Призрак презрения

      С момента окончания битвы за Хогвартс прошло несколько дней. Мэриголд в образе Гарри Поттера и Гермиона ходили и всем, всем рассказывали, какой Снейп герой.          Они добились того, чтобы вопрос об аресте лежащего теперь уже в Мунго Снейпа даже не стоял.          Мэриголд в своём истинном облике часто приходила к бессознательному Снейпу и просто рассказывала ему новости.          Она пока что жила в доме на Гриммо — поредевший Орден Феникса там больше не собирался, и некому было спросить её, что она там делает, никому не знакомая девушка.          С ней же жила Гермиона, у которой не было теперь денег на билет до Австралии. Или на порт-ключ, но с этим в нынешних обстоятельствах было бы сложнее. Мэриголд ей, конечно же, дала эти деньги — и Гермиона должна была вскоре улететь, но пока жила у Мэриголд — денег на жильё у неё тоже не было. Гермиона пыталась найти способ поскорее вернуть ей эти деньги — хоть Мэриголд и сказала, что не возьмёт.       Снейп очнулся через две недели. Рана больше не открывалась, постепенно заживала. Целители почти сразу разрешили ему принимать посетителей, и Мэриголд в очередной раз пришла его навестить.          Улыбка делала его невероятно моложе — и он улыбался Мэриголд очень счастливо.          — Вы вывели меня из смерти, — сказал он. — И звали потом из небытия.          Мэриголд пожала плечами, улыбаясь ему в ответ.          — Наверное, так и было, — сказала она.          — Но вы умерли от авады. — Он всё помнил. — Как вы… воскресли? Или вы не сказали мне правду?          — Нет. Я умерла от авады. И воскресла. Но полную версию этой истории вы узнаете только тогда, когда целители разрешат вам волноваться.          Он поднял бровь, на мгновение становясь похожим на привычного себя.          — Там всё так плохо?          — Всё куда хуже, чем вы себе представляете, — сказала Мэриголд. — И, узнав всё это, вы меня возненавидите.          — Не верю, — откликнулся он.          — Поверьте. Меня не спасёт даже то, что все мои действия были совершены по приказу Дамблдора.          Снейп вздохнул.          — Он всё-таки не доверял мне до конца, — констатировал он.          — Он никому не доверял. Ни мне, ни вам, ни кому-либо из Ордена Феникса. Вообще никому. От вас, как и от всего Ордена Феникса, он скрыл самое главное.          — И что же? — поинтересовался Снейп.          — Скажу, когда вам можно будет волноваться.          Снейп вздохнул снова.          — В любом случае, если вы действовали по приказу Дамблдора, я вам прощу что угодно.          Мэриголд вздохнула.          — Вряд ли вы простите мне такое.          Снейп немного раздражённо скривился.          — «Такое» я не прощу Дамблдору, но никак не вам. Впрочем, ему многое не следует прощать.          — Но мы прощаем, — кивнула Мэриголд. — И ему вы всё простите, как я простила. Вы ведь тоже его любили и уважали.          Он скривился сильнее.          — К сожалению, да. Несмотря ни на что. У него был талант заставлять себя любить даже тех, кто знал о нём худшее. Впрочем, этот талант не на всех действует… действовал.          — Или Дамблдор не на всех его использовал, — возразила Мэриголд. — Я видела воспоминания о его отношениях с Волдемортом. Волдеморт ему с детства не нравился, вот он и… не тратил своё время и силы на его обаяние.          — Вы видели воспоминания Дамблдора? — удивился Снейп. — Как вы умудрились?          Мэриголд пожала плечами.          — Он мне сам показывал.          — И чем же вы такое заслужили? Что он вам так доверял.          Мэриголд поморщилась.          — Он мне не доверял. Он поступил со мной, как вы с Волдемортом. Показал мне то, что было важно, и скрыл самое главное. Он был мастер это делать.          — И всё же? — настаивал Снейп.          Мэриголд поморщилась снова.          — Расскажу, когда вам можно будет волноваться.          