и ложе у нас – зелень

а ты мне, случаем, не напомнишь, как переводится i love you?

в ванной кого-то убили. хонджун носится, хлопая дверцами шкафчиков, и кусает стены голодными локтями. стены пугливо лопаются запëкшимися корочками, булькают брусничными пузырями. – чего вопишь? – отвлёк тебя? – голова хонджуна, казнëнная, тëрном венчаная, катится. – от чего-то важного? – да нет, я арбуз нам резал. вы́метал косточки для тебя. – давай садись скорей, я тут как-то ухитрился оставить чуточку. сонхва послушно – будто бы может не – пробирается к ванне почти наощупь – в его крохотной кафельной комнатке обнажённая искорка, огонëчек Божьего пламени глядится в зеркало и корябает нос. сонхва смотрит, как лиловятся рубцы растяжек на пояснице, чувствует, как они укладываются сеточками сосудов ему за веки, и стягивает футболку тоже. ванна вздрагивает холодом, рассеченным красным брюхом. – я так не достану, – тут же надувается хонджун. сонхва насмешливо хмыкает, чмокает его нос и послушно – будто бы может не – стекает на коврик к его ногам. хонджун обрушивается сверху облаком звëздной пыли. – а это зачем? – в крохотной кафельной комнатке плывёт запах крема с лесными ягодами, и сонхва только сейчас замечает, как, оказывается, сжал мягкие бëдра, как толкается ему в ладони венозная кровь. – чтобы ты не запачкался, – пожимает плечами хонджун. сонхва смотрит на плечи в кровинках, на густую каплищу чуть ниже ключицы, и на шею, превратившуюся в земляничное поле. рядом с ванной с рассеченным красным брюхом. в ванной, где кого-то убили, хонджун мурлыкает что-то себе под нос и шагает влюблёнными пальцами в креме с лесными ягодами по его лбу. хихикает, когда сонхва притискивает его ближе, и легко трётся о голый живот. а у моего возлюбленного есть чувство юмора. волшебник рубинового города на троне. маленький чудотворец. откровение сердечности. кроветворение. дождь. нависает сверху, поднявшись на коленях, окровавив единственную белую прядь. сонхва подставляет лицо под капли, смеётся, облизывает губы. пьëт. хонджун вообще легко пьëтся. легко поëтся и воспевается. сонхва мокрыми дождевыми губами жмётся к чужой ладони. ладонь после магазина косметики – набор акварельных красок. на запястье браслет пластыря с сусуватари. – ну, глядись, – хонджун прячется за зеркалом в форме сердца. на коленях у сонхва всходит или заходит солнце. солнце величиной с арбузную косточку. – что ты хмуришься? не нравится? – нос мне мой не нравится. волосы зачешешь – и остального лица в общем-то и не видно. – о, ну, знаешь, как говорила моя персональная икона doja cat – хонджун жуëт губу, убирая зеркало, и вдруг закидывает руки сонхва на плечи, пролив дыхание ему на нос. – i like noses, i like big noses, because you can kinda like sit on... во сколько заканчивается закат? – люблю, – шёпот хонджуна расплывается по крохотной кафельной комнатке, где кого-то убили, и свивается за самым ухом. – кого? – ну, как кого? – он улыбается, светло и далëко, с жалобной щемящей нежностью. – тебя, конечно.