Маяк

      Она прогоняла этот момент в своей неугомонной кудрявой голове тысячи раз. Гадала, что именно Северус выбрал, что было важно ему прежнему и что, по его мнению, будет важно ему нынешнему. У нее была готова добрая дюжина сценариев на все случаи жизни, однако, что первым воспоминанием обернется одно из последних, тем более то, где она присутствовала лишь формально, Гермиона не ожидала.       Знакомая ей голая, необжитая спальня, в смятой постели двое.       Она крепко спит, лежа на боку, лопатками прижимаясь к его солнечному сплетению. Приоткрыв рот, размеренно посапывает, нос напрочь заложен от недавнего плача. Он, подперев кулаком висок, поглаживает ее блестящую подсыхающими дорожками слез щеку.       — Я позволил себе наглость позаимствовать флакон из твоей сумочки, дабы пополнить его сегодняшней ночью. Оставлять ее без внимания, а то, что откроется тебе дальше, без предисловия было бы неправильно, — тихо, покой ее не тревожа, говорит Северус. — За месяцы с тобой счастливого накопилось столько, что выделить главное я не смог бы. Да и нет в этом нужды. Как мне с тобой хорошо, очевидно. По тому, что ты здесь, в месте, куда я не пускал никого и никогда. По тому, каким стал я. — Он убирает с ее лба кудряшку, и Гермиона, неразборчиво ворча, переворачивается на спину. Снейп поправляет одеяло, прикрывая обнажившуюся грудь. — В мое к тебе более чем недвусмысленное отношение я поверю быстро и оттого впаду в полнейшее замешательство. Поэтому одно сухое знание о нас не поможет, скорее напугает, вынудит ощетиниться и мою неискоренимую злобу усугубит. Зато поможет то, благодаря чему я разглядел тебя настоящую за горой предрассудков и предубеждений. Там, в будущем, мне не нужно будет понять, что. Мне нужно будет понять почему.       Уютный огонь свечей гаснет, стирается безразличным светом зимней луны.       Голые деревья серебрят инеем, промерзшую землю прячет снег, изломанным, угловатым пятном чернеет позади расколотый лед пруда.       Вокруг частокол Леса Дин.              Воспоминания его составлены иначе, чем те давние, детские и юношеские. Сегодня они подобны плотному, сотканному из ромбиков цветастых лоскутов одеялу. Мозаике. Ее кусочки сменяются, их делят швы, но в каждом из фрагментов узор не пары минут, а целого вечера, или ночи, или дня. Северус словно вырезал лишнее, отсеял, сохранив квинтэссенцией то, что, по его мнению, было особенно дорого.       Кроме того, Гермиона не просто оказывается там, где бывал он, следует за ним привязанной. Нет, она еще и чувствует его, дышит им, слышит удивительно упорядоченный хор его мыслей столь противоположный поселившейся в ее сознании сумятице.       Она — это он.       Волоча обморочного Поттера и мертвого Уизли, Северус ненавидит их всех. Старого манипулятора, который умудряется ловко дергать за его ниточки даже из могилы, тупых детей, вообразивших, что сумеют играючи побороть величайшего волшебника современности, этого же волшебника, отобравшего у него самое ценное, себя, за выбор данной ценности.       И безусловно, он ненавидит расчудесный план, в целесообразности которого не прекращает сомневаться. За то, что он, как и множество его предшественников, проваливается. Разносится по ветру хлипким карточным домиком, налетает на айсберг и искореженным куском металла тонет в чертовой Атлантике.       Его оплошности, промахи да ошибки слишком дороги. Плата за них — очередная жизнь.       Минувшие месяцы напрочь сплетены из ошибок, расшиты их узором наизнанку.       Мерлин, им ни за что не победить в этой войне. У них нет ни единого шанса.       Неустанно озираясь по сторонам, он направляется туда, где по подсчетам должен скрываться лагерь недоумка Поттера. Холод пронизывает насквозь вопреки шерсти мантии, жадно обгладывает скелет ненасытным диким зверем.       Северус злится.       Он ведь мог исчезнуть по окончании первой магической. Бросить все к чертям, сжечь список долгов вместе с мостами, оставить Орден во главе с Альбусом разгребать кашу самостоятельно и, вероятно, со временем выстроить новую жизнь. Нормальную. В двадцать с небольшим у него еще был шанс заполучить то, что вожделеет обычный человек — дом с садом, скучная, однотонная работа, возможно, кот, возможно, женщина. Желательно, не рыжая, не черноволосая и не полоумная.       Под ботинками хрупкими костьми хрустит снег.       Да кого он обманывает? Какой дом, какая работа, какая женщина? Он сдохнет на этой войне, как исхудавшая дворовая псина, и миг этот будет прекраснейшим в его никчемной, жалкой жизни.       Палатку он обнаруживает быстро, от дум не отвлекаясь. Защищена она на удивление неплохо, Северус нащупывает в вязи переплетение и собственных чар. Муффлиато, недурно. Дело рук Грейнджер, определенно. Эти два болвана вряд ли догадались бы применить заглушку в таком ключе, всезнайка же головой пользоваться умеет.       Поттера он опускает на землю относительно осторожно, Уизли роняет не глядя, струйкой пара вымещая на нем часть того кипятка, что бурлит внутри. Склоняется над тем из мальчишек, который пока дышит, но сотворить диагностику не успевает.       Шорох позади.       Грейнджер, чтоб ее. Пытается сбежать, как магл, вместо того чтобы аппарировать прочь, как положено колдунье.       Дура.       Северус не отказывает себе в скромном удовольствии оглушить ее в спину, и она, падая, неуклюже ударяется бедром о диванный столик. Какая досада. Обыскав девчонку, но древка при ней не обнаружив, он связывает ее крепко. Так, что тощие руки-веточки наверняка затекут.       Не страшно, поменьше будет брыкаться.       Впрочем, новости об Уизли попытки брыкаться успешно пресекают. Хорошо. Усмирять ее нет ни желания, ни времени, ни сил. Он и так вынужденно делает куда больше, чем предпочитает — кое-что объясняет ей в надежде, что с лета она не растеряла свои относительно достойные мозги.       Туман.       Время идет, Грейнджер ожидаемо не слушается. Она наглая, самонадеянная, интеллектуально пусть и далеко не посредственная, но в общем и целом беспросветная идиотка.       Раздражает неимоверно.       А ведь первыми днями в Пеннинских горах ему наивно кажется, что из нее выйдет толк. Более того, он испытывает определенное удовлетворение, что имеет дело с ней, а не с Поттером или, Мерлин упаси, младшим Уизли. Она быстро соображает, наказам следует, да и вопросы задает неплохие. Не возникает, не истерит, не рыдает, лишь несколько выпадает из реальности, что в принципе закономерно.       Ее идея с зачарованными галлеонами тоже весьма сносна.       Но, дьявол, война обходится ей дорого. Она тощая, как черенок от метлы, под глазами лежат темные круги, вечно лохматое кудрявое гнездо нынче жухлое и блеклое, как ворох прошлогодней листвы. Она то вздрагивает от малейшего шороха, то не слышит грома и молний. Грейнджер гаснет, превращаясь из острой занозы в потрескавшуюся сухую щепку. А когда она, вдобавок к внешним да поведенческим переменам, не узнает, зато безропотно выпивает поданный им Сон без сновидений и опадает на постель, он, механически укрывая ее собственной мантией, сомневается, вытянет ли она.       В конце концов, она же еще ребенок.       Ему даже становится ее жаль. Немного, скорее механически и мимолетно по вине наивной девчачьей влюбленности в Уизли, да того, что своего посредственного Рональда она хоронит самостоятельно, помощь отклонив, хотя на ногах еле держится. Это говорит о ее упертости, честь лицезреть которую доводилось и ранее, в школе.       Упертость в их деле важна.       Увы и ах, надолго ее здравомыслия и трезвости не хватает. Возвращение Поттера из долины сизых теней в ряд безмозглых, но живых сбрасывает Грейнджер до заводских настроек.       Ее выходка с Лавгудом прочно убеждает его, что без ремня с крупной пряжкой тут не обойтись. Да и если уж на то пошло, кропотливо выстраивать с ней адекватное сотрудничество он и изначально не собирался, надеясь либо припугнуть, либо прогнать, но теперь она не только дает ему повод, но и облегчает путь, прося об уроках окклюменции.       Остается подобрать удачный момент, чтобы, прикрываясь наигранной драмой, посвятить Грейнджер в то, что ее приструнит.       Обо всем этом он размышляет, локтями опираясь о директорский стол и пальцами потирая виски. Портреты взволнованно шепчутся за спиной, но ему не до них.       Он смертельно устал.       Его сгорбленный силуэт поглощает морок.       Первой встрече с Грейнджер после их якобы случайной размолвки и краткому экскурсу по его детству да юношеству Северус не рад ни капли. Он избегал бы ее месяцами, но вынужден признаться — некоторый интерес с его стороны присутствует. Не к ней, разумеется, а к результатам проделанной им воспитательной работы. По заверениям Блэка ведет она себя адекватно. Мирится с Поттером, из лагеря не высовывается, новых глупостей не творит и послушно переносит палатку куда велят.       Изредка пишет ему пропитанный угрызениями совести бред, но благо нечасто. Он, само собой, не отвечает.       Переступив границу чар, Северус видит ее, неожиданно молчаливую, чует смешанный с сожалением, нетерпением и любопытством страх.       Занятно.       Он поставил бы сотню-другую на то, что Грейнджер, хлопая глазами страдающей газели или, что было бы особенно мерзко, пуская слезы с соплями, сию секунду рассыплется в бессмысленных и бесконечных извинениях да оправданиях. Падет ниц и, причитая, посыпет голову пеплом. Она же, отчетливо сомневаясь, как быть, ждет первого шага от него. Это одновременно удовлетворяет, потому что выслушивать ее треп настроения нет, но и злит, потому что он терпеть не может ошибаться в своих прогнозах.       Правда, вскоре Северус убеждается, что не ошибся. Метаморфозы отсутствуют.       Почти.       Да, расспросами или стенаниями Грейнджер не надоедает, пытается быть покорной, сдержанной, но ее заносчивые черно-белые рассуждения о грехах Беллатрисы и о том, что жизнь использованной для поиска крестража мадам Лестрейндж можно и не сохранять, вынуждают его злобно огрызнуться.       Знала бы, с кем ты сейчас говоришь, так не хорохорилась бы.       Дура.       В выражениях особо не стесняясь, он советует ей сперва пользоваться тем серым склизким комком, что без дела болтается у нее промеж ушей, а рот открывать только потом.       Предпочтительно не открывать в принципе, но это ведь Грейнджер. Придется довольствоваться малым.       — Простите, профессор, — выслушав его пропитанную ядом речь, виновато потупляется она. — Вы совершенно правы.       Хм.       Или все же ошибся?       Он кратко объясняет ей то, ради чего, собственно, пришел — у кого, по его мнению, хранится крестраж и как он намерен данную теорию проверить. Услышав о намеченном им допросе Беллатрисы, она пытается навязаться в помощницы, в чем, естественно, не преуспевает.       Отказы глотает смиренно, чем также озадачивает.       Долг исполнив, Северус торопится лагерь покинуть, дабы тщательно обдумать, как с этой улучшенной версией Грейнджер быть, но она вдруг нагоняет его и, отпускать без боя не желая, хватает за рукав. Ему ее касание неприятно, он в принципе не любит, когда люди его трогают. Так сложнее от них дистанцироваться, так они мерзкими дождевыми червями пробираются под щиты.       Это удается и ей.       От нее веет грозой раскаяния, и ему внезапно становится душно. Как знойным июльским вечером в предшествующий вспышке первой молнии миг. Перед тем, как спертый вязкий воздух разбавится прохладой свежего дождя. Хочется вырваться, ослабить воротник сюртука с рубашкой, отдышаться. Но вместо этого он, не шелохнувшись, смотрит на нее, впервые, пожалуй, ощущая разницу между жалостью и сожалением, а она, читая его взгляд неверно, пугаясь, отстраняется сама.       Хорошо.       Так проще. Так не давит.       Он со свистом набирает полные легкие кислорода и открывает ей чуточку больше о том, как рассчитывает подобраться к Беллатрисе, благодарностью за что Грейнджер действительно сдается. Кивает, соглашается сидеть тихо и ждать.       Углубляясь в темноту леса, Северус подводит для себя промежуточный итог, что план приручить девчонку состраданием к утерянной великой и безответной любви, возможно, даже более успешен, чем представлялся изначально. Она, очевидно, старается слушаться, не глупить и как можно меньше трепаться.       Это лучше, чем ничего. С этим можно работать.       Они ныряют в водоворот следующего воспоминания.       Минуют полторы недели. Бесполезные, бессмысленные и безрезультатные, что приводит его в полнейшее бешенство. В сознание Беллатрисы не протиснуться: эта дрянь защитила свой разум на славу. И когда Грейнджер, устроившись в одном из кресел, держа спину неестественно прямо, будто палку проглотив, пространно рассуждает о способах применения ментальных наук и между делом пытается выведать как пользуется щитами он, ненароком залезает в его сокровенное, обойтись без грубостей удается с трудом.       Она его раздражения не улавливает, слишком отвлечена сменой фокуса с Беллы на Родольфуса. Но своих ответов не получив, поджимает губы, дуется. Молча.       Эти ее безуспешные усилия казаться удобной почему-то забавляют.       Шила в мешке не утаишь, Грейнджер.       Задерживаться он не собирается. Сведения о новых отголосках крестража переданы, как и планы переключиться с Лестрейндж на Лестрейнджа. Где продолжать искать в случае его неудачи, девчонке тоже известно.       Пора.       — Будьте осторожны! — прилетает ему вдогонку ее испуганно-робкое.       Странное пожелание, думает он, покидая палатку. Не банальное «удачи» или «успехов», а нечто с делом не связанное, зато связанное с ним лично.       Северус хмурится. Смутно догадывается, в чем может быть причина и подобных слов, и разительных перемен в ее поведении, но, как исключение, искренне надеется в выводах промахнуться. Глупые девичьи фантазии о непризнанных лирических героях делу помешают, а не помогут.       