Снейп мотнул головой, взял свою палочку и шевельнул ею. Вошла медиведьма в бордовой мантии.         — Что случилось?          — Мне можно волноваться? — очень скептическим тоном спросил её Снейп.         Женщина посмотрела на него не менее скептически.          — Рана уже в любом случае не откроется, — серьёзно сказала она. — Разве что ножом можно попробовать. Я бы, конечно, волноваться не рекомендовала, но вы же всё равно не послушаетесь… — Она недовольно вздохнула. — Так что можно.          — Слышали? — почти насмешливо спросил Снейп у Мэриголд.         — Слышала. Что вам это не рекомендовано, — строго сказала Мэриголд.          Женщина одобрительно кивнула.          Снейп раздражённо вздохнул.          — А если я всё это время, пока выздоравливаю, буду страшно волноваться о том, что же такого ужасного мне предстоит узнать? — спросил он с ухмылкой. — Это очень сильно повлияет на моё здоровье!          В палату заглянула другая медиведьма.          — Чего там? — спросила она. — Ему легче дать, чем не дать.          — Его возлюбленная должна сообщить ему какие-то ужасные новости, — пояснила ей коллега. — Спрашивает, можно ли ему волноваться.          Вторая вздохнула.          — Пусть волнуется, сколько хочет. Его нервами можно гвозди забивать.          На это Мэриголд скривилась ещё сильнее, чем до этого на «возлюбленную».          Но да, разумеется, весь персонал больницы был уже осведомлён не только о подвигах героя войны, но и о школьных слухах вокруг его персоны, главным из которых была его влюблённость в девушку по имени Мэриголд. А Мэриголд не скрывала того, как её зовут.          — Ладно, — вздохнула она, зная, что теперь Снейп не отвяжется. — До завтра вы способны пострадать и поволноваться?          Женщины удовлетворённо ушли.          — Почему — до завтра?          — А я вам Омут Памяти принесу. Мне… так легче.          — Да, — серьёзно и понимающе сказал он. — Так легче.          ***          Мэриголд внесла в палату Омут Памяти. Флакончик с воспоминаниями поставила на прикроватный столик.       — Я предупредила, что вы меня возненавидите, — сказала она срывающимся голосом.          Она была бледна и выглядела не спавшей всю ночь.          — Вы знаете, — серьёзно сказал ей Северус, — я рад.          — Чему? — удивилась она.          — Если вас волнует то, что я возненавижу вас — значит, вы больше не ненавидите меня.          Мэриголд несколько мгновений смотрела на него, а затем мелко кивнула.          — Да, — тихо сказала она. — Я привязчивая дура. Я больше не ненавижу вас.          Он улыбнулся ей — очень светло, так, как он улыбался только ей.          (Он и сам не знал, что умеет так улыбаться.)          — Вам не о чем беспокоиться. Я не умею вас ненавидеть.          Мэриголд покачала головой, а потом развернулась и торопливо вышла.          Северус посмотрел на Омут Памяти — не его личный, а взятый из директорского кабинета. Конечно, она не стала бы копаться в его личных вещах.          Что он ожидал увидеть? Наверное, он не ожидал ничего. Всё самое страшное он на войне уже видел. Он не знал, чего ожидать от таинственной и прекрасной Мэриголд, и потому не ожидал ничего — специально не думал об этом.          Он спокойно окунулся в воспоминания.          И он оказался в гостиной маггловского дома — безвкусно, но недёшево обставленной, большой.          В гостиной возила тряпкой по полу девочка лет пяти — маленькая Мэриголд. Она была очень, страшно худая и бледная, вся в синяках, с разбитой и заживающей губой, и в мальчишеских драных обносках, которые были ей велики. Продранные на коленях огромные штаны были криво зашиты грязного цвета нитками, как будто на них не могли купить даже самых дешёвых заплаток. Волосы у девочки были острижены неровно, как будто её просто взяли за хвост и чиркнули ножом.          Девочка взяла ведро с водой размером с половину самой себя и перенесла на другое место. Помыла тряпку, выжала.          