Призрак презрения

      — Тяжело жить двойную жизнь, — пожаловалась она Гермионе. — Шесть дней назад он признавался мне в любви, а теперь будет меня пытать.       Гермиона согласно вздохнула.       — Я хотела тебе напомнить, но забыла… ты заметила, что в прошлый раз в кабинете остро пахло имеретинским шафраном?       Мэриголд вздохнула тоже.       — Заметила. У тебя тоже есть ощущение, что он тихо сходит с ума?       — Или это мы сходим с ума… — Гермиона невидяще посмотрела в стену. — Но да, скорее, всё-таки он.       — Или мы, — пусто повторила Мэриголд. — Может, он просто что-то готовил, а мы уже придумали великую любовь. Я всегда думала, он вообще любить не умеет…       — Мы ничего не знаем, — мягко сказала Гермиона. — Мы знаем только, что он хочет тебя пытать. И поэтому заставляет учиться самому сложному способу, который — я уверена — вообще не для всех работает. А тебе надо сделать так, чтобы он никогда не узнал, что ты и Мэриголд — один и тот же человек. Может, ты попробуешь ранить его каждый раз, когда он лезет тебе в сознание? Так ты ему даже немного отомстишь.       — Это адски сложно — прийти в себя, когда он уже влез, а потом… ну, правда, это очень сложно. Но я могу попробовать, спасибо за совет.       — Да уж не за что, — жалостливо вздохнула Гермиона. — Иди?       — Пойду.       На душе было откровенно паршиво, она не чувствовала ног, спускаясь в подземелья, а в голове стоял, как назло, смех Волдеморта из очередного сна.       И в кабинете у Снейпа снова пахло имеретинским шафраном.       И на столе стояли бархатцы. И не в вазе — Мэриголд не любила срезанные цветы и сразу это заметила — а в горшке. Это был очень большой горшок, в нём росло сразу несколько кустов бархатцев, причём они были… разные. Бледно-жёлтые. Обычные, насыщенно-жёлтые. Ярко-оранжевые. Красные с жёлтой каёмочкой лепестков. Даже розовые, хотя розовых бархатцев она раньше никогда не видела.       Она смотрела на этот огромный горшок с кучей бархатцев и не могла заставить себя оторвать взгляд, не могла заставить себя посмотреть на самого Снейпа.       — Поттер.       Голос Снейпа был злым и шипящим.       Она сморгнула.       — Откуда вы взяли бархатцы зимой? — спросила она пересохшими губами, всё ещё не отрывая взгляда от бархатцев.       — Вы оставили свои мозги у магглов, Поттер? — Она не видела, но могла поклясться, что он издевательски поднял бровь.       Да, точно.       Магия.       И огромный горшок бархатцев на столе. Чуть ли не целая клумба.       Осенние цветы, цветы, которые тётя Петуния сажала на осень, цвели сейчас на столе, презирая зиму. Мэриголд знала — тётя Петуния всегда сажала бархатцы осенью, чтобы они цвели на Хэллоуин, цвели, символизируя то, что Лили умерла и осталась Мэриголд. Это — бархатцы осенью и лилии летом — было единственным уважением, которое тётя Петуния оказывала умершей сестре. И то — только сестре, а не её дочери. Теперь они цвели здесь, презирая зиму и Снейпа.       Хотелось плакать, но нет, не сейчас, не сейчас.       Она ещё успеет.       Сегодня без этого точно не обойдётся.       Она наконец посмотрела на Снейпа. Неожиданно для себя спокойно сказала:       — Да, наверное.       Она не должна была показать ему, что это её цветы.       (Если она покажет, то всё закончится.)       (Если она покажет, то профессор Дамблдор сотрёт ему память об этом, потому что Волдеморт не должен узнать.)       (Если она покажет, то ничего не изменится, но профессор Дамблдор будет недоволен.)       (Ничего никогда не изменится.)       Она успела вспомнить оскаленную пасть слепого василиска перед тем, как он вторгся в её сознание. Успела вспомнить его клыки, успела — и увидела себя со стороны, маленького мальчика с несоразмерно огромным мечом.       А потом это воспоминание сменилось пауками, акромантулами, и маленькими — такими маленькими по сравнению с этими пауками — ими с Роном, а потом снова Седрик Диггори лежал, а потом она была привязана к столбу, а потом она стояла на коленях в кабинете, рыдая, и уже не думала ни о каких бархатцах.       Так больно.       Она так и не пережила смерть Седрика.       Он безусловно, однозначно это знал.       — Позорище, — выплюнул Снейп. — Мерзость.       Слёзы текли, а она смотрела на пол, руки болели, особенно та, на которой до этого были следы пыток Амбридж.       — Очистите своё сознание, Поттер, иначе это всё бессмысленно.       Это было сказано так мягко. Почти нежно.       