Хотя использовать их можно.       Омут серебряным завитком смывает его тень.       Впервые за долгое время Северус испытывает нечто, отдаленно похожее на удовлетворение: аккуратно роясь в сознании Родольфуса, он сдвигает поиски с мертвой точки. Обнаруженный им благодаря раскиданным чересчур вспыльчивой Беллатрисой хлебным крошкам след превращается из неразличимой, прячущейся в высокой сочной траве тропинки, в пробитую колесами конной повозки колею.       Крестраж у Лестрейнджей, это точно. Необходимо лишь выяснить, где именно.       Грейнджер, сидя за кухонным столом, слушая новости и мучая нетронутую чашку чая, вновь пробует навязать свою помощь, он вновь предложение отклоняет, но начинает подумывать о том, чтобы взять ее с собой в набег за осколком. Когда разнюхает, где он. Не содействия ради, естественно, а для надежности.       Возможно, он не выберется.       Возможно, он не захочет выбираться.       Если карты выпадут роковым для него образом, почему бы не позволить судьбе разложить пасьянс и забрать свое? Зачем упираться, карабкаться, спасаться?       Тому, кто наверху, виднее, когда пора уходить, остальное — тщетное барахтанье в грязной луже.       Да и заполучив сокровище Лестрейнджей, Грейнджер с Поттером уж как-нибудь сумеют разыскать последний крестраж. На что-то эти двое должны сгодиться, не зря Альбус доверяет им практически полностью, а его, Северуса, вынуждает собирать пазл самостоятельно да вслепую.       Он, видите ли, предпочитает не складывать все тайны в одну корзину, тем более ту, что болтается на руке Волдеморта. Парадоксальная логика, учитывая, что одна из его дражайших корзиночек надета Темному Лорду прямиком на лысую макушку.       Довольно.       Роль двойного предателя сыграна вполне недурственно. Правда о Поттере открыта, меч возвращен.       Достаточно с него приключений.       — Но если вас схватят, то убьют! — не унимается тем временем Грейнджер. Подается вперед, укладываясь тощей грудью на стол. Буравит его яростным взглядом, на который, как ему недавно чудилось, способна быть не должна. — Как вы можете так спокойно об этом говорить?       Дьявол.       Он еле сдерживает стон разочарования.       Собственная правота злит, и Северус, прикрываясь школьными делами, сбегает из лагеря. В том числе потому как убежден — хамить Грейнджер сейчас глупо. Она содействует, особо не пререкается и не тупит. Обиженная же, возможно, тактику поведения радикально сменит, чем по итогу навредит.       Женщины, как нынешние, так и будущие — существа непредсказуемые.       Аппарируя в Паучий Тупик, он опасно близок к взрыву.       Да, его расчеты подразумевали, что за недели разлуки после их тщательно спланированной ссоры затравленная виной девчонка начнет подчиняться. Однако не подразумевали, что она нафантазирует Мерлин весть что. Глупая, маленькая, надоедливая заноза. Как будто ей не плевать на его судьбу, жизнь, благополучие.       Лгунья.       Насквозь фальшивая святая добродетель. Такая же, как другие гриффиндорцы. Такая же как Лили. Та тоже притворялась, что ей есть до него дело. Пока не нашла кого посимпатичнее, понаглее да побогаче.       И эта такая же.       Все они одинаковые.       Его едкий гнев глушит рваная белая вата воспоминаний. Она мягко укутывает мир вокруг, укутывает и Северуса, колючего, одинокого, взвинченного.       Встреча с Родольфусом выматывает в ноль, но протекает успешно. Осознание, что при удачном стечении обстоятельств развязка сей трагичной истории близка, подгоняет не хуже плети. Придает сил.       Шагая к палатке, он чувствует себя лошадью, у рта которой проступает первая розовая пена.       А за гранью защиты облегчение Грейнджер обрушивается на плечи девятым валом, вынуждает непроизвольно ссутулиться.       — Слава Мерлину! — с придыханием щебечет она, едва не подпрыгивая на месте.       Радуется так, словно крестраж уже заполучен, а Темный Лорд кормит своей бледной плотью земляных червей.       Северус опять злится, сам толком не понимая из-за чего, и осаждает ее быстро. Резковато, но не грубо. Она было тает льдинкой, но исключительно умело собирается, не расстраивается, зато начинает спешно соображать. Он буквально слышит, как вертятся шестеренки в ее голове. Это хорошо. Это подспорье его идее взять ее с собой, а заодно и взвалить на нее то, что он волочь более не желает.       И намеченное проходит гладко — она вновь просится в напарницы, он, притворившись, что колеблется, подчеркнуто нехотя соглашается.       Готово.       Выкрасть крестраж, всучить его Грейнджер, выгнать ее из Гринготтса к чертям, а там видно будет. Возможно, на этом его партия черной пешки действительно прервется. Конечно, он обещал Альбусу большее, но тот тоже много чего обещал.       Да, проходит гладко, вот только намерениям отлучиться до рассвета в Хогвартс сбыться не суждено. То, что девчонка, в отличие от него, думает о том, чтобы перед вылазкой общую тактику обсудить и основательно к набегу на волшебный банк подготовиться, заставляет его досадливо поморщиться.       Он слишком долго работает один. Всю жизнь, если быть точным.       Согласование сценариев с кем-то помимо хозяев, кои мнением слуг особо не интересуются, ему чуждо.       Соглашаясь задержаться в лагере, Северус отмечает про себя, как все-таки хорошо, что надоедливая, но сообразительная союзница продержится рядом от силы пару часов.       Учиться работать в паре он определенно не собирается.       Пока они обговаривают нужное и не очень, нервная от растущего как на дрожжах предвкушения Грейнджер снова предлагает ему чай, проигнорировав или позабыв полученную в ответ на первый подобный жест гостеприимства грубость. И что-то в ней мелькает такое в этот момент. Ехидное, с чертинкой. Будто она нарочно стремится его задеть. Перышком щекочет голую пятку.       А вот это уже занятно.       Внутри нарастает любопытство, сменяет собой вечное раздражение. Просыпается выработанная годами привычка анализировать людей, их поведение, мотивы, поступки. Делать о них выводы, а следом раскладывать по полочкам да ящикам.       Вот этот кретин, этот напыщенный бездарь, этот скользкий подхалим.       Грейнджер он считает навязчивой, неуверенной в себе амебой-заучкой, которая ковриком стелется перед учителями и высокомерно, пряча за заносчивостью свои бессчетные комплексы, выделывается перед учениками.       Но у амеб нет характера, который для подобных уколов необходим. Характер есть у язв. В общении, когда до такого в принципе доходит, Северус неизменно предпочитает язв.       С ними хотя бы нескучно.       И опять туман.       В Гринготтсе все летит в тартарары, чему Северус ни капли не удивляется. С давнишних пор его планы имеют специфическое свойство проваливаться под ногами трухлявыми половыми досками, и этот, конечно же, исключением не становится. Жаль только, сам он пока не рухнул заодно с ними в подвал и не свернул за этим нехитрым делом шею.       При встрече с Яксли Грейнджер его приказом бежать пренебрегает, что в принципе ожидаемо. Да и неплохо, пожалуй, учитывая, как близко к крестражу они, и как далеко от шанса покинуть эти чертовы подземелья живым он.       Главное, чтобы она выбралась.       С кубком.       Когда завершается их нелепая стычка у ячеек, Корбан принимается медленно подыхать на каменном полу, а Родольфус неконтролируемо терять рассудок под Империо, Северус ощущает почти болезненное умиротворение. Такое всеобъемлюще мощное, что тушит своим пенистым потоком адский огонь в рассеченной шальным проклятием Лестрейнджа спине.       Ну вот и все.       Все закончится раньше, чем он смел мечтать и чем позволял надеяться.       Девчонка справится дальше без него, она не так плоха, как казалось. Дурит между делом, но в решающий момент собирается. О Поттере он подобного утверждать не может, но да ладно.       Хватало же им одних мозгов на троих. Теперь они делят одни на двоих — перемены в лучшую сторону.       Его работа сделана.       Все закончится.       Грейнджер, судя по плотно сдвинутым к веснушчатому носу бровям, данной радости не разделяет. Кубок забирает, но пререкается, назойливо лезет к ране, несет какой-то бред про Оборотное, чем вынуждает усомниться в верности недавних выводов касаемо ее умственных способностей.       А когда запоздало выстраивает в уме полную картину произошедшего и предстоящего, совершенно теряется.       — Но… — овцой блеет Грейнджер. — Но тогда вас ведь схватят?       Да неужели?       Северус едва не скалится от абсурдности этого диалога. Открывает рот, чтобы ляпнуть нечто предельно едкое, однако тут-то она и застает его врасплох.       Он рассчитывает на возражения, предполагает, что придется либо наорать, либо припугнуть, либо прибегнуть к Непростительным чарам. Но он не рассчитывает, что вопреки собственной неуклюжести она хлебнет Оборотного с волосом полумертвеца да начнет проворно избавляться от одежды.       Опешив, он смотрит на нее действительно озадаченно и потому отводит взгляд на секунду позже положенного, успевая увидеть то, что видеть ему не положено. Пока голова ошалело переваривает четкую картинку полуголой школьницы, руки работают. Раздевают Яксли, подают его вещи Грейнджер, трансфигурируют тело.       Их шаги гулко раздаются по проходу. Гоблины подвоха не замечают.       Северус косится на нее всю дорогу от подземелий Гринготтса до переулка у Дырявого котла. Опасаясь, что действие зелья спадет, опасаясь, что она не справится, опасаясь потерять кубок. Но этим его опасениям сбыться не суждено, Грейнджер играет свою роль действительно достоверно — удачно ловит тембр голоса Корбана да свысока кивает охранникам.       Поразительно, учитывая, что обратиться собой она может в любой миг.       Полоумная идиотка.       Ну почему не ушла? Крестраж-то у нее.       И вновь та догадка, что зыбко брезжит с ночи ее наивного пожелания быть осторожным.       В общем и целом вызванные его воспоминаниями трансформации в девчонке закономерны, ожидаемы. Как и жалость к маленькому, избитому отцом да брошенному матерью мальчику. Печальное, мерзкое, бессмысленное чувство. Ожидаемо и то, что по прошествии времени жалость эта приводит к некоторому послушанию. Предположительно, недолгому, поэтому ее голодное чувство вины он регулярно подкармливал бы, напоминая о жертвах, принесенных им ради них с дружками, неблагодарных.       Но в данный момент она рискует жизнью ради него. Не ради крестража, Поттера или победы, а ради него.       Впрочем, чему он удивляется? Гриффиндорцы и ради дементора жизнью рискнут.       Размечтался, что ради тебя?       Да кому ты сдался.       Он снова злится, но времени на злость нет. Силы покидают его горячим, вязким и густым. Алыми струйками сбегают по спине, пропитывают пояс брюк и нижнее белье, противно клеят хлопок рубашки к коже.       Вполне возможно, Грейнджер старается напрасно. Вполне возможно, он все-таки сдохнет.       В следующее воспоминание их переносит треск аппарации.       Грейнджер верно толкует состояние Родольфуса, что естественно, учитывая ее повышенную сообразительность. А вот испытываемое ею по отношению к Лестрейнджу сострадание озадачивает. К его жене она столь благосклонна не была, о чем Северус ворчливо ее оповещает. Возражений, как ни странно, не следует, но она все-таки огрызается, утверждая, что думать, прежде чем открывать рот, было, вообще-то, его советом.       Похоже, ее начинает штормить. Очень уж несдержанна на язык да нахальна.       И это магловское сравнение лишившегося разума Родольфуса с овощем… занятно. Он оценил бы по достоинству, если бы не обстоятельства.       А она дергается больше и больше, хихикает не к месту, и становится очевидно, что плотину скоро прорвет. Северус брезгливо морщится.       Он терпеть не может истерики.       Однако пока что Грейнджер вроде держится, даже часть защиты устанавливает, за что он, теряющий кровь почти пинтами, действительно благодарен, пусть никогда в этом и не признается. Она раз за разом лопочет что-то наивное про задевшее его проклятие, про лечение и помощь, но вмешаться он ей не позволяет. Годами справлялся сам и сегодня справится.       Помощь ему не нужна, да и не до нее сейчас. Необходимо заняться Яксли с Родольфусом.       Выяснить, что первый отправился к праотцам, они успевают, а вот убедиться в ментальной гибели второго, нет. Белые мушки перед глазами и неуклонно светлеющий лес вставляют палку в колесо его намерений. Похоже, адекватно восприняв тяжесть повреждения, в оценке своих сил Северус грубо промахнулся.       — Лестрейндж никуда не денется, — шепотом уговаривает подпустить себя к телу Грейнджер. — Овощи не ходят, сэр. Он ведь не триффид.       Северус издает какой-то сиплый, лающий звук. То ли смех, то ли хрип. Это забавно. Девчонка в близком к припадку шоке, но продолжает цитировать книги. И что примечательно, не из библиотеки Хогвартса.       Разве скучные амебы читают что-то помимо школьных учебников?       — Мерлин, ну пожалуйста, — не сдаваясь, бормочет она, умоляет. — Я аккуратно. Я Рона… латала, когда его расщепило после министерства. Я не сделаю вам больно, обещаю. И не наврежу. Только помогу немного. Это же из-за меня… Мне так жаль, так жаль…       Ее голос тонет в гудящем монотонном звоне — предшественнике обморока.       Выбор невелик. Либо позволить ей рану исцелить, либо бросить и аппарировать в Паучий Тупик. На близкое перемещение его должно хватить, а там по ситуации. Но тогда Грейнджер останется одна незнамо где в компании крестража, полоумного Родольфуса и хладного трупа Корбана. Без инструкций и подмоги. Восемнадцатилетняя девчонка, которая выволокла его из Гринготтса, рискуя засветить свою веснушчатую физиономию посреди Косого Переулка.       Сомнительно.       И низко.       