Послышались шаги, в комнату вошёл очень толстый мальчик — тоже лет пяти-шести.          — Ты почему здесь не домыла до сих пор, дура? — спросил он, скривившись. — Я хочу телевизор смотреть!          — Я сейчас… — пробормотала девочка.          — А вот и нет! — сообщил ей мальчик неожиданно радостным тоном. — Я сейчас тебя за это накажу!          Девочка отшатнулась и вся сжалась, но мальчик не стал её бить.          Вместо этого он дотянулся до стоящей на комоде стеклянной вазы с цветами и с усилием скинул её на пол.          Раздался грохот. Ваза разлетелась на мелкие осколки, девочка упала на колени и сжалась в комочек, спрятав лицо.          — Мам! — крикнул мальчик. — Эта дура разбила твою любимую вазу!          Несколько мгновений ничего не происходило, но потом послышались тяжёлые, грохочущие шаги, и в комнату вбежали огромный грузный мужчина и худенькая женщина, в которой Северус с удивлением узнал повзрослевшую и покрасившую волосы Петунию Эванс.          — Ах ты дрянь! — крикнул мужчина.          — Что ты натворила, мерзавка?! — крикнула Петуния.          Мэриголд продолжала сжиматься в комочек на полу. Вода из вазы текла под неё.          Мужчина с удивительной для такого огромного человека скоростью подскочил к девочке и пнул её ногой в бок так, что отлетела чуть ли не на метр.          Но не разжалась, не показала лицо.          — Вернон! — визгливо крикнула Петуния. — Накажи эту сучку! Накажи!! Это была моя любимая ваза!          Мужчина почти спокойно прошёл поближе к девочке, наклонился и взял её за ухо. И так, за ухо, потянул ближе к осколкам.          Девочка не издала ни звука, но ей пришлось разогнуться, чтобы ухо ей не оторвали.          И, когда её лицо стало видно, мужчина перехватил её ухо поудобнее и с размаху макнул её лицом в осколки.          Сцена переменилась.          Теперь та же девочка — Мэриголд — постарше, лет десяти — сидела, ссутулившись за столом в кабинете Дамблдора. Она всё так же была в обносках, уже в других, и смотрела на Дамблдора своими огромными зелёными глазами.          — Ты, вероятно, очень удивлена сложившимися обстоятельствами, девочка моя, — мягко сказал Дамблдор. Девочка продолжала молчать и не двигаться. — Это совершенно нормально. И я расскажу тебе, как мы все — весь магический мир — пришли к тому, что тебя сейчас удивляет. А после этого у меня к тебе будет небольшая просьба.          Девочка встрепенулась.          — А если я выполню то, что вы скажете, то вы не отдадите меня обратно дяде и тёте?          И тут до Северуса наконец-то дошло, что Мэриголд была племянницей Петунии и её мужа.          Он пока не знал, что об этом думать.          (Кроме того, что он хотел их убить.)          — Ты будешь жить в Хогвартсе, но будешь возвращаться к ним на лето, — сказал ей Дамблдор. — Это тебя устроит?          Мэриголд быстро закивала.          — И тогда ты выполнишь мою небольшую просьбу?          — Всё, что угодно! — горячо сказала Мэриголд.          Совсем как он, когда подписывал себе приговор.          Твою мать.          — Отлично, милая. Тогда, если ты не против, я пока буду звать тебя Гарри. И я расскажу тебе, как мы до этого дошли. Твои родственники, наверное, рассказывали тебе, как погибли твои родители?          Мэриголд помотала головой.          — Что ж, тогда тебе будет полезно узнать, что они погибли, убитые человеком, который называл себя лордом Волдемортом. Это был человек, который держал в страхе всю страну — Тёмный Лорд, ужасный злодей. Мы боролись с ним — и я, и твои родители, и многие другие хорошие люди. Это была война, Гарри, кровопролитная и очень страшная война. И в самый разгар этой войны было произнесено пророчество. Звучало оно так: «Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда, рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца, и Тёмный Лорд отметит его как равного себе, но не будет знать всей его силы. И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один из них не сможет жить спокойно, пока жив другой.» Это пророчество было произнесено при мне, но часть его — до последнего предложения — подслушал один из слуг лорда Волдеморта, Пожирателей Смерти. О том, что он услышал, он донёс лорду Волдеморту. Я вовремя обнаружил его, и я знал, что он донесёт. Поэтому я сразу же рассказал об этом всем моим соратникам. И так получилось, что под пророчество подходили два ребёнка, которые на тот момент ещё не родились. Лили Поттер и Алиса Лонгботтом были на тот момент беременны. И позже родились вы — ты, Гарри, и Невилл Лонгботтом. И мы сразу поняли, что пророчество о Невилле — ведь ты, Гарри, родился девочкой. — Звучало донельзя абсурдно. И Северус, кажется, догадывался, какой вывод будет сделан из всего этого. — И было решено защитить Невилла — всем было понятно, что лорд Волдеморт рано или поздно придёт его убивать. Было решено навести лорда Волдеморта на ложную цель. Сказать всем, что у Лили и Джеймса родился мальчик по имени Гарри. После этого — спрятать их под очень мощным и сильным защитным заклинанием и ждать, смотря, как лорд Волдеморт в бессильной ярости не может их достать.          Северус почувствовал, как у него подкашиваются ноги.          Дамблдор обманул его. Он не защищал Лили. Он сделал из неё приманку.          Лили не должна была умереть, у неё родилась дочь, Лили не должна была умереть, Лили не…          Он убил её.          Дамблдор убил её.          Сам, своими руками!          А тем временем Дамблдор продолжал говорить.          — Они спрятались под защитным заклинанием, которое называется фиделиус. Это заклинание запечатало тайну местонахождения вашего дома в сердце хранителя. Такую тайну нельзя вырвать из хранителя ничем, он может открыть её лишь добровольно. В дом, находящийся под фиделиусом, может найти только тот, кого привёл хранитель. Либо хранитель должен назвать точный адрес, либо же написать записку своей рукой. Иначе дом, спрятанный под фиделиусом, нельзя даже увидеть. Однако же случилось так, что хранитель тайны предал твоих родителей. Он добровольно раскрыл тайну лорду Волдеморту и привёл его в ваш дом. После этого лорд Волдеморт убил твоих родителей и попытался убить тебя — направил палочку на тебя. Однако произошло нечто необъяснимое, что сейчас считают чудом. Убивающее заклинание отскочило от тебя, оставив тебе лишь твой знаменитый шрам в виде молнии. И ты выжил, а лорд Волдеморт исчез на долгие годы. После этого, Гарри, я понял нечто ужасное. В пророчестве чётко сказано, что лорд Волдеморт должен отметить избранного как равного себе. И он отметил, Гарри. Когда он пришёл убивать Гарри Поттера, а не Невилла Лонгботтома, он отметил равным себе Гарри Поттера. И поэтому именно Гарри Поттер стал героем пророчества, которому суждено убить Волдеморта. Однако ты, полагаю, видишь в этом некое противоречие.          Мэриголд всё ещё смотрела на него своими огромными зелёными глазами — но она хорошо умела понимать, чего именно от неё хотят.          — Гарри Поттера не существует, — тихо озвучила она очевидный правильный ответ. — Я не Гарри Поттер.          — Именно, Гарри, — одобрительно сказал Дамблдор. — Но, как ты, я думаю, понимаешь, если Гарри Поттера не существует, то лорда Волдеморта не может победить никто. А это значит, что тогда рано или поздно он захватит власть над всей страной и будет убивать столько людей, сколько ему вздумается. Ты понимаешь меня, Гарри?          Девочка медленно кивнула.          За всё время монолога Дамблдора она не моргнула ни разу. Как будто боялась, что, если она закроет глаза, он либо исчезнет, либо окажется слишком близко и ударит её, и она не успеет закрыться рукой.          — Очень важно, чтобы ты это хорошо понял, Гарри. Так вот, я принял тогда тяжёлое решение — на котором я намерен настаивать и сейчас. Я объявил всем, всей стране, что лорд Волдеморт погиб, попытавшись убить Гарри, сына Лили и Джеймса Поттеров. И теперь все знают, что Гарри существует — и никто не сомневается в этом. И теперь — моя маленькая просьба заключается в том, чтобы ты стала Гарри Поттером. До тех пор, пока лорд Волдеморт не будет повержен.          Девочка продолжала сидеть, не шевелясь, и смотреть, не моргая. На этот раз она не знала, чего от неё хотят.          Северус не выдержал и сел прямо на пол этого воспоминания.          Потому что он не мог больше отрицать, что Лили могла остаться жива, а Мэриголд всё это время была Гарри Поттером.          И рыдала на его уроках, потому что он делал всё, чтобы она рыдала на его уроках.          Потому что он не учил её, а постоянно подвергал настоящему психологическому насилию — делал с ней только это, и ничего больше. Специально, чтобы отомстить её родителям — и потому, что ему не нравился Гарри Поттер.          И это логично, что Гарри Поттер казался ему карикатурой на человека — конечно, ведь на самом деле этого человека не существовало. Это и была карикатура, криво и нелепо слепленная Дамблдором — иллюзия лица и уродливый приказ. Это был не мальчик, а девочка, которая не знала, как себя вести, как себя вести для того, чтобы правильно притворяться мальчиком, как себя вести для одобрения Дамблдора, как себя вести в совершенно новом для неё мире, где каждый ожидал от неё чего-то великого — от неё, привыкшей только к тому, что её бьют просто так, что над ней издеваются просто так, что она ничего не значит.          Мэриголд ненавидела его более чем заслуженно.          И, когда он неожиданно почти перешёл на насилие физическое, она попыталась спастись — тем способом, который смогла придумать.          О, теперь многое в поведении Мэриголд стало понятным.          Мэриголд в воспоминании так и не могла придумать, чего от неё хотят, и тишина в комнате затягивалась.          — Тебе не надо будет насовсем превращаться в мальчика,  — продолжил Дамблдор, не дождавшись от неё ни слова. — Существует такая магия, как иллюзии. Все будут смотреть на тебя и видеть Гарри Поттера — такого, каким он всем известен. Несмотря на это, всё, кроме видимой внешности, останется твоим. Сначала заклинание, создающее иллюзию, буду накладывать я, но потом ты научишься это делать самостоятельно. К сожалению, жить тебе придётся в одной комнате с мальчиками — мы не можем выделить никому отдельную комнату. Но это не так страшно, как тебе может показаться. Ты согласен?          Мэриголд торопливо кивнула. Потом решила, что этого недостаточно, и сказала:          — Да, профессор.          — Отлично, Гарри, — довольно сказал Дамблдор. — Я рад, что мы поняли друг друга. Теперь ты отправишься обратно к своим родственникам — так как лето ещё не кончилось — и подождёшь начала учебного года. Так, секундочку… — Дамблдор сделал несколько пассов палочкой, и Мэриголд стала выглядеть мальчиком, Гарри Поттером. — Я отправлюсь с тобой и сам объясню твоим родственникам, почему ты теперь так выглядишь.          Он замолчал.          — Да, профессор, — снова сказала Мэриголд, всё ещё не делая лишних движений, и не моргая.        Сцена переменилась.          Теперь Северус стоял в своём собственном бывшем кабинете — кабинете зельеварения. Это был первый год обучения Мэриголд в школе — практически семь лет назад. Перед ним сидели мелкие одиннадцатилетние герои битвы за Хогвартс — и его собственные слизеринцы. Маленький Драко Малфой с презрением и затаённой обидой смотрел на Гарри Поттера, сидевшего рядом с Уизли.          Теперь, зная, что перед ним — иллюзия, Северус мог оценить, что иллюзия была наложена довольно хорошо, отличить сидящую перед ним Мэриголд от настоящего мальчика было никак нельзя.          Но Мэриголд в облике мальчика смотрела вокруг испуганным и удивлённым взглядом огромных зелёных глаз, сидела, ссутулившись, а Уизли рядом поглядывал на неё обеспокоенно и снисходительно.          