А за этим снова последовал болезненный, жестокий удар по её памяти, и на этот раз она видела стаю дементоров, приближающихся к ней… а потом они сменились хохотом Волдеморта в её голове, а потом перед ней стоял на коленях Пожиратель Смерти, Эйвери…       А потом она стояла на полу на коленях. Стояла и не понимала, почему она не может сопротивляться, не может снова ранить его, не может даже подумать об этом. Почему она полностью погружается в свою память, и ничего, ничего не может сделать, даже не помнит, что должна.       Она даже не знала в эти моменты, что это Снейп возвращает её в эти воспоминания, и что это воспоминания, что это прошлое, а не настоящее.       Она никак, никак, ничего не могла.       — Ваше последнее воспоминание, — медленно сказал Снейп. — О чём оно?       — О мистере Эйвери, — уныло сказала Мэриголд, глотая солёные слёзы.       — О мистере Эйвери, значит, — угрожающе прошелестел Снейп. — И как же в вашем сознании оказался мистер Эйвери?       — Это… — Она шмыргнула носом, — просто сон, профессор. Который мне приснился недавно.       — Сон? — повторил Снейп. — Просто сон?       Наступила пауза. Мэриголд вытерла слёзы забинтованным кулаком и поднялась на ноги. На Снейпа она смотреть не могла, на его настольную клумбу бархатцев — тем более. Поэтому она посмотрела на мёртвого угря в банке с формалином.       — Вы ведь знаете, почему мы здесь, не правда ли, Поттер? — сказал Снейп тихим, угрожающим голосом. — Знаете, почему я жертвую своими вечерами ради этой скучной работы?       — Что-то непохоже, чтобы вам было скучно меня пытать, — против воли вырвалось у Мэриголд.       Наверное, она слишком уж осмелела после своих ночных посиделок со Снейпом.       И после клумбы бархатцев на его столе.       И в её голове снова смеялся Волдеморт, а потом она вонзала клыки в мистера Уизли, ненавидя себя в этот момент, неспособная это остановить, никак, никак…       — Вы ведь знаете, почему мы здесь, не так ли, Поттер? — повторил Снейп, и она не сразу поняла, что это не в тёмном коридоре к Отделу Тайн, а в его кабинете, что это реальность, а то — её память.       Она не могла ответить, потому что плохо осознавала реальность.       — Не заставляйте меня повторять трижды, Поттер!       В его голосе была настоящая угроза.       — Да, — прошептала она в пол.       Слёзы текли только сильнее.       — Не слышу!       — Да, я знаю.       Вышло не намного громче.       — Напомните мне, почему мы здесь, Поттер.       Его удовлетворило.       — Потому что я должен научиться окклюменции.       Тётя Петуния и дядя Вернон вели себя так же.       Более чем так же.       — Правильно, Поттер. И даже такой тугодум, как вы, за два с лишним месяца занятий, пожалуй, мог бы чему-то научиться. Сколько ещё снов о Тёмном Лорде вы видели?       — Много, — тихо признала Мэриголд.       — Возможно, — холодно начал Снейп, — возможно, — подчеркнул он, — вам просто нравятся эти сны и видения, Поттер. Может быть, благодаря им вы чувствуете себя особенным — важной шишкой, с которой все носятся. Верно?       Нет, не верно. Это просто была пытка. Сейчас — и всегда. Всё, что он делал. И то, как он вторгался в её сознание, и то, как он разговаривал с ней при этом, обвиняя её в том, чего она не делала, и то, как он ничему её не учил, только требовал невозможного. Это была пытка.       Он был таким же, как профессор Амбридж.       Ничуть не лучше.       — Не верно, — прошептала она в ответ, просто потому что знала: если ничего не отвечать, будет хуже.       — Вот и славно, Поттер, — холодно сказал он. — Потому что в вас и вправду нет ничего особенного, и совсем не ваше дело слушать, что говорит Тёмный Лорд своим Пожирателям.       — Нет, это ваше дело, ведь верно?       Оно снова вырвалось из неё против её воли, и она тут же пожалела об этом — да, да, она слишком много сидела с ним на Астрономической башне, зря слушала его признания, зря видела его улыбку, зря смотрела сейчас на бархатцы на его столе.       — Да, Поттер, — почти что удовлетворённо сказал Снейп. — Это моё дело.       Да пожалуйста, профессор двойной агент! Сколько угодно!       — Я рад, — холодно сказала Мэриголд.       На этот раз — не против своей воли.       На этот раз — пробуя свою смелость. Свои возможности. То, что она могла.       Она могла.       Она что-то могла.       Он поднял палочку, и сотня дементоров летела в Мэриголд над поверхностью школьного озера… она мучительно пыталась, пыталась, пыталась что-то осознать, и вот, наконец, она увидела одновременно с этим и Снейпа, который стоял перед ней, что-то бормоча себе под нос. Она видела его будто бы внутренним зрением, она видела две картины одновременно. Но дементоры приближались, уже были видны тёмные дыры под их капюшонами, и надо было что-то… что-то… что-то…       Мэриголд резко подняла палочку.       — Протего!       И Снейп пошатнулся.       И конец его палочки больше не указывал на Мэриголд.       Черноволосый мужчина кричал на съёжившуюся женщину, в углу плакал маленький мальчик, такой же черноволосый, как его родители, и совсем худой, грязный, как Мэриголд в детстве.       Подросток с чёрными сальными волосами сидел один в тёмной спальне, он направлял палочку в потолок и сбивал мух — очевидно — тёмными проклятиями, как воплощение холода и одиночества.       Худой и не слишком чистый мальчик пытался оседлать брыкающуюся метлу, а какая-то девочка жестоко смеялась над ним.       — Довольно!!       Мэриголд будто бы толкнули в грудь, она пошатнулась, упала назад, ударилась затылком обо что-то позади неё. Что-то сзади треснуло, на неё полилось что-то мерзкое и неприятное, и она наконец-то стала чётко видеть комнату и Снейпа.       Она лежала на полу, головой на полках и треснувшей банке с каким-то ингредиентом а над ней стоял Снейп, страшно бледный, дрожащий, очевидно, в бешенстве. Рука с палочкой дрожала настолько крупно, что ходила ходуном — и, казалось, только это мешало Снейпу наложить на неё круциатус.       Но вместо этого…       — Репаро, — прошипел Снейп, и банка сзади неё стала целой. — Что ж, Поттер… похоже, дело сдвинулось с мёртвой точки… Попробуем ещё раз.       И она осознала: она видела сцены его детства. Это тот маленький, грязный и худой ребёнок стоял сейчас перед ней и ненавидел её.       И он хотел расплатиться с ней за случившееся, продолжить её пытать.       На неё накатил прилив ужаса — но вместе с тем и ярости. Он не хотел, чтобы она это видела? О, она и не такое увидит!       Но, пока она думала о священной мести…       Она пулей неслась по коридору к Отделу Тайн, мимо голых каменных стен, мимо факелов… буквально на глазах выросла перед ней простая чёрная дверь… казалось, она в неё врежется, не успеет остановиться, ничего не сможет с этим поделать… она снова увидела тонкую полоску слабого голубого света… И она распахнулась! Дверь распахнулась! И наконец-то она очутилась за нею, в круглой комнате с чёрными стенами и чёрным потолком; свечи здесь горели синим пламенем, а вокруг было множество новых дверей, и ей нужно было двигаться дальше… но какую дверь выбрать?       — Поттер!       Мэриголд открыла глаза. Она лежала на полу лицом вниз, не зная, как из своего сидячего положения оказалась в такой позе, и она задыхалась, как будто действительно пробежала весь коридор к Отделу Тайн, проскочила в чёрную дверь и нашла круглую комнату.       Было… так, как будто она опять с кем-то боролась.       Те же ощущения.       — Объяснитесь!       Над ней стоял разъярённый Снейп.       (Маленький мальчик, брошенный ненавидящими друг друга родителями.)       Но она всё ещё…       Она всё ещё.       Она грубила ему на Астрономической башне. Она видела его память. Она смогла защититься от него.       Но…       — Я… не знаю, что случилось, — призналась она, снова чувствуя этот необъяснимый страх. Перед глазами всё плыло. — Я никогда раньше этого не видел… То есть… мне снилась эта дверь… Но она ещё никогда не открывалась…       Она снова боялась. Она снова была одна перед Снейпом, она сейчас ничего не могла, она всё ещё была Гарри Поттером…       Что только что случилось — она не знала. Она не знала, как ей удалось обрести такие силы, чтобы действительно — действительно — противостоять ему.       — Вы небрежны в работе! — Снейп выглядел даже более злым, чем когда Мэриголд вломилась к нему в память. (Она смогла.) — Вы ленивы и расхлябаны, Поттер! Неудивительно, что Тёмный Лорд гуляет по вашему мозгу так, как будто он у себя дома!       Он собирался что-то ещё сказать — но тут где-то вдалеке раздался женский крик.       Снейп уставился в потолок.       Мэриголд медленно поднималась с пола. Она чувствовала себя ужасно замученной. Надеялась, что что-то случилось, и она может завершить свои пытки у Снейпа на сегодня. Даже если бы там кого-то убили, она бы обрадовалась, честно.       — Что за… — пробормотал Снейп. — Вы видели что-нибудь необычное по пути сюда, Поттер?       Мэриголд, поднявшись, помотала головой. Где-то над ними снова закричала женщина. Снейп шагнул к двери, держа палочку наготове, и вышел. Мэриголд кинулась следом — если там действительно кого-то убили, то она должна была знать.       Что ж… в этот раз она искренне была благодарна Амбридж. И за прерванное занятие со Снейпом, и за то, что уроки прорицания теперь будет вести не эта вечно пьяная любительница предсказать ей мучительную смерть (как будто она и так не знала, что её ждёт).       Хотя Трелони, конечно, не обязательно было так кричать.