Он нехотя соглашается. На защитную грубость, дабы чересчур не фривольничала, энергии не хватает, да и хлопоты ее оказываются вполне терпимыми. Как и прикосновения. Он ощущает, как от нее нарастающими волнами исходит смесь паники, надрывного веселья и страха. Сожаление к его шрамам он чует тоже.       Но не жалость.       Действительно полярно разные чувства, как мог он их путать? Одно вызывает тошноту, другое усмиряет бунтующий желудок не хуже мятной настойки.       Холодные маленькие ладони дрожат, но спину обрабатывают складно, мягко, пытаясь не усугубить. И зелья Грейнджер дает правильные.       Неплохо. Весьма неплохо.       С проклятием она не справляется, но ему плевать. Промеж висков проясняется, и он спешно отдаляется от, пожалуй, первых за несколько десятилетий искренне заботливых рук.       А ее ожидаемо сносит. Правда, необходимо отдать девчонке должное, лишь когда трупы Лестрейнджа да Яксли скрывает пласт промерзлой земли.       Она сгибается пополам, опирается о колени и хохочет безумной. Сперва он зовет ее в надежде, что обойдется, что она как-нибудь угомонится сама. Утешение обморочных дам и истеричных дев не его талант.       Но не обходится.       Она смеется высоко, надсадно, но вдруг, осипнув, задыхаясь, падает как подкошенная. Северус еле успевает ее поймать, прежде чем она взбороздит носом прошлогоднюю листву. Хрипя, синея, плача, Грейнджер вжимается в него так, будто соединиться хочет. Цепляется за мантию с невесть откуда взявшейся силой. И он, помогая двигаться тщедушной грудной клетке, гладит ее по спине, говорит что-то не ехидное, не жестокое и не ядовитое, а правильное, убаюкивающее, честное.       Доброе?       Язык на этих словах немеет.       Нехарактерная для него нагрузка.       Она, доверяясь ему, слушая, собирается быстро, но вновь рассыпается, принимаясь винить себя в том, что случилось с ним, Родольфусом да Корбаном. Слишком свежий клей на ее трещинах не успевает прихватить кусочки разбитого сосуда. Беспочвенная вина, как и свойственные подобным метаниям откаты Северусу прекрасно знакомы, и потому он, понимая, что классические утешения не сработают, забирает избыточное магией, надеясь, что Грейнджер потери не заметит. Мимолетное касание щеки, когда он, якобы подпуская больше воздуха, убирает с ее заплаканного лица прядь волос. Все. Теперь она в порядке.       Никто никогда не замечал, и она не заметит.       Куда ей.       И снова аппарация. Прочь из леса-кладбища.       Ее бесхитростные попытки убедить его остаться с ней да Поттером вместо того, чтобы отправляться в Хогвартс и, соответственно, напрямик к хозяевам в руки, умилили бы, если бы не поджимало время. Он осаждает ее, но она упорствует усердно, словно не билась в бескислородных конвульсиях пару минут назад.       Чертова заноза полна сюрпризов.       Сюрпризом становится и ее добровольная капитуляция. А он ведь толком не давил пока. Единственное, сказал, что, причитая курицей-наседкой дальше, ему она не поможет. Скорее навредит.       — Я все сделаю, — обреченно кивает Грейнджер, его аргументы о защите школы и необходимости сохранения доступа к Темному Лорду глотая, а наставления касаемо побега в Дорсет и уничтожения кубка запоминая. — Вы только, пожалуйста, возвращайтесь как сможете. Или дайте знать, что в порядке. Пожалуйста.       Его щиты слабеют, как нередко бывает в моменты полного физического истощения, и он улавливает, как ужасно, невыносимо, нестерпимо ей страшно. Страшнее, чем в Лесу Дин, страшнее, чем в Гринготтсе, страшнее, чем потом. Наверное, сейчас он вместе с ней испытывает сильнейший страх за те недели, что они вынужденно находятся вместе.       И этот страх на банальный гриффиндорский идиотизм, вину да сожаление не списать.       Он спрашивает, зачем ей весточка о его благополучии, она растерянно отвечает, что будет волноваться, чем обращает его доселе смутные домыслы в железную уверенность.       Да, он не ошибся тогда с ее пожеланием быть осторожным, с ее облегчением от его возвращения, с ее глупой, опрометчивой жертвой в подземельях банка. Она начинает за него цепляться. В принципе, понятно. Больше-то не за кого.       Но переча здравой логике, которая утверждает, что человеку нужен человек, Северус от этого открытия ужасно злится. Не от самого факта ее от него зависимости, пожалуй, а от причины.       Цеплялась так за него одна, когда рядом никого завиднее не было. Как прицепилась, так и отцепилась.       Он Грейнджер не мамочка с папочкой, не святая Минерва и не тупые дружки. Он ей никто, а она смотрит на него снизу вверх, почти не дыша. Надеется на ответ, что он возвратится, на заверения, что все наладится, на пустые обещания.       Хрен ей, а не обещания.       Ее робкое «удачи» догоняет его в спину.       Туман.       Следующие дни тонут в багровом мареве боли, из которого Северус выныривает на козырьке дорсетского обрыва. Дальше его ведет патронус да полученные от Блэка крохи сведений.       И как ни странно, стремление добраться до Грейнджер. Он должен лично убедиться, что девчонка цела.       Черт бы побрал ее надуманное сострадание, якобы искреннюю заботу и ее саму, но, Мерлин, работает она изумительно. Умудряется уничтожить кубок ровно в тот миг, когда он, сидя по правую руку от своего живого, но безносого хозяина, чинно докладывает о положении дел в школе.       Хаос, что закономерно вспыхивает, обходит его стороной, в отличие от бедолаги Гойла. Впрочем, вот уж кого не жаль, да и жене его вдовой получше житься будет, как и сыну безотцовщиной. Допросов, в отличие от проклятий, избежать не удается, но, когда гоблины по какой-то лишь им известной причине лгут, сообщая, что собственное хранилище Северус посещал в гордом одиночестве, а с Корбаном и Родольфусом пересекся уже у выхода, его великодушно милуют, наградив за щенячью преданность тройным Круциатусом.       Вопли Беллы до сих пор звенят в ушах колотым льдом, провожают вплоть до небольшой, укрытой навесом из скал бухты.       Идеальное место для лагеря.       Молодец, Грейнджер.       Ее всепоглощающая радость едва не сшибает его, измотанного пытками, в пену волн. Черт, он и не припомнит, чтобы кто-то хоть раз был так неподдельно счастлив его появлению. Даже досада от глуповатого вопроса, которым она удостоверяется он ли это, а не серый волк в черной песьей шкуре, быстро гаснет. Он слукавил бы, утверждая, что неприятно, когда тебе рады.       Просто ощущение странное, и как с ним быть Северус пока не понимает.       Впрочем, ее сладкое ликование скоро гаснет, вопрос о состоянии Поттера Грейнджер почему-то расстраивает. А беря его за руку, намереваясь увести к месту, которое нашла для их встреч, она выбивает вспышкой своей тревоги страйк. Очевидно колеблясь между желанием вытрясти из его истерзанной тушки все до единого ответы и нежеланием злить, она косится на него молча, но красноречиво.       Будто он сам не знает, сколь паршиво выглядит.       — Вы в порядке? — обеспокоенно шепчет Грейнджер, когда вихрь аппарации выкидывает их на скалы посреди моря, а он чуть не падает с чего-то неустойчивого, на поверку оказавшегося пристанью. — Сэр?       Она явно боится спрашивать, боится лезть, боится, что он огрызнется или уйдет.       Боится, боится, боится.       Но за него она боится больше, и потому решается-таки рот открыть.       Она волнуется, ужасно волнуется, и это, черт подери, тоже приятно. В особенности сейчас, когда свежий соленый воздух сменяет влажную затхлость измазанного кровью и иными телесными жидкостями каменного мешка под Мэнором. Какое-то чудное чувство, домашнее. Оно мешается со злостью, недоумением, раздражением, но сил для этого эмоционального ада слишком мало. А вот идиотская надежда, что кому-то не плевать, эти же испаряющиеся утренней росой силы странным образом подпитывает.       Альбус, в отличие от девчонки, первым делом интересуется кубком. Вторым — Темным Лордом. Третьим — Поттером. На том его любопытство иссякает.       Расчетливый старый хрыч.       Осознав, о чем думает, Северус, моментально трезвея, выдергивает руку из плена чужих пальцев.       Этого еще не хватало.       Достаточно, что Грейнджер живет за красной чертой мира тупых иллюзий. Он останется на стороне жестокой реальности.       К сожалению, это его стремление слабнет, когда он обнаруживает, что она не только соорудила на заброшенном маяке настоящее гнездо, но и готова не колеблясь впустить его в свой разум, дабы продемонстрировать, как отреагировал на гибель кубка Поттер.       Ее к нему доверие практически безгранично.       Она не ручная, но довольно удобная, сговорчивая. Как и требовалось. Однако достижение намеченной цели строптивую девчонку приструнить не радует ни капли.       Оно настораживает.       Грейнджер-амеба была ему безразлична. Грейнджер-зарождающаяся язва поверхностно интересна, Грейнджер-прилипала противна. Теперь же он начинает улавливать, что все не так плоско, что дело не в одних сопливых девичьих фантазиях, и что поломано у нее внутри намного больше, чем он успел разглядеть.       Это нехорошо. Для дела нехорошо, для Поттера нехорошо, как нехорошо и для девчонки, которая умудрилась за пару дней вернуть к жизни целый чертов остров.       И потому, бережно, остовы не задевая, погружаясь в ее память, наблюдая за взбесившимися в момент уничтожения крестража осколками да странностями с волшебными палочками, что внезапно беспрекословно Поттера слушаются, Северус отмечает про себя, что надо бы за ней понаблюдать.       Чтобы не начудила и не надурила, только и всего.       Двоих в слабо освещенной каминным огнем комнате поглощает сизая дымка.       Он выкарабкивается из ее сознания, испытывая тесно переплетенное с беспокойством замешательство.       И дело вовсе не в Поттере.       Грейнджер неизменно хаотична, сумбурна и небрежна, но сегодня там, где обычно царит легкий, свойственный зубриле с обломками перьев в волосах, беспорядок, расправляет крылья анархия.       Дьявол.       Что произошло с ней, и как умудрился он точку невозврата прозевать?       Она буквально разваливается по кирпичику у него на глазах. Как отправленный под снос напрочь прогнивший, отсыревший и покинутый жителями дом.       — Что случилось? — устало интересуется Северус, мысленно отряхиваясь от липкой каши, которой обратился ее рассудок.       И тут весь фасад из заботы, восстановления маяка да покорности рушится.       Ступая на эту тропинку участливости, он догадывается, что дело дрянь, но слез в ответ на обычный вроде бы вопрос тем не менее не ожидает. Особенно таких слез. Не вспышка, истерика, как тогда в лесу, не злоба и ежовые иголки, как нередко бывает у него, а нечто тихое, почти беззвучное, но оттого лишь более пугающее.       Грохот тишины.       Вот тут-то он действительно хочет сбежать. От этого маленького, сжавшегося дрожащим комочком существа, которое, подобрав ноги, прячет в коленях лицо. Он мог бы наврать про вызов, к примеру.       Делов-то.       С досадой потереть левое предплечье, наигранно вежливо откланяться, исчезнуть. Грейнджер поверит, почему нет. Проревется, а когда через пару дней, на новой встрече, он сделает вид, что ничего не произошло, она вряд ли осмелится возражать. В общем и целом она ведь и правда старается его без крайней на то нужды не нервировать.       Останавливает его, как ни странно, ее стыд. Потому что именно он заставляет стыдиться и его.       Трус.       Жалкий, малодушный трус.       И вместо побега он зовет ее.       На зов Грейнджер откликается смешком, похожим скорее на скулеж попавшего в капкан животного. Такого, которому лапу в кости и мясо перерубило, но не оторвало. От этого звука желание удрать возрастает экспоненциально, и, Мерлин свидетель, Северус инстинктивно подскакивает в кресле на дюйм или два.       Она его пропитанные беспомощностью мучения замечает и, нарушив тишину всхлипом да удачной, надо отметить, шуткой о кретине-Лонгботтоме, обстановку разряжает. Позу зародыша, в которой спряталась от жестокости мира, не покидает, зато принимает поданный им платок. Он по-прежнему с удовольствием отправился бы куда угодно, хоть обратно в Мэнор, но шпильками с ней обменивается, ощущая, как ослабевает напряжение в каменной спине.       А Грейнджер, похоже, необходимо выплеснуть избыток, что она и делает.       И он выслушивает ее в корне неверные выводы о слабости, о том, что она якобы не справляется, подмечая не только как ужасно она вымоталась, но и как плохо ей физически. Он не может разобрать в чем дело, улавливает лишь, что ей то ли больно, то ли дурно. Возможно, дело в бессоннице, возможно, в чем-то еще. Как-никак у девчонки пышный букет разношерстных проблем.       Вот что происходит, когда на детей взваливают недетское.       Усталость не дает ей держать себя в руках, фильтровать речь, и она продолжает нести все подряд, а затем благодарит. Снова. Шепчет, что волновалась, что ждала вестей по радио, что ужасно, ужасно рада его возвращению.       Впервые Северус ей верит.       Потому как на мало-мальски удобоваримую ложь Грейнджер сейчас банально не способна. Да и видел он ее разум. Его воспоминания поселились там наравне с тоской по Уизли и кошмарами о Поттере. Вырастили толстые, витиеватые корни, переплелись с ее ценностями и страхами. Кажется, она даже пытается найти, как помочь ему с раной, которая, между прочим, вновь мочит повязку бурым. В данных исследованиях, естественно, не преуспевает, не может преуспеть, но это ее наивное усердие что-то меняет в его о ней представлении.       Она не амеба, не язва и не прилипала. Его прежние выводы, основанные на вывеске надоедливой занозы, ошибочны. Они не учитывают суть, что скрыта за предрассудками.       Пожалуй, стоит быть к ней чуточку терпимее. Все-таки она, вне сомнения, стремится делать, как он ей велит.       В общем, и делает.       Он ей об этом, конечно, не поведает, а то она вообразит Мерлин весть что, но в целом Грейнджер оборачивается вполне сносной напарницей. А ради удовлетворительного результата можно потерпеть и ее саму. Особенно если она не прекратит острить.       