открытого крыльца женский голос. — Я сделала лимонад. Будешь?       — Разумеется, — откликнулся он. — А то со лба так течет, что я кенгуровую лапку уже без шланга полил. И удобрил.       — Не нравится мне, что ты в такое пекло работаешь. — Хмурясь, Джин подала ему высокий стакан. — Подождал бы до вечера.       — Чтобы меня живьем сожрала мошкара? Уволь.       Осушив бокал одним махом, он протянул его, пустой, обратно. Для добавки. Мама неодобрительно глянула на измазанное грязью стекло.       — Прежде чем идти в дом, помой руки у колонки. И обувь сними, она вся в земле.       — Слушаюсь и повинуюсь, миссис-командирша.       — Как остроумно, — нарочито обиженно проворчала Джин, но тотчас весело рассмеялась, сама себе противореча. — Я оставлю кувшин на веранде, пей побольше, ладно?       — Ладно.       Гермиона сняла щиты перед тем, как взяться за портал. Устала, да и решила, что в малонаселенном пригороде они ей не понадобятся. Здесь было безлюдно, здесь не было той шумихи, что царила в Канберре или Лондоне.       И оказалась абсолютно права.       Душный, влажный воздух Дарвина насквозь пронизало умиротворение. Такое поразительно свежее, глубокое, что закружилась голова. Будто бы не дышав век, она погибала от переизбытка кислорода.       Она сделала все правильно. У нее получилось их спасти.       Гермиона шагнула к той четкой грани, что отделяла солнечный свет от скрывавшей ее тьмы.       — Папуля…       На один короткий миг ей почудилось, что он услышал. Вскинулся, и волну седых прядей откинуло ветром назад, открывая высокий, перечерченный двумя полосками морщин лоб.       Почудилось, что он обернулся.       Улыбнулся.       И позвал:       — Воробушек?       Папа не называл так ее уже очень давно.       Сколько? Три года? Пять? Восемь?       Гермиона не помнила. В детстве каждый день. А потом она внезапно начала морщить нос и говорить, что взрослая. Он низко смеялся и отвечал, что для него она всегда будет маленькой девочкой.       Но она хмурилась только сильнее. Обижалась.       И он перестал.       Сейчас Гермиона жизнь бы отдала, чтобы услышать это теплое «воробушек». Уткнуться в жесткую папину шею, вдыхая мимолетный, почти неуловимый запах пены для бритья и тонкую горчинку пота.       Он ведь так долго работал в саду.       — Это я, папуля. Я так скучала.       — Я тоже, милая. Я тоже.       Гермиона уже собралась ступить дальше, покинуть свое теневое убежище, но вдруг, предупреждающе просигналив, мимо проехала машина. И та она, что отразилась в боковом стекле, бледная, измотанная, с первой сединой, воробушком не была.       Как и маленькой папиной девочкой.       Не ей он мазал нос пеной, которой наверняка пах. Мазал кисточкой, старомодной, но мягкой и пушистой. На которую она любила дуть, следя, как выгибается под силой дыхания длинный ворс. Не ей он тайком от мамы, что с детства следила за фигурой дочери, покупал шоколадное мороженое с орешками. Не ей, приложив палец к губам, шептал:       — Это будет наш секрет, воробушек. Договорились?       И она кивала. А затем ела так быстро, что от холода ныли виски и болели зубы.       Эд моргнул, словно прогоняя морок, и вновь склонился над цветами.       Да. Она сделала все правильно. У нее получилось их спасти.       Но им она была больше не нужна.       Такая, она не была нужна никому.       Гермиона развернулась и ушла. Не оглядываясь.