Северус вспомнил, что именно это его тогда и… наверное, это называется «спровоцировало» — сын такого наглого и самоуверенного Джеймса смотрел на мир так, как будто его сейчас должны были побить. Как будто был здесь кто-то, кто мог его побить.          (Да, мог, и это был он сам.)          Может… может, что-то в нём тогда решило оправдать ожидания Гарри Поттера?          И он знал, знал, что будет дальше.          — О да, — негромко и очень презрительно произнёс он сам в воспоминании, очень внимательно, пронзительно смотря на Мэриголд. — Гарри Поттер. Наша новая знаменитость.          Малфой и его дружки издевательски захихикали — а Мэриголд вся сжалась ещё больше и — он заметил, он заметил — замерла, перестала двигаться и моргать.       Она поняла, что сейчас ей будет плохо.          И — сейчас он вдруг осознал это — до этого Дамблдор смог убедить её, что она попала в волшебную сказку, где всё будет хорошо, если она будет выполнять условия.           Вот-вот он из прошлого эту сказку разрушит.          Он из прошлого познакомился с классом, прочёл наизусть свою традиционную речь.          И вот.          Вот.          Сейчас.          — Поттер! — прошипел он, всем видом показывая, как он относится как этому самому Поттеру. — Что получится, если я смешаю измельчённый корень асфоделя с настойкой полыни?          Это был вопрос за третий курс, специально, чтобы сделать Поттеру ужасно.          Ему хотелось закрыть глаза руками и не смотреть, не смотреть на это.          Но он знал, почему Мэриголд показывала ему это воспоминание, известное им обоим. Она хотела — нет, она не могла хотеть наказать его за это, она же сказала, что больше не ненавидит его… но она точно хотела напомнить ему, за что она его ненавидела.          Он только надеялся, что ему не придётся смотреть все воспоминания о том, как он унижал её, беззащитную и маленькую, испуганную.          — Я не знаю, сэр, — очень, очень тихо произнесла Мэриголд в облике Гарри Поттера, смотря на него из прошлого огромными испуганными глазами.          — Что вы там бормочете, Поттер? — прошипел всё слышавший он из прошлого.         — Я не знаю, сэр, — чуть громче повторила она.          — Пять баллов с Гриффиндора, Поттер, и я спишу больше, если вы сейчас же не встанете и не произнесёте это так громко, что все в классе это услышат!          Мэриголд смертельно побледнела, но, не отрывая взгляда от его лица, поднялась и громко сказала:          — Я не знаю, сэр.          Слизеринцы, всегда и во всём поддерживавшие своего декана, уже смеялись в голос.          — Отличное признание в своей тупости, Поттер, — презрительно сказал он из прошлого. — Очевидно, известность — это ещё не всё. Далеко не всё. Но давайте попробуем ещё раз, Поттер. Если я попрошу вас принести мне безоар, где вы будете его искать?          Это был вопрос за первый курс, но он был с подвохом. На него было два ответа. Какой бы ни дала Мэриголд, он был бы неправильным.          Мэриголд на миг оторвала взгляд от лица его из прошлого, чтобы посмотреть на полки с ингредиентами. Нашла взглядом безоар.          Вернула взгляд прямо в лицо его из прошлого и, не глядя на полку, показала рукой.          — Там, сэр.          Это было сказано громче, потому что Мэриголд считала, что хоть что-то знала.          Он из прошлого скривился в отвращении.          — Очевидно, про желудок козы вы ничего не слышали, Поттер. И, похоже, вам и в голову не пришло почитать учебники, прежде чем приехать в школу, да, Поттер?          Северус с ужасом понимал, что тогда у маленькой Мэриголд не было — скорее всего, не было — возможности почитать учебники, потому что дома у своих родственников она должна была делать всю работу по дому и терпеть избиения ни за что, и у неё просто не было времени.          