И он толком не понимает, почему продолжает с ней говорить, но говорится в целом гладко.       Впрочем, нет, понимает прекрасно.       Он не помнит, когда вот так с кем-то общался. Непринужденно. Не прячась, но, главное, зная, что и собеседник не прячется. Не пытается вынюхать что-то, уколоть, подставить или, наоборот, подольститься.       Северус не причисляет себя к болтливым людям, скорее, к тем, кто слушает, но и данной малостью давно не владеет. Их с Альбусом беседы лет пять как крутятся вокруг одного. О темной стороне своего существования и упоминать бессмысленно — она насквозь пропитана ложью, страхом и подобострастием. Единственными, с кем он разговаривал на равных и разговаривать любил, были Минерва с Филиусом. Естественно, эти скромные привилегии канули в небытие прошлым летом. Камнем упали с Астрономической башни.       И он как-то совершенно легко признается, почему тоже считает, что не справляется. Бартер, откровенность за откровенность. А Грейнджер играючи считывает, что прячется за его пространной фразой о содеянных ошибках. От этого тоже странно легко.       Черт, да каждому хочется, чтобы его поняли.       Без долгих разъяснений, без споров и убеждений.       Просто поняли.       Как обычно, ее волнует все, но произошедшее в минувшие с вылазки в Гринготтс дни особенно. На этот раз Северус удовлетворяет ее любопытство не колеблясь. Даже не злится за въедливость и бестактность.       Грейнджер внимательна. Ложь гоблинов ее удивляет, судьба Беллы печалит, уклончивый ответ о ране тревожит.       Ее причитания да сожаления он, убежденный, что борьба с проклятием будет долгой и потенциально безуспешной, слушает вполуха, но, когда она демонстрирует ему, что откопала в одной из своих книг, теряет дар речи.       Мерлин всемогущий, вот тебе и Гриффиндор.       Он в шоке. В самом что ни на есть настоящем. Не оттого, что она жаждет помочь, а оттого, что ради столь сомнительной цели не гнушается темной, действительно темной магией. Об этом он ее оповещает, и она краснеет от такого спорного комплимента.       Ей его удивление приятно.       Нет, Грейнджер точно не амеба. В данный момент Северус в принципе затрудняется сказать, кто она.       Тем временем девчонка, настроения его не улавливая, зато верно чуя, что сегодня привязывать ее к стулу да отчитывать никто не собирается, расслабляется и опять язвит.       Это хорошо. Это лучше слез.       Но ей пора к Поттеру, а ему в школу, и когда она, поднимаясь с дивана, пошатывается, Северус дергается следом. Не то чтобы пугается, но не нравится ему ее состояние. Очень не нравится. Придется ее поддержать, иначе она переломится надвое сожженной дочерна спичкой, и их с Альбусом труды полетят книзлу под хвост. Правда, не факт, что Грейнджер на поддержку согласится.       Сам-то он из тех, кто поданную руку кусает до костей.       Но вопреки собственным привычкам людей отталкивать, он говорит ей именно то, что в данный момент должно и нужно. Что просить помощи не стыдно, как и принимать ее. Говорит неловко, сутулясь у окна и слепо наблюдая за сонными волнами.       Сложно ему такое дается. Слова будто и не его вовсе.       Ее встречное ошеломление душит, и когда она, поблагодарив его, уходит, Северус со свистом вдыхает. Но, прежде чем покинуть маяк, следит за тем, чтобы Грейнджер аппарировала без приключений.       Она машет ему на прощание своей щуплой ручонкой. Он хмурится.       Все это неожиданно.       Все это он не планировал.       И это грозит затяжной непогодой.       Омут утягивает их в следующую ночь.       Он приходит первым, дабы обследовать остров и маяк без назойливой трескотни под ухом, но слабых мест в защите не находит. Щитами закрыто все, включая окна, дверные петли смазаны, чертова крыша подлатана.       Подобная аккуратность должна была бы восхитить, но Северус снова злится.       В то время как ее разум рассыпается в труху, а внешний мир поглощают кошмары, Грейнджер носится с Поттером, как со сломавшим крыло тупым голубем, ночами роется в фолиантах по темной магии и реставрирует заброшенные птичьи обсерватории.       Напрочь лишенная здравого эгоизма идиотка.       Он ждет у одного из окон и ее предвкушение от новой встречи чует, стоит двери внизу скрипнуть. Сперва хочет девчонку одернуть, напомнить, кто она, кто он и кто они, но в последний момент, видя, как она, переминаясь с ноги на ногу у лестницы, прячет робкую улыбку, сдерживается. Улыбки полезнее истерик. Да и больно хрупка она, что опасно для общего дела.       Собирался помочь?       Помогай.       Его наказу выпить зелье да отоспаться Грейнджер следует, что хорошо. Стало быть, у нее нет сложностей с принятием помощи от неприветливых чужаков. Как итог, выглядит она вполне сносно. По-прежнему тощая и лохматая, но на щеках цветет бледный румянец, а глаза тепло блестят. И радуется так, будто перед ней не убийца и предатель, а набитая до потолка библиотека.       Ужасно хочется обидеть, уколоть, но упоминание очередной ссоры с Поттером отвлекает.       Оно настораживает, как и многое, поведанное ранее да выловленное вчера в ее сознании. С мальчишкой что-то происходит, и, в отличие от сложностей Грейнджер, виной данным переменам служит вовсе не война или юный возраст, а нечто, замаравшее светлую душу чернильным пятном. Альбус опасений почему-то не разделяет. Сводит пальцы домиком, таинственно смотрит поверх своих уродливых очков и с завидным аппетитом уминает мерзкие лимонные леденцы.       В своих тревогах Северус остается один.       Грейнджер, правда, тоже особо не тревожится, считает, что сегодняшняя перепалка иной природы, и он ей верит. В конце концов, она знает своего дружка как облупленного. Если уж на то пошло, ее существование в принципе Северуса несколько успокаивает. С ней Поттер в надежных руках, больно уж она внимательная и въедливая.       Ладно, к делу. Не языками чесать они сюда приходят.       Открыв шкатулку с подобранными им зельями, она едва не ревет. Северус слышит влажное шмыганье и упорно таращится в огонь, ждет, пока тучи минуют. Ее обнаженная чувствительность вызывает в нем что-то невнятное, смешанное. С одной стороны, обоснованное раздражение, ведь человеческие эмоции неизменно его раздражают. С другой, есть в этом нечто странное, давно забытое. Человечное, что ли. Живое. Она не врет, не переигрывает, не прячется, не юлит. Она настоящая. Хоть и ужасно болтливая. Впрочем, это можно вынести. В большинстве своем ее болтовня не особо надоедлива, говорит она далеко не глупые вещи ровно до того момента, пока дело не касается Поттера.       Он отвлекает ее от слез и бессвязных благодарностей осторожным вопросом о книге, что она показала ему вчера.       Разумеется, речи о книгах тоску Грейнджер развеивают.       Вот неожиданность.       Как бы абсурдно это ни звучало, но, похоже, она действительно наткнулась на нечто стоящее. Свое намерение ее находку проверить Северус особо не прячет, и она, естественно, навязывается подсобить, используя аргументом его вчерашние слова.       — Знаете, сэр, — хитро, а не невинно, как полагает, щурится Грейнджер, — нет ничего постыдного в том, чтобы просить помощи.       Какова нахалка.       Но раз уж на то пошло, вторая пара рук ему и правда не повредит. По-варварски излечивать в одиночку порез, что хлыстом рассекает спину, довольно накладно, а Грейнджер уже не единожды демонстрировала как умение собираться в ответственный момент, так и способность к послушанию, пусть иногда крайне ограниченную.       Он соглашается, припугнув ее напоследок тем, что приятного в прижигании ран каленым железом мало. Судя по тому, как оскорбленно поджимает она в ответ губы, за недели их вынужденного сотрудничества его угрозы несколько потеряли в весе.       Замечательно.       И как теперь прикажете держать ее в узде?       Вновь скачок на день вперед.       Она опережает его, перенимая эстафету и появляясь на маяке раньше.       И жутко, до тошноты нервничает.       Не без удивления изучая подготовленный ею комплект первой помощи из зелий и бинтов, Северус дает ей очередной шанс сбежать, от которого Грейнджер отмахивается не колеблясь. Она несколько рассеянна, даже не смотрит в его сторону, пока он избавляется от сюртука. Видимо, страх приглушает обычно свойственную ей сосредоточенность.       Но когда берется за нож, ладони ее не дрожат.       Он старается не шелохнуться, однако дается ему это трудно. Боль остра, но терпима, гораздо сильнее его волнует результат. Волнует излишне отчаянно для того, кто был бы не прочь сдохнуть в Гринготтсе. Но, как выясняется, между героической гибелью в бою и бесславным испусканием духа от неведомого проклятия имеются существенные различия.       Второе ему не по нраву.       От размышлений о вариациях собственной кончины его отвлекает шипение, но уже не раскаленного металла.       Косясь на Грейнджер через плечо, Северус чертыхается.       Каким-то непостижимым образом она не просто прикусила губу, а буквально разодрала ее зубами в мясо.       Нашлась помощница.       Безмолвно ругая за глупость и ее и себя, он бережно обрабатывает ранку Растопырником. Девчонка вздрагивает от его прикосновения и хлопает своими широко распахнутыми глазищами. Они вроде и не большие, обычные, но сейчас кажутся огромными. Дело то ли в ее нездоровой худобе, то ли в том, как она ошалела. Ей, он чует, нова его забота.       И приятна.       Худоба, да, но избирательная, — всплывает непрошеная, гаденькая мысль, пока он обводит пальцем ее подбородок, стирая гранатовые бусинки крови.       Северус презирает многие свои качества да способности, и теперь этот список пополняется памятью, что услужливо подкидывает мельком увиденное в Гринготтсе. То, что видеть он не должен был и, уж тем более, не должен был запоминать. Но, к сожалению, так его нейронные связи не работают, они сохраняют все, в том числе ненужное и неподобающее. Эффект закономерный, учитывая, что добровольно обнажающихся перед ним особей женского пола он не встречал весьма давно, но не менее отвратительный, учитывая, кем данная особь является.       В этот момент Грейнджер облизывает губу, заживление проверяя, и он вскакивает, прикрывая ее несуществующей слабостью свою вполне реальную. Утверждая, что продолжать она не может, хотя на деле не может он.       Пора это прекращать.       «Это»?       Что «это», Северус?       Грейнджер мягко, просяще тянет его за руку, глядит снизу вверх, не осознавая, насколько двусмысленно ее положение. Достаточно податься вперед, и уткнется носом прямо в ширинку черных брюк. Избегая столь крамольных мыслей, он сдается, медленно садится и медленно же отворачивается, вопреки желанию смыться отсюда к чертовой матери. Она вновь занята его спиной, а он потирает наяву немеющие пальцы, не понимая, какого хера на него нашло.       Мерлин, она же еще девочка, вчерашний ребенок.       Совсем сдурел?       Вызванный кровопотерей, слабостью, пытками и недосыпом бред, вот что с ним.       Так он себя убеждает, пока она кропотливо хлопочет над порезом.       Молчаливой концентрации Грейнджер надолго не хватает, и спустя пару минут для каждого по-своему гнетущей тишины, она начинает трепаться. Опять вполне открыто, что в очередной раз подтверждает догадки о ее к нему отношении. И все бы ничего, он и сам не прочь отвлечься, но она ходит козырем, с порога любопытствуя о его воспоминаниях.       Точнее, о причине, по которой он ей их показал, так как в банальную истеричную вспышку она не верит.       Очередной свеже поспевший плод его неверных о ней умозаключений.       Ну и кто тут идиот, Северус?       Отвечать он, конечно же, не собирается, неоправданно грубо, по его мнению, Грейнджер осаждая. Она не тушуется, двигается дальше, к мантии-невидимке Поттера, и вскоре тонкий лед прошлого покидает.       Их болтовня, как ни странно, неплохо проветривает мозги. Развевает и жжение, которое зельем не глушится, и настороженность от ее внезапной догадливости касаемо воспоминаний, и странные, абсолютно непотребные мысли, которые не должны посещать школьного директора в компании своей студентки.       Пускай и бывшей.       Бывшей она стала из-за войны, а так ты бы и нынче ее учил, грязный извращенец.       Выходит, ты ничем не лучше Кэрроу.       Северус сжимает челюсти так крепко, что скрипят зубы.       Тем временем Грейнджер, о его метаниях и не подозревая, справляется идеально. Рубец неровный, уродливый, но это нормально. Главное, раны больше нет.       Чертова девчонка совершила невозможное и счастлива так, что у него невольно вырывается тупое «спокойной ночи» ей на прощание.       Прежде чем уйти, она улыбается по-ласковому тепло.       Нет.       Так продолжаться не может, пора с этой нелепицей завязывать. Она в порядке, зелий он ей наварил, его помощь им с Поттером больше не требуется. Она слишком привязалась и слишком хорошо его читает. А он думает не о том.       Следя за тем, как тонкая девичья фигурка на пристани растворяется в утреннем тумане, Северус решает, что делать.       То, что всегда срабатывало.       Его одинокий силуэт тает в сером мороке.       Снова ночь, снова маяк, снова он у своего излюбленного окна. Грейнджер чувствует неладное моментально, чем чуть не сбивает его с курса. Дьявол, но даже в такой мерзкий от своей безысходности миг, ему действительно приятно быть понятым с полуслова или без слов вовсе.       И он едва не идет на попятную.       Но нет. Не затем их пути пересеклись в Лесу Дин.       Пора обрубать эту ее странную увлеченность на корню.       Твою, не ее, ублюдок.       Не лги хотя бы самому себе.       Унизив ее, обидев, оскорбив, растоптав все нежное и хрупкое в зародыше, он ожидает чего угодно. Слез наверняка, еще соплей и причитаний. Или что она заткнется и сожмется перепуганным комочком, как бывало ранее, во времена их ссор в Пеннинских горах.       