Анечка просила снять маечки

      За рулём папиного Форда Димка ужасно смешной. Серьезный, сосредоточенный и милый. Дядя Сережа разрешает ему вести машину по улицам садоводства, от съезда с шоссе до дома, это километра три по разбитой грунтовке. Движения и позу он копирует у отца — за баранку держится этак слегка вальяжно, на пешеходов поглядывает строго и высокомерно, локоть в окно выставил, нос задрал.       Загнать машину в гараж ему не доверяют, и он стоит рядом, подаёт знаки отцу, командует «Левее», «Можно», «Проходишь».       На нем дьявольски дорогие кроссовки и фирменные джинсы. Дела у дяди Сережи пошли в гору, и на сына он не скупится. Но это неважно — они заносят вещи из багажника в дом, и через пять минут Димка выходит в драных шортах, шлепках и голый по пояс.       — Всё? Пошли болтаться? — улыбается нам дядя Сережа. — Шпаньё. К ужину не опаздывай!       Первые дни в начале летних каникул Димка кажется совсем чужим. Всё время вспоминает каких-то школьных и городских друзей. Каких-то девчонок. Он очень вытянулся. Повзрослел. С каждым годом он становится всё красивее. Нам по шестнадцать. На двоих тридцать два.       У меня вся рожа в прыщах, а он чистенький. Ни мне, ни ему бриться пока не нужно. Голос у него низкий, а фигура осталась прежняя — только плечи стали чуть-чуть шире. Прекрасный возраст.       Разговоры теперь только про секс и наркотики. Мы ужасно много врем.       — А героин пробовал? А марки? А гаш?       — Конечно. Фигня.       — Нет, ну, не скажи… Глюки такие!       — Может быть, может быть. Но мне как-то не зашло.       Он рассказывает о своих сексуальных приключениях. Он просто виртуоз секса, гигант половой жизни, ведущий специалист. Я от этих рассказов готов умереть. Я тоже вру в ответ, что я — бык-производитель и всех в школе перетрахал.       Ему купили компьютер. Неслыханная для меня роскошь. Он приехал не на всё лето — хочет поработать у отца в фирме, хорошие деньги предлагают. И вообще, дача эта — говно. Дом — развалюха, добираться неудобно, на шоссе пробки. Наверное, будут продавать. Надоело.       Первую ночь после его приезда я провожу без сна и в слезах. Он совсем, совсем чужой. Между нами пропасть. Финансовая, ментальная, сексуальная.       На следующий день мы много гуляем. Вспоминаем былое. Едем на великах к реке. Он постепенно словно оживает и скидывает с себя эту странную спесь.       А потом он приходит сам. По моей берлоге на чердаке гуляет со скучающим видом. Отстраненный, высокомерный, чужой. Я готов вытолкнуть его в окно.       — А помнишь, как мы в карты играли? — спрашивает он наконец.       — Помню. — Я пожимаю плечами. Я готов к тому, что он скажет, как это было мерзко.       Он вдруг улыбается своей дурацкой улыбочкой от уха до уха, а потом смущается — даже краснеет — и достает из кармана пачку презиков. В бумажной ленте их штук десять. Они без вкуса и запаха, зато уже со смазкой.       Мы запираем вход на чердак, и занавешиваем окно — на всякий случай. Штаны и бельё летят в сторону, а что делать дальше, мы не знаем. То мне, то ему периодически становится смешно, мы оба жутко смущаемся, но настроены решительно.       Пробуем. Не получается. Мне больно. Я пытаюсь вставить ему — он терпит сперва, но потом начинает орать:       — Нет! Назад, назад! Черт! Твою мать…       Не выходит. Точнее — не входит. Ещё точнее — входит, но это что-то не то.       В итоге мы просто валяемся на моей скомканной постели и тискаем друг друга. Весь день, до самого вечера.       На следующее утро у нас обоих словно похмелье. Мы говорим о компьютерах, новых фильмах, школе, шмотках, автомобилях. Всё, что было вчера, не обсуждаем. Иногда воцаряется почтительное молчание, как по покойнику, но мы упорно обходим стороной нашу неловкую и стыдную близость.       А потом он решает спуститься по верёвке в колодец. Там на дне что-то блестит, похожее на золото. Это глупая и опасная авантюра. Фантастически тупая. Кретинская.       Колодец почти пересох, ведро шаркает по песчаному дну. Он не глубокий, всего четыре кольца. Мы проверили, веревка выдержит. Ворот ходит туго, я не смогу вытянуть Димку, но он все равно лезет. Слишком заманчиво там что-то блестит.       Он спускается медленно, осторожно. Становится ногами на дно. Блестящее золото — это просто алюминиевая банка из-под сидра. Она жёлтая.       — Ну, как там, внизу? — спрашиваю я.       — Отлично. — Димка хватается за веревку, подтягивается, карабкается вверх, но на высоте метра или полутора она рвется. Он падает и сразу проваливается по колено в мокрый песок.       Я ору. Матерюсь. До дяди Сережи бежать минут десять, но я добегаю за две. Назад он меня обгоняет, хотя мне шестнадцать, а ему пятьдесят четыре.       У него с собой буксировочный трос.       — Обвяжи под мышками, слышишь? — кричит он в колодец. — Узел сделай двойной!       Пока мы бегали, Димка погрузился почти по пояс. Он делает как велено и начинает потихоньку выбираться. Сверху мы, с дядей Сережей тянем его что есть сил. Всё молча. Эти отец с сыном вообще не любят болтать.       На последнем метре веревка становится бурой — это дядя Сережа ободрал в кровь ладони. Наконец Димка вылезает и тут же получает от отца знатного леща — звук такой, будто арбуз на асфальт уронили.       Я пугаюсь. Димка вжимает голову в плечи, но не протестует, только потирает затылок.       — Весело? — спрашивает дядя Сережа.       Нам не весело. Совсем. С чего он взял.       — Знаете, что такое плывун? Нет? — он смотрит на нас красными от натуги глазами и тяжело дышит. С пальцев у него капает кровь.       Димка ниже пупка весь мокрый и в песке.       — Неделю на жопу не сядешь! — обещает дядя Сережа и уводит его домой.       Димка приходит вечером. Гулять ему не хочется, и мы останемся на чердаке. Он сразу раздевается и по-хозяйски ложится ничком на мою постель. Следы от порки на нем пугающие: полосы темно-бордовые и на заднице, и на бедрах, а кое-где даже синие. Дядя Сережа перестарался.       — Тебе очень больно? — спрашиваю я.       — А ты, блин, как думаешь? — усмехается он.       Я очень осторожно накрываю его пунцовый зад ладонями. Горячо, как от камня на солнце.       — А что можно сделать? — спрашиваю я.       — Да особо ничего, — улыбается он.       Я целую его между лопаток. От его тела пахнет дымом и сухой травой. Мылом и почерневшей от сырости дачной баней. Пятки у него чистые, и песка на теле нет — помылся. Я целую ниже. Потом ещё ниже.       Он вернулся. Он снова мой.       Мы пробуем орал и анал. Всё получается. Не в тот же вечер, конечно, а пару дней спустя, когда его задница перестает светиться в темноте.       Всё получается с каждым разом лучше и лучше. Надо было просто не спешить.