Но ведь Мэриголд знала, что такое безоар. Значит, она читала — когда-то, ночью, когда успела… Она читала, потому что она хотела и любила учиться, она была старательной и прилежной девочкой — а он из прошлого унизил её перед всем классом, обесценил все её усилия, которых ей требовалось куда больше, чем другим ученикам.          Губы маленькой Мэриголд в облике Гарри Поттера задрожали, но она пока держалась.          — Хорошо, Поттер, — сказал он из прошлого, максимально давя на ребёнка. — В чём разница между волчьей отравой и клобуком монаха?          Это был вопрос за второй курс.          И видно было, что, в отличие от Грейнджер, прочитавшей, похоже, все учебники хорошо если не за пять курсов, Мэриголд этого не знала.          — Не знаю, сэр, — снова тихо сказала она.          Он из прошлого скривился ещё сильнее — да что с ним такое, неужели он тогда не мог делать нормальное лицо? — и очень зло произнёс:          — Вы с первого раза не поняли, Поттер? Впрочем, я не удивлён, что такой кретин, как вы, не способен запомнить простую инструкцию дольше, чем на пять секунд. Итак, давайте попробуем ещё раз. Как надо признаваться в собственной тупости?          — Громко, — чуть громче сказала Мэриголд.          На иллюзии лица Гарри Поттера дрожащие губы и медленно краснеющие испуганные глаза выглядели действительно отвратительно. Это было почти — почти — лицо Джеймса, и видеть на лице Джеймса такое выражение было до омерзения странно.          — Итак, Поттер? — шипяще сказал он из прошлого.       — Я не знаю, сэр, — громче повторила маленькая Мэриголд.          — Сядьте! — рыкнул он из прошлого. — И запомните, Поттер. Из корня асфоделя с настойкой полыни готовят усыпляющее зелье, настолько сильное что его называют напитком живой смерти. Безоар образовывается в желудке козы. Он является универсальным противоядием. А волчья отрава и клобук монаха — это одно и то же растение, оно же — аконит. Поняли? Записывайте, что я сказал.          Мэриголд, записывая, низко-низко наклонила голову. Очевидно, она привыкла прятать лицо за волосами, но волосы у иллюзии были недлинные. Было видно, как она едва сдерживается, чтобы не заплакать.       Очевидно, нервы у девочки были на редкость расшатаны — а Северус из прошлого, во-первых, повёл себя совсем как её родственники, жестоко унизив её ни за что, и, во-вторых, умело показал ей, что даже в этом мире её не ждёт ничего хорошего. И что она — здесь тоже — всё так же хуже всех и одним своим существованием заслуживает унижения.          Он смотрел, как ученики пытаются варить зелье от фурункулов, и Уизли умело запарывает Мэриголд её зелье. От этого Мэриголд, наверное, не расстроилась бы — но она страшно переживала, зная, что он опять унизит её за испорченное зелье. Но она не ругалась на Уизли, она не послала ему ни одного хоть сколько-то гневного взгляда. Она твёрдо знала, что она — хуже всех, что она не имеет права высказывать ему своё недовольство.          Но он ударил не так, как она ожидала.          Лонгботтом каким-то образом умудрился добавить в их с Финниганом зелье иглы дикобраза, растопив котёл.          И он из прошлого спокойно отправил Лонгботтома в больничное крыло — и повернулся к Мэриголд.          — Вы, Поттер, почему не сказали ему, что нельзя добавлять в зелье иглы дикобраза? О, очевидно, вы подумали, что вы будете выглядеть лучше него, если он ошибётся. Из-за вас ещё минус десять баллов с Гриффиндора.          Тут Мэриголд не выдержала и наконец заплакала.          — Ах, вы ещё и порыдать хотите, Поттер? Вы думаете таким образом меня разжалобить? Не удастся! Отработка сегодня в семь, Поттер, и будьте уверены, я научу вас вести себя на уроках зельеварения!          Он уже не помнил, что было на той отработке — помнил только, что он снова её унижал, а она снова рыдала.          