Но не того, что Грейнджер разразится чужим, холодным смехом.       В этот момент она жутко напоминает ему Беллу. Безумную, беспощадную и жестокую.       Она раскусывает его на раз-два, подозревает, что он, использовав, выбрасывает ее мусором. Только истинную причину за хвост не ловит. Не догадывается, что ему тоже нравится проводить с ней время, нравится ее человеческое тепло. Искреннее, настоящее. Ему нравится в ней куда больше, чем допустимо рамками приличия, потому-то он и прилипает к ней чертовым кровососущим комаром.       Этот ее недочет, эта невнимательность — единственное хорошее в кошмаре, что он порождает.       Эту причину его поведению она узнать не должна.       Ей ужасно больно, и оттого дурно ему. Он даже шагает назад, стремясь не ощущать исход очередного своего предательства, но в этом нет нужды — выплюнув ему в лицо то, что он заслуживает, она уходит. Он смотрит в окно, видит, как бежит она к пристани, сжимает подоконник до треска.       Пусть и не без неожиданных эффектов, но случается именно то, чего он добивался.       Грейнджер его покидает.       Так почему тогда он убежден, что фатально ошибся?       Воспоминание обрывается резко, схватив за шкирку, швыряет их глубже в Омут. Топит.       То же место, тот же он.       Цели иные. Как и средства.       Северус приходит заранее, стены замка давят, желание голыми руками свернуть Амикусу шею растет как на дрожжах на пару со злым непониманием, почему Альбус так спокоен касаемо Поттера. Судя по рассказанному и показанному Грейнджер, мальчишка срастается с осколками, процесс этот непрогнозируем, а старый хрен будто ждет какого-то доброго чуда. Темный Лорд отсутствует в Мэноре все чаще, Малфои и Долохов ведут себя странно, однако выяснить почему пока не удается.       Что-то назревает, солнце блекнет, на горизонте сгущаются тяжелые тучи.       А он не может ничего изменить. Не повлиять, не предугадать, не избежать.       Почти ничего. Одну вещь подлатать он в состоянии.       Конечно, если Гермиона ему позволит, в чем Северус оправданно сомневается.       Но она приходит на назначенную им встречу. С получасовым опозданием, что ей совершенно несвойственно, но приходит. Он наблюдает, как она мечется между маяком и пристанью, то ступает на тропинку, то поднимается обратно на причал. Обхватив плечи руками, оглядывает россыпь береговых огней. И когда, через себя перешагнув, неторопливо поднимается по лестнице, становится ясно, в чем причина ее колебаний.       Она боится до одури.       Цепляется за чертовы перила так, будто сломать готова, а ведь это литой металл. В ответ же на его приветствие еле сдерживает смех. Он ее самообладанию рад, вчерашнее сходство с Беллой видеть в ней более не хочется.       Северус понимает, что виноват, но извинения не входят в список его талантов, да и прощением он не балован. Однако попытаться необходимо, и он подходит ближе. Выдыхает.       Грейнджер вздрагивает от его близости, практически отскакивает.       Давай, трус, соберись.       Гермиона из будущего, та, что все это уже пережила, впервые улавливает нечто странное. Возможно, ранее оно от нее ускользало, потому как важен ей был Северус, его восприятие прошлого, его интерпретация их истории, но теперь не замечать очевидное становится невозможно.       Перед его глазами она иная. Это не то пугало, что помнится ей из отражений в зеркале старой палатки.       Различия вроде бы несущественны, мелочны, но они делают ее… красивой?       Какой-то теплый, орехового цвета отблеск радужек, веснушки, что его оттеняют, выбившийся из пучка завиток кудряшки у виска, румянец от морского ветра и искусанные до алого губы.       Данное наблюдение шокирует ее настолько, что она чуть не упускает ниточку их путешествия по минувшему.       Северус топчется на месте, он словесно неуклюж, и их короткий разговор выдается странным, определенно не таким, как он желал бы. Она огрызается, злится, он злится тоже. А еще он отмечает, как быстро она перегорает. Ее коротенький фитиль гаснет в мелкой лужице свечного воска.       Ей хочется уйти, сбежать, спрятаться, но с ней пока не закончено. Чертов синяк на ее руке, показанный Грейнджер в пылу вчерашней тирады, не дает Северусу покоя. Правда, она и тут не намеревается содействовать, ощетиниваясь в ответ на просьбу предплечье оголить.       Помягче, идиот.       С мягкостью у него обычно сложности, но сегодня она ему поддается. Еле-еле, неохотно, но поддается. Ну либо у Гермионы нет сил препираться. Ей важно лишь, за что он с ней так.       Она спрашивает, он сознается. Не в глубинных, постыдных тайнах, естественно, а в том, что ему так проще.       Получив свой ответ, она принимает его недоизвинения.       Совсем легко.       Не как Лили.       Но от этого не легче ему. Она не заслуживает плохого, ему она плохого не делала. Наоборот, делала хорошее. И она опять плачет, глотает порожденные им тихие слезы, пока он возится с ее гематомой, а затем, бесцветно поблагодарив за лекарство, уходит.       От ощущения, что посредством его стараний ей едва ли не хуже, чем зимой, в горах, презрение к самому себе выбивает десятку.       Туман.       Непогода в Дорсете отображает сумятицу внутреннюю и внешнюю. В Шотландии дождливо, не более, на побережье же настоящий апокалипсис. Высушивая мантию и поднимаясь по лестнице к камину, Северус собирается отменить встречу, дабы Гермиона в ливень не лезла. С нее ведь станется.       Хорошо, что по укоренившейся привычке сперва выглядывает в окно.       Он успевает стащить ее с причала ровно в тот миг, когда она, неясно на что рассчитывая, подступает по размякшим от влаги доскам к воде. Туда, где черными волнами бушует стихия.       Ее смыло бы, опоздай он.       Волоча ее странно вялую, будто тряпичную, наверх, он задается вопросом, не рехнулась ли Грейнджер часом, о чем в итоге у нее и осведомляется.       И с чем-то подобным испугу понимает, что в своем предположении к истине опасно близок.       Все-таки он ее сломал.       У него много слабостей, много недостатков, много темных углов, но и зародыши чего-то толкового присутствуют — ступор с бездействием ему не свойственны. Вопреки тревоге руки работают споро.       Сушат ее одежду, кутают в шерстяную мантию, усаживают в кресло, поят сперва зельями, потом горячим чаем.       Гермиону перестает колотить, и он, оценивая масштаб повреждений, рискует снова спросить, какого дьявола она забыла на причале и чего, собственно, добивалась.       — Неужели вам никогда не хотелось, чтобы эта чертова пристань рухнула сама? — уверенно вскидывает подбородок Грейнджер.       Он теряется, потому как долгие годы желает именно этого. Пристань, Гринготтс, Темный Лорд — орудие не важно, важен результат. Однако Северусу ни разу не встречался человек с идентичными намерениями. Не человеческая это цель — смерть. Даже патологические трусы, такие как Хвост или Люциус, за свою жалкую жизнь упрямо цепляются.       А Гермиона тем временем говорит водопадом. О родителях и о причинах, вынудивших ее стереть себя из их жизней. Ужасно смелый поступок для семнадцатилетней девочки, которой она тогда была. Упоминает и о Поттере, разумеется.       Ну куда без него.       Она чуть было не утопилась, но не думать о своем дружке не может. Это раздражает, но Северус раздражение умело прячет. Слушает дальше. Ждет, пока она выдохнется, выплеснет.       Что она и делает, а, закруглившись, засыпает. Он бережно, ее хрупкий покой не тревожа, забирает из холодных пальцев чашку.       Воспоминание сменяется, маяк остается.       Северус стоит у камина, заслоняя огонь.       Грейнджер сама не своя который день. С каким-то маниакальным рвением она берется за его спину, за шрамы с ожогами, но этим поле ее интересов ограничивается. Они почти не разговаривают, она не задает вопросов, довольствуясь дежурными фразами. Но он следит за ней, как же иначе. Спрашивает, как сны с кошмарами, видит, что она, отнекиваясь, врет. Более умело, чем раньше, но врет. С одной стороны, что там девчонка с собой делает при свете солнца, его не касается. С другой, она, лабильная, способна наворотить дел, как тогда, с Лавгудом.       Ой ли?       Это ли тебя волнует?       Сложные мысли Северус отгоняет и глубже в их трясину не лезет. Но сегодня, обнаружив ее на диване в полном ступоре, удержаться от допроса не может. В то, что причина ее состояния исключительно в неудаче со следом от проклятия он не верит ни на йоту и давит дальше, пока Гермиона, лопаясь спелой ягодой, наконец не признается, что с Поттером творится неладное, а она толком не спит целую неделю.       Северус устало опускает веки.       Придушил бы дуру.       Но он ограничивается будничной грубостью, а она в ответ взрывается одним из фейерверков тупого магазина тупых Уизли. Как ни странно, от ее вспышки Северус испытывает некое облегчение. Во-первых, потому, что легче стало ей. А во-вторых, потому, что сам такой же.       Иногда необходимо сгореть дотла, чтобы воссоздать из пепла навык мыслить здраво.       Ее нелепые оправдания о том, что она якобы ужасно ему надоедает и потому старается попросту не мешаться да беспочвенными опасениями не делиться, попахивают абсурдом, как и весь их диалог, но зато хотя бы ясно, почему она так себя изводит.       Мерлин, ну что за бред.       Она совершенно не разбирается в людях. Что, впрочем, играет ему на руку.       Разнюхав истинные причины некоторых случившихся в этой комнате занятных событий, она удрала бы прочь, сверкая пятками.       Выплеснув лишнее, Гермиона удивительно покорно, ошалев, наверное, соглашается на его предложение поспать прямо здесь, на маяке, а он, наблюдая за ней, размышляет, какого хера тут творится. У нее в голове, у него в голове, на чертовом островке.       Грейнджер дремлет, забавно возится, устраивается поудобнее, и на лицо ей падает скрученная пружинкой кудряшка. Инстинктивное желание убрать ее, прикоснуться, Северуса добивает.       Пугает.       И он поспешно отступает назад, спускается вниз, где долго дышит морской солью.       А она, отдохнув, чувствуя себя не менее неловко, чем он, жадно цепляется за данное им обещание обучить ее диагностическим чарам. Он смену фокуса на нечто более нейтральное, чем неуместная тяга взрослого мужчины к ребенку, тоже приветствует.       Да и не помешают ей данные знания. Ради Поттера, естественно, но не только.       Как и предполагалось, руки у Гермионы каменные, что он от нее не скрывает, кроме того, сама она ужасно неуклюжа, о чем Северус тактично умалчивает. Она сможет освоить некоторые заклинания повышенной сложности благодаря усидчивости и напористости, но целителем ей не быть. Благо у него сложилось впечатление, что ей оно и не интересно.       Удивительно, ведь дети часто слепо бредут по стопам родителей.       Но не Гермиона. Она, очевидно, предпочитает выбирать путь сама.       Утомившись безуспешным уроком, он вновь предлагает отправиться в лагерь вместе и проверить ее никчемного дружка вдоль и поперек, однако Грейнджер продолжает упираться рогами да копытами, как чертова горная коза.       Ну что ж.       Напросилась.       Северус абсолютно убежден, что, ощутив, насколько болезненны манипуляции с мышцами предплечья, на которые она наивно подписалась, Гермиона, хныча, согласится на все. Потому как вынести такое ей не под силу.       Ошибается. В который раз.       Она скулит, пыхтит и сопит в пыльную обивку дивана, но терпит. Чудится, что вырви он ей руку с мясом, она в худшем случае пискнет, но белый флаг не вскинет.       Пожалуй, несмотря на неискоренимый гриффиндорский идиотизм, Грейнджер — одна из сильнейших людей, что он когда-либо встречал. Особенно, учитывая возраст.       Оттого вдвойне непостижимо, что она себя таковой не считает.       Тем временем, решив, видимо, что подаренного ему сегодня удивления недостаточно, Гермиона вдруг задает вопрос. Не о Поттере, не о крестражах и не о войне.       А о том, как он умудрился стать Пожирателем Смерти, будучи полукровкой.       Северус, поколебавшись, отвечает. По ряду причин. В первую очередь, надеясь поймать на ее лице отвращение, отторжение, непринятие. То, что положено испытывать правильным и приличным юным гриффиндоркам в присутствии таких тварей, как он. Во вторую, из банального интереса.       Грейнджер слушает очень внимательно, вопреки боли, которой пылает ее раскрасневшаяся кожа.       Молчит. Не морщится, не кривится.       Он, с этой ее лишенной осуждения реакцией не справившись, огрызается и историю обрывает, основных причин, что привели его на темную сторону, так и не назвав. Не может не огрызнуться, потому как ожидаемого отторжения не получает. Но Гермиона лишь вымученно ему улыбается, утверждая, что понимает, как сложно о подобном откровенничать.       — Если вы когда-нибудь захотите рассказать, — несмело шепчет она, — я бы послушала.       Новой волной накатывает желание слинять. Рядом с ней его и без того повышенная трусость бьет мировые рекорды.       Вместо побега он давит на ее ладонную мышцу так сильно, что на карих глазах пеленой проступают слезы.       Боль и зелья его черную работу завершают — к утру Грейнджер размаривает будто пьяную. Так ему с ней удобнее. Полусонная в душу она к нему не залезет, дверью промахнется.       Расслабляясь, он даже позволяет себе похвалу в ее адрес и любопытство, зачем она на этот бестолковый шаг пошла. Он мог бы набросить мантию-невидимку да проверить Поттера сам.       Что за глупый и бессмысленный героизм?       — Наверное, — лопочет она тихо-тихо, — я до ужаса боюсь, что с вами случится плохое.       Не залезет в душу, говоришь?       Теперь он точно не оставит ее в покое. Ему кровь из носу необходимо выяснить почему.       — Не знаю, — с осоловелым замешательством моргает Гермиона. — А в вашем мире всему нужны причины? Разве не может один человек просто быть неравнодушен к другому?       Он отшатывается, чего она, измотанная, не замечает. Только по-прежнему улыбается, склонив к плечу голову. Ему годами никто так не улыбался. Если вообще улыбался. Похоже, из-за зелья она в край дуреет. Не контролирует ни свои мысли, ни чувства, ни язык, и он, не выдержав, приспускает щиты.       От нее веет почти что безграничным теплом.       Грейнджер — открытая книга. Она действительно терпит исключительно ради него. Банально потому, что судьба его ей не безразлична. Она переживает, хочет, чтобы жизнь его наладилась. А он пытается вспомнить, когда кто-то делал ради него нечто схожее. Не вспоминается.       Поскольку не делал никто и никогда.       Да твою же мать…       Очередной завиток их Омута.       Он наблюдает за ней из окна. Как, пошатываясь, слезает она с пристани и зигзагом бредет к двери. Вот же развозит ее от зелий, от алкоголя, должно быть, совсем беда.       Подумывает выйти навстречу, помочь, но решает, что не стоит. Она как-нибудь справится, а ему лучше держать дистанцию, и чем дальше, тем надежнее. Правда, когда Гермиона, с несвойственной ей грубостью чертыхнувшись, спотыкается о ступеньку винтовой лестницы, о сделанном выборе Северус жалеет. Дьявол, ей ведь ловкости хватит и шею цыплячью свернуть.       Не сворачивает. Поблагодарим Мерлина за скромные радости.       Наверху Грейнджер измотанно падает в кресло. Выглядит, как пьяная, говорит, как пьяная, хорошо перегаром не дышит. Лопочет всякую глупую девчачью чушь. Ему от болтовни этой в некоторой мере забавно, однако на исповеди о симпатичном мальчишке-официанте под ребрами жжет что-то неприятное и остро жаждущее физической расправы.       Вот ты попал, придурок…       Она заминки с его стороны не замечает, а ляпнув что-то про Поттера-младшего или старшего, и вовсе испуганно затыкается. На дружка ее и его оленя-папашу Северусу глубоко плевать, но заминка эта дает ему время нечто странное внутри усмирить, а заодно и прикинуть, что конкретно оно значит и чем грозит. Ничем хорошим, догадаться несложно. В принципе, это нехорошее горит яснее ясного еще с той ночи, когда от прикосновения к прокушенной Гермиониной губе в памяти услужливо всплыл цвет ее нижнего белья.       Обычного хлопкового, низ белый, верх голубенький.       Хоть его к ней притяжение и нездорово, ненормально и неправильно, он прекрасно понимает, откуда оно взялось. Но не понимает, как его пресечь.       Ладно.       Пора прекращать бесцельные размышления и заняться тренировкой диагностических чар. Заодно и дурную голову делом занять.       Отвлечься более-менее удается. Более — потому как вне зависимости от силы препятствующих факторов с концентрацией на важном проблем у него не возникает никогда. Менее — благодаря Грейнджер, которая в отклик на его очередную шпильку касаемо французского красавчика-официанта краснеет чайной розой, тем самым исходные предположения о роде их краткосрочных отношений подтверждая.       Прощаясь, она вновь улыбается ему так, что он, идиот, на секунду задается вопросом, а нужно ли это пресекать. Она слишком для него молода, это факт, но умна, сообразительна, да и формально совершеннолетняя. Как по магическим, так и по магловским законам.       Оттого, что он в принципе подобные мысли допускает, делается дурно.       Она ребенок, Северус. Девочка.       Она не испытывает к тебе ровным счетом ничего. Ее отношение, в отличие от твоего, основано на банальной человеческой эмпатии.       Точка.       Уже в замке, в полутемном кабинете, галлеон приятно нагревает карман его сюртука.       — С Гарри все хорошо, — высвечивается на золотом ребре. — Bonne nuit.       Черт бы побрал ее, нахалку, но скрытое за невинным вроде бы сообщением ему определенно нравится.       Свечи гаснут, струйкой дыма утягивая их в следующий вечер.       Скрестив за спиной руки, Северус наблюдает, как плещется в море луна.       И думает.       На протяжении полутора недель он просеивает и взращивает откопанное в разуме Нарциссы с Люциусом, да истолкованное из обнаруженных у Антонина обрывков.       Албания.       Находка до того очевидна, что хочется закатить глаза и хлопнуть портрет Альбуса по морщинистому лбу.       Есть, конечно, определенный риск ловушки, но больно уж много раскидано хлебных крошек, друг с другом не связанных, чтобы пройти мимо, зацепку тщательно не исследовав.       Напрашивается неутешительный вывод — ему придется посетить Проклятые горы. Раньше Пасхи выбраться из Хогвартса вряд ли удастся, но и тянуть книзла за яйца нужды нет. Если осколок в Албании, он его уничтожит и долг свой исполнит.       Останутся лишь Темный Лорд, Нагайна и Поттер.       А Гермиона?       Северус хмурится, до белого сцепляет пальцы.       Сложно.       Ему полагается ее в детали не посвящать и ни во что опасное не вовлекать. Так требует почивший хозяин с холста. Оповестить, где находятся следы и куда они ведут, чтобы в случае его неудачи она смогла бы начатое продолжить. Но тогда Грейнджер останется одна, без помощи и без защиты, с двойным крестражем под боком.       Да и Поттер вполне способен уболтать ее на нечто тупое и безрассудное. Рядом с ним ее блистательные мозги частенько дают какой-то странный сбой, как кварцевые механизмы вблизи сильных магнитов.       Вдруг они натворят дел, как тогда, с Лавгудом? Или полезут в Годрикову Лощину? Или в министерство?       Или, Мерлин упаси, в Мэнор?       Будучи далеко, он, Северус, не сможет предупредить, вытащить, уберечь.       Взяв с собой, сможет.       А Поттер?       Мальчишка плохо переносит одиночество, тебе это известно.       Кто защитит его от самого себя?       Северус устало потирает пальцами веки. Создается стойкое ощущение, что любой его выбор будет неверен.       Грейнджер с «Придирой» подмышкой смешивает карты окончательно. Она тоже напала на ведущую в Албанию дорогу, пусть и иными способами. Смехотворными, но, черт подери, гениальными.       И в ее картине мира вариант развития событий лишь один.       — Я пойду с вами, — твердо заявляет Гермиона, ставит перед фактом.       И когда она умудрилась так обнаглеть?       Ее аргументы не то чтобы весомы, а обещания слушаться — и подавно ложь. Но чем настырнее она пытается его убедить, тем громче блеет в нем трусость.       Он хочет, чтобы она была рядом. Она хочет быть рядом.       Кто он такой, чтобы данным стремлениям противиться?       Два силуэта у окна тонут в серебре памяти.       Минуют дни, они не видятся. Она безвылазно торчит в лагере, он готовится к походу, между делом неустанно сомневаясь в собственной адекватности. Подумывает сбежать по-тихому, но подозревает, что неугомонная Грейнджер найдет его и на краю света. Впрочем, сегодня, в их первую с той ночи встречу, что-то идет не так.       Она опаздывает. Галлеон не источает жар.       Гермиона не опаздывает никогда, наоборот, она крайне пунктуальна. И на сообщения всегда отвечает без промедления. От порыва метнуться в лагерь и выяснить, цела ли она, удерживает лишь понимание, что будь причина задержки в крестражах или Темном Лорде собственной персоной, он бы здесь не прохлаждался — его вызвали бы сию секунду.       Возможно, девчонка ненарочно уснула. Неудивительно, учитывая ее шаткое состояние.       Но проверить надо.       И когда он уже решается, спускается к пристани, по пути накладывая Дезилюминационные, монета наконец нагревается.       Тут-то Северус и осознает, насколько боялся, что опоздает в итоге он, а не она. Рукавом вытирает проступившую на лбу испарину.       Грейнджер аппарирует на остров спустя восемь минут после своей короткой весточки вместо обещанных пяти и, пряча глаза, совершенно бесталанно врет, что, зачитавшись, потеряла счет времени. Точно врет, но выяснять почему нет ни сил, ни желания, слишком тяготит факт вынужденного прощания со шрамом, которым давным-давно покарали его за Лили.       Расставание с ним знаменует расставание с той частью своих ошибок, простить себе которые Северус не сможет никогда. Он хранит это уродливое клеймо одержимо, ведь породивший его грех не искуплен. Да и не будет искуплен, как бы он ни старался, чем бы ни жертвовал, сколько бы ни сожалел.       Кровь не смыть даже кровью.       Но Грейнджер права, физическая неповоротливость делает его уязвимым, сейчас же быть уязвимым он не имеет права.       И потому, до скрежета сцепив зубы, ждет, когда исчезнет то, что ему так дорого.       Гермиона рубец не трогает. Будто обнаружив второе дно в его тусклом позволении и эту отметину излечить, переходит к другому. Хлопочет долго, муторно, но в итоге справляется.       Мерлин, она действительно справляется. Он поражен настолько, что благодарит ее так, как, наверное, никогда не благодарил, но вместо довольного румянца, который стал уже привычным откликом на его похвалу, получает в ответ сдавленный всхлип. Оборачивается и убеждается: девчонка действительно ревет.       Неужели он опять оступился?       Где? Как? Когда?       Спрашивает в лоб, надеясь, что дело не в нем, а в ее дружке, что они вновь поцапались, что она устала жить в одной палатке с кем-то, наделенным нервным ганглием вместо головного мозга, и получив тому подтверждение, облегченно выдыхает. Но тут Гермиона, шмыгая носом, принимается сбивчиво тараторить, рассказывая о реакции Поттера на байку про вынужденный визит к родителям, которой прикрывает предстоящую вылазку в Албанию, о его словах, что цитируют брошенное в пылу ссоры ныне покойным Уизли и, вишенкой на торте, об обмороке в ванной.       — Пожалуйста, простите еще раз, — виновато бормочет она. — И что наврала, простите. Мне жутко стыдно, что вам приходится со мной возиться, что я такая слабая, ни на что не годная. Простите, простите…       Во что ты ее втянул, кретин?       Скрыть миг потрясения не удается, что Грейнджер, естественно, замечает. Он снова возводит щиты, но поздно. Она въедается в них кислотой, иступлено бьет по камню кулаками, пытается сломать тараном логики, а когда не удается, кладет свою холодную ладонь поверх его и мягко, почти нежно сжимает.       — Я с вами, — произносит она твердо. — До конца.       Северус слепо таращится на ее тонкие пальцы, понимая, что последним человеком, который касался его просто так, не пытая, не используя, не леча, не аппарируя и не случайно, была Лили. До нее — мать, в детстве.       Два человека за тридцать восемь лет.       Гермиона третья.         — Это решение будет стоить вам жизни, — усердно запугивая, отталкивает ее он.       Но подобная участь ее не страшит, и это прозрение пугает его.       Мерлин, ей восемнадцать. Всего восемнадцать. Солнце ее жизни восходит, тогда как его ныряет в закат. Это он имеет право так думать, не она. И зыбкая надежда уйти без нее, тайком, рассыпается пеплом сожженного костра.       Она за собой не уследит. Ей на себя плевать, Поттеру на нее плевать тоже. Ему нет.       Он о ней позаботится.       Комнату заволакивает сизой предрассветной мглой.       Утро их отбытия выдается пасмурным, но не дождливым, море вокруг маяка тонет в тумане.       Северус аппарирует на островок заранее, однако Грейнджер уже там. Сидит на камне у воды, смотрит вдаль. Андерсеновская русалочка, но в одежде и, хотелось бы верить, с более счастливой судьбой.       То, как ошарашенно она на него пялится, философские мысли о детских магловских сказках моментально разгоняет. И злит ужасно. Ему известно, сколь нелепо он выглядит в этих магловских тряпках, но не в мантии же с сюртуком в лес отправляться, ей-богу.       Портал срабатывает, они в Албании. Сперва перекидываются какими-то единичными фразами, Гермиона даже пытается острить, но вскоре затихает, гаснет, а он, приспустив щиты, ощущает ее грусть. Тонкую, как марля, до невозможности тоскливую. Она будто не идет навстречу чему-то, а кого-то навеки покидает. Но вопреки внутреннему раздраю слушается идеально, претензий к ней нет.       Бредет, пьет, ест.       Но молчит.       Ему кажется, что скомандуй он рыбкой нырнуть с обрыва в пропасть, она прыгнет не колеблясь.       Идеально.       Нет.       Потому как не Грейнджер это. Это кто-то чужой, а с чужими ему некомфортно. И он зовет ее, спрашивает в порядке ли она, будит.       Она неспешно просыпается.       И все бы хорошо, но их поначалу невинный разговор вдруг заходит о том, что он предпочел бы не трогать. Никогда.       Об общем прошлом.       Северус, как подобает любому жалкому трусу, надеется, что данный фрагмент их жизней останется позади, забудется и сотрется. Что и ей мерзко вспоминать, как унижал он ее да оскорблял, как пользовался шансом уколоть чертову зазнайку, любимицу учителей, а заодно и Поттера, всеобщего любимца.       Ведь он, Северус, ничьим любимцем не был.       Но Гермиона явно не поклонница увиливаний, она предпочитает ясность. Ей страшно озвучивать правду, страшно признаваться в том, как больно делают иногда его слова, страшно получить свежую порцию яда в лицо. И в то же время она определенно испытывает облегчение, выплескивая накипевшее.       Пускай и ни на что особо не рассчитывая.       Его запоздалые извинения вводят ее в ступор, вынуждают споткнуться на ровном месте. Впрочем, подобная реакция как раз таки ожидаема в отличие от того, как беззаботно она его прощает. Снова дает шанс, который Лили в свое время не дала. А ведь они друг другу никто.       Никто ли?       Но теперь ему почему-то становится спокойнее. Словно одна из дверей позади закрыта наконец навечно. Крест-накрест заколочена досками.       Гермиона чересчур медлительна, и добраться до хижины одним днем у них не выходит. Досадно, но не катастрофично. К сожалению, провести ночь в одиночестве, как Северус изначально планирует, не получается тоже. Грейнджер елозит, ворочается, высовывает веснушчатый нос из палатки, торчит рядом, и то, как пчелиным роем жужжат ее мозги, слышно на мили вокруг. Но нарушить молчание почему-то не решается. Он не выдерживает, задает вежливый вопрос сам, и она, любопытно глазея на его книгу, щебечет взъерошенным воробьем.       