Школа постепенно выправила уверенность и самооценку Мэриголд — Дамблдор не зря устраивал ей приключения, в которых она постоянно побеждала, не зря всё время потакал ей. Она даже разошлась с Уизли, пусть и по его вине, а не по своему желанию. Но Мэриголд перестала его бояться и рыдать на его уроках… только когда он стал говорить с ней по ночам и признался ей в любви? Или позже — только тогда, когда она заставила его вести себя с ней нормально, и ей стало нечего бояться?          В любом случае, пять лет он делал всё, чтобы ей было плохо.          Сцена переменилась.          Мэриголд лет пятнадцати сидела в кабинете защиты от тёмных искусств у Долорес Амбридж. Она сидела и писала строчки, а её руку заливала кровь. Северус подошёл поближе и увидел в её руке перо, от которого так и веяло тёмной магией. Строчки, которые она писала, были не чернилами, а её кровью. Она писала строчку за строчкой: «я не должен лгать».          Она сидела, закусив губу, и писала, писала. Спокойно, уверенно, не прячась от боли.          Рана на её руке была уже очень глубокой.          Напротив неё сидела Долорес Амбридж и спокойно, с довольной улыбкой, пила свой кофе со своим чудовищным количеством сливок.          Мэриголд подняла голову. Она была спокойна, не плакала, лишь только кусала губы.          — Профессор, а что это за артефакт? — спросила она, выдавив из себя вежливую улыбку. — Он выглядит очень интересным.          — О! — пискляво воскликнула Амбридж. — Я так рада, что вы оценили, мистер Поттер. Я сама его изобрела!          — Это прекрасное изобретение, профессор. — Мэриголд продолжала вежливо улыбаться. — А для чего он используется, кроме написания строчек?          — О, мистер Поттер, это некоторые интересные ритуалы. Однако вы не отвлекайтесь, пишите, пишите, я знаю, что вы меня не зря заговариваете.          И Мэриголд продолжила спокойно и стойко писать кровавые строчки.          Сцена переменилась.          Мэриголд — всё ещё лет пятнадцати — стояла в незнакомом помещении. Рядом с ней, напротив неё, стояли Гермиона Грейнджер, Невилл Лонгботтом и Луна Лавгуд.          — Мне снился сон, — сказала Мэриголд. — Я заснул прямо на экзамене. Мне снился сон о том, что Волдеморт в Отделе Тайн пытает Сириуса.          Лонгботтом побледнел.          — Он там пытает Сириуса?          — Нет, — почти жёстко сказала Мэриголд. — Это ложь. Там нет Сириуса. Я понял, что это ложь. Волдеморт сидит у себя, где бы он там ни сидел, и его нет в Отделе Тайн.          — У тебя всё-таки начала получаться окклюменция! — обрадовалась Гермиона.          Мэриголд с лицом Гарри Поттера скривилась.          — Наверное, но заслуги Снейпа в этом нет. Это неважно. Я… собрал вас за другим.          Грейнджер нахмурилась.          — Ты хочешь туда пойти, — поняла она.          — Да, — сказала Мэриголд. — Это ловушка, и я хочу туда пойти.          — Зачем? — спросил Лонгботтом.          — Возможно, если я туда приду, туда придёт и Волдеморт. И все увидят, что он пришёл.          — Звучит разумно, — сказала Грейнджер.          — Ты хочешь попросить нас отвлечь всех от твоего отсутствия, — мечтательно решила Лавгуд. — Это ты зря.          — Мы с тобой, — твёрдо заявила Грейнджер.          Мэриголд вздохнула.          — Невилл, а…          — Я тоже с тобой.          — Луна?          — Конечно, я с тобой.          Сцена переменилась.          На этот раз Мэриголд стояла в кабинете Дамблдора. Вместе с самим Дамблдором. Рядом с ними был директорский Омут Памяти.          — Значит, — сказала Мэриголд так, как будто повторяла что-то, — у Волдеморта было шесть крестражей. Дневник и кольцо уничтожены. Остались диадема, чаша, медальон и змея.          — Да, Гарри, всё так. За медальоном мы с тобой скоро отправимся.          — Хорошо, профессор.          И Северус оказался снова в реальности — на своей больничной постели.          По лицу его текли слёзы.          Мэриголд сказала, что он возненавидит её?          Нет.          Теперь он ненавидел себя.