Вроде бы безопасная территория — она треплется, он ехидничает. Но затем они опять забредают куда-то не туда. Его, казалось, безобидные подначки ее задевают, а в ответ на резонное предложение не обижаться, а просто язвить дальше, Гермиона неожиданно заявляет, что так больше не может, поскольку ей он нравится.       Как человек — торопливо уточняет она.       Не как мужчина — мысленно дополняет он.       Иного не дано, но под многократно сломанными ребрами трепещет-таки пыльными крыльями какая-то тупая живность.       Где твоя мухобойка, кретин?       Завершив наивный монолог на тему своих о нем выводов, она расстраивается из-за полнейшего отсутствия встречной откровенности. Расстраивать ее не хочется, и Северус осторожно, дозированно отворяет дверцы своего бункера. Заводит речь о книгах. Полезно, интересно и относительно безопасно. Как вмиг загораются ее глаза, забыть невозможно.       Она не врет. Действительно не врет. Ей и впрямь приятно с ним говорить.       Пока Северус услышанное и увиденное переваривает, Гермиона, рассуждая о собственном возрасте, моральная величина которого, по ее мнению, эмпирической не соответствует, непроизвольно дергается рукой к солнечному сплетению, что он, разумеется, замечает. Свидетелем данному жесту он становится не впервые, но она впервые его поясняет.       Отдел Тайн. Долохов.       Ублюдок.       Антонину определенно не следует попадаться ему на пути ближайшие неделю-две, иначе список неискупимых грехов пополнится новым именем.       Ее печаль по утерянному и его испепеляющую ненависть пресекает искра падающей звезды.       Северус не прочь пробыть с ней до рассвета, беседуя или нет, не важно. Но ночь глубока, а впереди долгая дорога. Повозникав приличия ради, но в своих стремлениях дежурить по очереди не преуспев, Грейнджер удаляется наконец в палатку. Он же всю ночь читает, роется в фолиантах о местных легендах, но нет-нет да отвлекается на сторонние размышления.       Очевидно, он переоценивает себя и недооценивает ее.       Или желает недооценивать.       Напрочь убеждается в этом выводе Северус утром, когда она как-то совершенно непринужденно, его раздражительности не пугаясь, добивается своего, убедив спокойно выпить кофе. И вечером, вытащив из медвежьего капкана.       — Крестражи крестражами, — перепуганно хрипит Гермиона, вцепившись в его руку мертвой хваткой, — но не стоит забывать, что самое опасное животное — это человек.       Чертова девчонка цитирует Ницше.       Твою мать, во что ты вляпался, Северус?       И вот они на месте.       Он устал. Чертовски устал. Двое суток непрерывного бодрствования. Они могли бы управиться и за сутки, но девчонка слишком слаба физически. Он понимает, что злиться на нее глупо, что присутствует она здесь исключительно с его дозволения, что она старается и что это тошнотворное переутомление — результат принятых вовсе не ею решений.       Но он злится. От недосыпа и оттого, что продолжительная компания Грейнджер взращивает вовсе не те плоды, что должна была бы. Она должна нервировать, должна надоедать и выводить из себя, но нет ни того, ни другого, ни третьего, и это плохо.       Невнятно ворча, сокрушаясь над собственным скудоумием, он приводит грязную заброшенную дыру в относительный порядок. Относительный, но не чрезмерный. Заподозрить, что уют в хижине — его рук дело, Гермиона не должна.       Еще поймет не так.       Кое-что она все-таки подмечает, полное отсутствие пыли, например, но разнюхать детали не успевает, потому как внезапно выясняется, что основанная на усталости обоюдная раздражительность — наименьшая из их проблем.       Ладно, он, Северус, обществом молодых, красивых и умных девушек не избалованный, прищемленной за хвост крысой торчит в ловушке ее заботы, но Грейнджер-то куда уносит? Когда она успевает нафантазировать Мерлин весть что?       Он открытием ее в нем некой заинтересованности потрясен. И следствием, не колеблясь, выпускает наружу свое черное, желчное, гадкое. Ударяет, защищаясь. Как тогда, на маяке. Гермиона тоже повторяет былой сценарий — убегает. Правда, недалеко, на крыльцо. Даже не обуваясь, сверкая белыми носочками. А он падает на стул, еле глотая порыв разгромить ранее прибранную хижину к чертовой матери.       И что теперь?       Он злится сильнее. На нее, за то, что так неосмотрительна, на себя, за то, что так глуп, на них обоих за абсолютно неуместную ссору. И опять на себя, за длинный язык. Знает ведь, что внешность — ее больное место, пусть и неоправданно.       Так какого дьявола бьешь именно туда, ублюдок?       Выбор, как быть дальше, невелик — растоптать ее в пыль, оттолкнуть окончательно или попробовать содеянное исправить. Оба варианта жизнеспособны, потому как Грейнджер, пожалуй, стерпит что угодно. Рассуждать о неправильности да несвоевременности происходящего можно долго, но цель их сотрудничества ей прекрасно известна. Поэтому она возвратилась тогда на маяк, хоть и подозревала худшее. Возвратится и сейчас.       И все же он выбирает второе, решив, что жестокости она не заслуживает.       Извиниться должным образом не выходит. Вероятно, он чересчур измотан. Или зол. Или взвинчен. В ней собран идентичный набор пиротехнических чувств, и от одной искры загорается гибельный лесной пожар.       Он по-хамски затаскивает ее в хижину, она истерично отвешивает ему сочную пощечину, чем сжигает тщательно выстроенные стены дотла.       Лишь когда Гермиона, заваливаясь на диван, стонет от боли в ушибленном копчике, он, трезвея, осознает, насколько облажался.       А она, не унимаясь, спрашивает его зачем, почему, что на него нашло.       И он решается.       Не потому, что желает ей открыться, нет. А потому что смиряется — так дальше нельзя. Он не контролирует себя, ошибается раз за разом, подвергает опасности и ее, и Поттера, и дело. Рядом с ней его планы рушатся.       Но выход есть, простой, как сикль. Увидев полную картину, Гермиона изменится. Не будет больше брать его за руку, как прошлой ночью у костра. Не будет считать, что ей нравится проводить с ним время. И что понимает его, утверждать не станет. Ей сделается противно, она начнет его презирать, и они обратятся ими прежними.       Теми, кем были в школе да зимними днями в Пеннинских горах.       Теми, кем они должны друг другу быть.       Никем.       Северус запирается наглухо, чтобы не ощущать ничего. Отвращения Лили, когда он признался ей, хватит на целую жизнь и пару реинкарнаций.       — Зачем вы это сделали? — цедит Гермиона.       — Разве не понятно? — бесцветно откликается он.       До нее доходит медленно, но доходит, а он, сбежав, оставив ее разбираться с ушибом да гадкой реальностью, сидит за столом, спрятав лицо в ладонях, и судорожно соображает. О том, сможет ли она перешагнуть через неприязнь, о том, как безопасно отправить ее в Дорсет, и о том, как им отныне работать вместе. Это он оступился, сошел с безопасной тропы и раздавил бабочку. Ему эффект содеянного и разгребать.       Она не виновата.       Она обычная девочка, которую он не уберег. Одна из.       В этот миг на плечо ложится ладонь, чей жар проникает через ткань свитера. Сердце начинает колотиться, щиты не справляются, трескаются, Гермиона пробивается сквозь них. Мягкая, заботливая, она не приносит с собой ни капли неприязни. Только удивление, страх и тепло. Она что-то говорит, он что-то отвечает, толком не слыша что. В ушах шумит, и Северус, запоздало замечая вполне тривиальную причину пекла, что источает ее обычно холодная рука, смазывает покрасневшую от удара ладонь мазью.       Собирается спрятать банку, но Гермиона его останавливает.       — Давайте я вам помогу, — предлагает она.       Он смотрит на женские пальцы, что неумолимо приближаются к его ноющей после оплеухи щеке так, словно это его смерть. Наверное, она и есть. А когда они бережно его касаются, едва не жмурится оттого, насколько это приятно.       — Удачное мы с вами выбрали время, — вдумчиво тянет Гермиона.       Он озадаченно распахивает глаза.       Следит за тем, как она, чуть наклонив набок голову, вглядывается в его лицо, и обреченно констатирует, что недели здесь, вдвоем, обернутся катастрофой.       Он понимает, что с ним. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять. Она добра к нему, искренне добра. Не выгоды ради, как Альбус или каждый второй пресмыкающийся студент-слизеринец. И не потому, что боится, как Хвост и иные крысы. Ей правда не все равно. Да, это небезразличие взрастает на благодатной почве его воспоминаний и обоюдного одиночества, но данная причина не делает ее к нему отношение менее честным. Фальшь он бы разобрал. Такого он не чувствовал давно. Очень давно. Мать, Лили. Но обе не всегда и обе недолго. Мать боялась отца. Лили стыдилась его. То, что к такой живой теплоте его повлечет, было вопросом времени.       В конце концов он ведь человек. И он замерз.       А любому человеку хочется погреться у уютного очага.       Он понимает и что с ней. Вчерашний ребенок, она тащит много, но поддержки не получает. Ни от Поттера, ни от Уизли, ни от Ордена. Она теряет родителей. Да, они живы, но на деле потеряны. Теряет Уизли. Себя теряет тоже. А он стаскивает ее с пристани, возвращает сон, выслушивает. Кое-как, криво, неумело, заменяет тех, кого рядом нет.       Но они вернутся. И дружки ее, и Орден, и семья. И тогда он перестанет быть ей нужен.       Значит, незачем и начинать.       Она сидит напротив, думая о том же, мысли ее — открытая книга. Но наверняка приходит к противоположным выводам. В восемнадцать мир кажется другим.       Он и есть другой.       Поймав на себе его взгляд, Гермиона отрывается от созерцания чаинок на дне своей кружки. Несмело улыбается. Уголок его губ невольно дергается в ответ.       — Вам пора поспать, мисс Грейнджер.       — Как и вам, профессор.       Нахалка.       Но хамить ей не хочется. Желательно, более никогда.       Туман.       Чертова девчонка определенно издевается. Шастает перед ним полуголой, как ни в чем не бывало, и, что раздражает особенно, не видит никакой проблемы в своих фривольных нарядах. Благо, его недвусмысленный намек разобрав, решает-таки нацепить уродливые фланелевые штаны с зайцами вместо коротеньких шорт. Хороший выбор. Напоминает о том, что Гермиона, вообще-то, еще ребенок.       Грязный ты извращенец.       Мерлин, ну как можно хотеть ту, что спит в брюках с желтыми зайцами?       Естественно, когда в пещере, которую они исследуют первой, все идет не по плану, она поступает именно так, как он велит не поступать. Следует за ним вместо того, чтобы бежать к Поттеру в Дорсет. Придушил бы, если бы не факт, что ее опрометчивость снова его спасает.       Невероятно. То ли она беспросветная дура, и им банально везет, то ли есть у нее какое-то чутье, что даже вслепую ведет их по верной тропинке. Он почему-то убежден, что корректно второе его предположение.       Да и не дура она, это ясно как день.       Они бредут под ливнем прочь от проклятого озера, но беспокойство будят не промокшие до нитки джинсы с курткой и гром да молнии над головой. Северус следит за Гермионой всю дорогу и отчетливо чует неладное. Да нет, неладным несет, как гнилостным смрадом коуквортской заводской свалки. Физически Грейнджер не сильна, зато отличается завидным упорством и не менее завидным упрямством, тут же она начинает гаснуть стремительно. Он даже сомневается, справится ли она, аппарировать ему не удается, что-то или кто-то мешает им, тянет на дно бурных ручьев, но она, отчаянно цепляясь за него, справляется.       Однако самое жуткое поджидает впереди.       Когда Гермиона мешком падает у камина, ему по-настоящему страшно. Губы у нее синюшные, как морская вода, глаза закатываются, дышит еле-еле. Часто, но поверхностно.       Северус подводит итог абсолютно трезво — ничего не предприняв, он обречет ее на гибель. Но к огню ей нельзя, как нельзя и использовать чары. Слишком резкий перепад, слишком странные симптомы, слишком древняя магия служит им причиной. Он убежден, что без природы посещенных сегодня мест здесь не обошлось. Не так холоден был дождь, чтобы заморозить до смерти.       И Северус, соскребая крохи своих магловских умений, греет ее собственным теплом.       В этих их объятиях нет ничего личного, интимного или недозволенного. Гермиона жмется к его груди, согреваясь по капле, он тщательно растирает ее ледяную спину.       Очнувшись, она, разумеется, ждет выволочки за непослушание и, разумеется, ее получает. Он наблюдает, как она плачет, как валиками проступает ее кожа промеж его пальцев, что больно стискивают тощие плечи, как дергается она от его жестоких слов.       — Я вас брошу, если придется, — чеканит он.       В этот момент он презирает себя, пожалуй, интенсивнее, чем в тот день с Лили, у озера. Наверное, потому, что понимает: Гермиона, в отличие от Эванс, его простит. Проревевшись, пострадав, она отыщет за его бессердечием высокие и великие цели, не различая, что нет в нем ничего великого.       Он чудовище, которое должно держаться подальше от красавиц.       Рядом с ним они мрут, как мухи.       Конечно же, он оказывается прав. Конечно же, она его прощает. В какой-то мере благодаря тайком подлитому в чай зелью, но прощает. Даже укрывает его пледом, когда они сидят на полу по разные стороны горящего камина. Ее нога задевает его, и Северус почти не шевелится, ничтожно надеясь, что мимолетная близость повторится.       Но позади дорога, пещера, дождь. На сегодня с нее хватит.       Гермиона засыпает, забавно съехав щекой по каменной кладке, и он бережно, безмолвно извиняясь за недавнюю грубость, относит ее в постель. Подхватив на руки, случайно касается чего-то мягкого, приятного, того, чего у ребенка, коим, как он по-прежнему силится себя убедить, она является, быть не должно. Он спешно сдвигает ладонь, но поздно — от ее ровного дыхания у него на шее мурашки. Опустив ее на матрас, он несколько стыдливо одергивает задравшуюся по ребра футболку, укутывает, а Гермиона сворачивается калачиком. Каштановые кудри веером рассыпаются по белой наволочке.       Красиво.       Да ты, выходит, чертов эстет.       И эти ее ужасные штаны с зайцами. Мерлин, ну почему они не отталкивают?       Их дни в Албании сливаются в недели. Летят. Северус уже не сшивает воспоминания в островки, что разделены морем сизой мглы, он открывает свои мысли одним сплошным океанским полотном.       Вскоре он выясняет, что никогда не встречал женщины, не важно молодой или зрелой, настолько не осознающей, что она женщина. Мерлин, да Амбридж кокетничала больше. Впрочем, вспоминая ее гадкие улыбочки и подмигивания Фаджу, Северус предпочтения Альбуса отчасти оправдывает.       Вывод, что решение отправиться в Албанию вдвоем обернется катастрофой, обретает под собой весьма благодатную почву.       Ее шорты, которые прячутся под футболкой, но ноги не прячут. Мерлин, ну что это за ноги. Длинные, ровные, с ямочками под обеими коленками и с крупным, с галлеон, синяком на правой. Ему очень хочется его залечить, но вряд ли Грейнджер оценит тот факт, что он вообще умудрился его разглядеть.       Кофты не лучше. Мешковатые да, но застиранные Очищающими. Оттого весьма тонкие. А под ними точно нет белья. И это прекрасно видно при любом движении. Особенно когда по утрам Гермиона, сонная и растрепанная, сделав первый глоток кофе, мяукает что-то неразборчивое, но благодарное и потягивается.       Заметив это впервые, Северус едва своим кофе не давится, обжигает язык.       Но еще хуже ее майки. Они, в отличие от футболок, обтягивают все, что можно и нельзя. В том числе поясницу. Тоже с ямочками. И открывают россыпь блеклых веснушек на ключицах. До недавнего времени он не подозревал, что ему нравятся веснушки.       Нравятся. Очень.       И пока Гермиона, лежа на полу у камина, увлеченно читает, он, подобно шестнадцатилетнему пубертатному мальчишке жадно следит, как сползает между острых лопаток к краю этой чертовой майки кудряшка. И ничего не может с собой поделать.       Но вскоре их иллюзорно мирная, от реальности войны обособленная жизнь возвращается на круги своя вправленной костью открытого перелома.       Когда они находят убитую Долоховым семью, Гермиона надрывается. Ее выворачивает наизнанку в прямом и переносном смысле слова, а Северус, толком не понимая, чем может помочь, держит ей волосы как в тупых магловских фильмах.       Она теряется, забывается, но очнувшись, прогнозируемо желает знать, сколько подобных деяний на его совести.       Он ждет этого вопроса с предвкушением и страхом одновременно. Основываясь на опыте ее всепрощения, догадывается, каким будет отклик на откровение, что Альбусом да Родольфусом список смертных грехов не ограничен, но получив то, что ожидал — принятие, почему-то злится.       — Что вы пытаетесь доказать, мисс Грейнджер? — гадюкой шипит Северус. — И кому? Нарисовали в своей пустой кудрявой голове принца на белом коне, но разочаровались, когда принц оказался чудовищем?       Но злобу его она умело гасит. Не отстраняется, наоборот, приближается.       — Вы не принц, и уж тем более не чудовище.       — Да? И кто же я тогда по-вашему?       — Человек, — как-то невероятно просто отзывается она.       Это служит последним шансом ее оттолкнуть.       Все кончено. Его полная капитуляция — вопрос времени.       Обратный отсчет начинается.       И приходит та самая ночь. Когда измотанная свежим кошмаром Гермиона просит его остаться, а Северус ее просьбу исполняет. Когда они впервые засыпают в одной постели.       Не ребенок, как он безуспешно пытается себя убедить. Девушка. Женщина. Пусть и совсем юная. Несмотря на то, что худенькая, одновременно такая приятно-мягкая, когда разворачивается к нему и прижимается всем телом. Мягкая, где надо. Ее глаза печными углями горят во мраке, и кровь мгновенно мозг покидает, скапливается фута на три ниже. Он не улавливает, как поддается на ее робкие ласки, обнимает и укладывается сверху, вдавливая ее в матрас. Она прерывисто дышит, ее ладони, обычно холодные, сейчас жгут спину. Она гладит его, как никто никогда не гладил. Нежно. Так гладят своего любимого, а не случайного любовника. Ему, во всяком случае, так представляется. Каково это, когда тебя любят, он не ведает. То, что под футболкой ее снова нет ничего, он видит вопреки темноте. Ткань натягивается плотно и столь удачно очерчивает небольшую, но аккуратную грудь, что ему физически необходимо ее коснуться. И шорт на ней нет, лишь знакомое ему практичное хлопковое белье. У нее острые тазовые косточки, а плоский живот дрожит от нетерпения.       Нетерпение сжигает живьем и Северуса. У него ведь так давно не было женщины. Той же, которая хотела его столь отчаянно, не было и вовсе никогда. А у Гермионы, судя по некоторым косвенным признакам, мужчины были.       Это его, как ни странно, успокаивает.       Точнее, не его самого, а его совесть.       Он не сделает ничего дурного. Она совершеннолетняя, она не его студентка, а если и была бы, то учебный год почти окончен.       Остальное — вопрос морали, кипенной белизной которой он не отличается.       Северус знает, что надолго его не хватит, годы притворства благочестивым монахом не пройдут бесследно. Но он постарается, руки помнят, да и дело нехитрое, как на метле летать — тот, кто приноровился однажды, с черенка больше не упадет. Он позаботится о ней, а ему много и не надо.       И он решается, но тут Гермиона начинает его целовать. Там, куда только может дотянуться. Шея, подбородок, уголок рта. Не жадно, исступленно, как горит у него в паху, а легко, невесомо. От нее веет шоколадом, которым он успокаивал ее после недавнего кошмара. Именно этот запах его и будит. Напоминает, что рядом молодая девушка, которой сегодня пришлось тяжело, которой было очень страшно.       Ей до сих пор страшно.       Он отстраняется, а она не понимает, что сделала не так. И она по-прежнему с ним на «вы».       — Не волнуйтесь, — шепчет она, пальцем скользя к поясу его домашних брюк. — Вы не будете у меня первым.       Затуманенный жаждой разум мгновенно проясняется.       — Черт, да что же ты делаешь… — ошалело говорит он. Не ей, себе.       Ноги не слушаются, Северус буквально сваливается с постели, с трудом пробираясь сквозь по-прежнему плотную пелену возбуждения, решает, что сдаваться так неправильно. Не когда Гермиона от ужаса пережитого не соображает, что творит. За эту слабость он себя никогда не простит. Он не единожды, к сожалению, потреблял элементы отношений вне их рамок, и они приносили ему лишь краткосрочное удовлетворение. В принципе, нет в данном подходе ничего предосудительного, когда обоими участниками руководит идентичная цель.       Но сегодня не тот случай. Она желает его, потому что ей плохо. Он желает ее, но добровольно, трезво и обдуманно. Воспользовавшись моментом ее замешательства, он испоганит то единственное хорошее, что встретилось ему на долгом жизненном пути. Да, учитывая, с каким терпением и пониманием Гермиона относится к его закидонам, она оправдает и этот. Найдет уважительную причину.       Но он-то нет.       И он успокаивает ее, вновь отказав, заверив, что ничего между ними быть не может, а потом лежит битый час, таращась в потолок. Идиотские магловские брюки давят, оставшаяся в замке сорочка пришлась бы как нельзя кстати. Северус надеется, что хотя бы эта его позорная реакция на близость женского тела осталась незамеченной.       Иначе он провалится сквозь землю.       Но необходимо с данной реакцией что-то делать. Надеясь переключиться, он вспоминает других. Одна вспоминается неплохо. Тоже лохматая. Не самый удачный объект для фантазий, однако попытаться можно. Гермиона ворочается с бока на бок, но относительно крепко спит, а ему известен надежный способ снять это чертово напряжение, и Северус прикрывает веки, представляет. Но в голову, как назло, лезут одни каштановые кудри, ямочки на пояснице и веснушки. На плечах их в избытке, он успел рассмотреть, интересно, а пониже…       Закатив глаза, он вытаскивает руку из-под одеяла.       Ну уж нет. Вообразив то, что прячется под одной из белых маек, он потеряет дорогу обратно.       И потому пытается отвлечься иначе, более рационально. Пытается убедить себя, что оно временно. Что нормально жаждать единственную женщину в радиусе десятка миль. Неважно, кто она.       Тут-то до него и доходит, что мысленно он окончательно признает ее женщиной.       Дела плохи.       Даже после этой едва не обернувшейся его полным нравственным падением ночи, где-то глубоко внутри Северус еще надеется, что здесь, в Албании, его неуместная блажь сгинет, что Гермиона ему надоест, потому как надоедливой она бывает. Но выясняется, что жить с ней удивительно удобно. Она не дергает его, не болтает лишнего, не треплется без устали. Да вообще не треплется. Во время их вылазок молчит, а в хижине в основном читает запоем. Нередко устраивается на крыльце, оставляя его одного, и в итоге он присоединяется к ней сам, а она, он чувствует, ему неизменно рада. Говорит она в основном за едой или чаем, и то исключительно когда он начинает первым. Она сдерживается, естественно, старается, и отчасти он ей за это благодарен. Но уже не потому как считает, что она набьет ему оскомину, а наоборот, потому как смиряется, что беседовать с ней ему нравится.       Она обращает внимание на вещи, которые пропускает он. И наоборот. Тот редкий случай, когда один идеально дополняет другого.       И да, когда она, увлекаясь, расслабляясь, по привычке подбирает к груди ноги, он может незаметно попялиться на ее коленки.       Чертовы коленки, будь они неладны.       Все его метания между желаемым и запретным завершаются здесь, в Албании. Здесь же начинается нечто новое, неизведанное.       Гибель Нарциссы Северус помнит одновременно смутно, будто смазано, и четко, светло, как перед неизбежным обмороком. Удивительное в своей невозможности сочетание. Гермиона, утаскивая его в вихрь аппарации, так за него боится, что именно ее страх и будит его от ступора.       Она щебечет что-то нежное, обеспокоенное, ласковое.       Боится. Боится. Боится.       — Прошу, не отталкивайте меня больше, — умоляет она, ладонями очерчивая углы его лица.       Он мог бы сделаться трусом. Списать случившийся у хижины мимолетный поцелуй на порыв, шок, аффект.       Но на деле это его решение навеки останется одним из наиболее взвешенных в жизни. Он взвешивал его неделями.       Он попробует. Попробует быть ее, попробует быть с ней. Попробует сделать все по правилам, как полагается. И если не сложится, если она уйдет — так тому и быть.       Он просто не может не попытаться.       Слезинки слепляют ее ресницы в черные стрелочки, а губы мягкие, теплые, чуть соленые от слез. С призрачным привкусом сваренного утром кофе. Ее пальцы путаются в его волосах, и это одно из приятнейших ощущений на свете.       Их поглощает вихрь Омута.       Они возвращаются в его спальню. Туда, где он открывается ей, дремлющей.       — Ты ужасно любопытна, поэтому рано или поздно содержимое флакона просмотришь. И хорошо, ведь это мой шанс сказать тебе то, что я должен был говорить неустанно. Слова в целом даются мне трудно, ты это понимаешь. Ты в принципе слишком хорошо меня понимаешь, но пришло время через себя перешагнуть, потому как откровенность — наименьшее из того, что ты заслуживаешь. Мне действительно жаль, что я не смог поведать ее лично, Гермиона, но теперь тебе известна вся история с начала и без прикрас. Я не имею ни малейшего представления, чем закончится завтра, но хочу, чтобы ты знала, насколько мне дорога. — Он замолкает, пока она возится, устраиваясь поудобнее у него под боком. А затем целует в висок и продолжает: — Я не верю людям. И боюсь, мне понадобится время, чтобы заново поверить тебе. Вспомнить тебя. Возможно, дольше, чем мы оба надеемся. Но я очень хочу тебя вспомнить. Хочу увидеть тебя, загорелую и веснушчатую в этом зеленом платье. Я искренне хочу того будущего, о котором мы с тобой мечтали. Очень хочу.       Она улыбается, ей явно снится что-то счастливое, и Северус скользит пальцем по ее щеке. В ответ Гермиона, сморщив нос, переворачивается на левый бок, к нему спиной. Он обнимает ее над грудью и притягивает поближе, она, довольно мурча, утыкается лицом в изгиб его локтя.       Он снова ждет, пока она утихнет.       — Если я не справлюсь, не вини себя. Живи. Знай, я старался вернуться к тебе, моя хорошая. На этом, пожалуй, все. Хотя нет. Я оставлю еще одно, рискуя предстать перед тобой тошнотворно сентиментальным. Впрочем, учитывая продемонстрированное ранее — куда уж хуже. Всю жизнь я закрывался, Гермиона. Закрываться от тебя я более не хочу. Это, последнее, для нас обоих. Зачем оно мне, я объяснил. А для тебя оно пусть послужит очередным шагом к тому, чтобы со временем ты прекратила в себе сомневаться.       Двое в постели исчезают. Сменяются плотным туманом.       Вокруг темно. Горят только огонь да звезды. Нахохлившись от холода, она сидит на бревне посреди лесной поляны и смотрит в небо. Он в небо не смотрит, смотрит на нее. Они что-то обсуждают, Омут памяти переносит их в середину ее фразы.       Тут Гермиона, пожав плечами, добавляет:       — В нашей с вами жизни уже достаточно плохого. Почему бы не поверить в маленькую, но сказку?       На губах у нее мягкая, несмелая улыбка, лицо овалом белеет в холодном лунном свете. А глаза теплые, живые. В них играют отражением желтые искорки костра.       Волосы растрепаны за день похода, из косы выбивается пара кудряшек-пружинок. На щеках цветет алыми розами румянец.       Она боится, что ляпнула лишнего. Что перегнула палку и вновь ступила за одну из сотен и тысяч его границ.       Он думает, что она невероятно красивая.       Воспоминание обрывается.