и ложе у нас – зелень

and i am the idiot with the painted face

in the corner, taking up space

but when he walks in, i am loved,

i am loved

mitski – me and my husband

депрессия – это что-то из греческого?

– я имею в виду, я, конечно, не хочу обесценивать, но ты не похож на человека, у которого депрессия. – но ты же... прямо сейчас... – хонджун хмурится, сворачивая оригами слов, – обесцениваешь... – да нет же, – ючан патетично взмахивает палочками. железо плачет уксусом, слезы прожигают стол. хонджун смотрит переливающуюся лужу бензина величиной с панцирь улитки-катушки и не может вспомнить ту китайскую поговорку. про уксус. про возлюбленных. почему здесь так шумно? в несуразной резной табакерке шумели люди и старые поговорки, пахло перцем и – надо же – табаком. уксус. возлюбленный. воз-любленный. кажется, уксус нужно всë-таки пить. и тогда и тогда любовь окажется неизбываемой, безраздельной и безбрежной. сильнее самого сильного льва, и выше неё будут только хонджун поднимает голову и упирается взглядом в потолок в аистов в облака в бога ещё выше. любовь окажется долгой, жизнь с любовью окажется долгой, а не как надеялся хонджун, но он любит сонхва во всех формах и проявлениях, а сонхва не любит, когда горько и больно, поэтому уксус, если можно, пожалуйста, хонджун выпьет за них двоих. даже если сонхва позволит себя обезглавить, чтобы не было больно ему. хонджун опускает голову и упирается взглядом в ючана. – правда же? – говорит ючан. он улыбается, ючан, специи, красные, – что он только заказал? – расцвели на зубах космеями, будто десны у него кровоточат. хонджун улыбается ему в ответ. – и вот! – ючан снова патетично взмахивает палочками. – ты ведь улыбаешься! ну какая депрессия? хонджун моргает. ну какая-какая? – клиническая. хонджун смотрит переливающуюся лужу бензина величиной с панцирь улитки-катушки и вдруг видит себя. неужели он такой маленький? величиной с панцирь улитки-катушки? меньше рисового зëрнышка? уместился в углубление зуба. зарос космеями. – ой, хëн, ты тоже тут! привет, хëн! сумин покачивается, вибрирует, размахивает их с минджэ сцепленными фенечками руками и звенит. хонджун знает, что сумин любит обниматься. сумин знает, что хëна можно трогать по праздникам, после дождя, когда ветер дует с юга. сумин, высокий, травоголовый, нераскрывшийся цветок хризантемы, решает рассказать всë-всë-всë. про соседского котёнка в белых "носочках", про пару по истории искусства, про мифы древней греции и орфея. сумин выдыхает "эвридика", разволнованный, разбледневшийся, взмокший, и едва ли не плачет. раздражение, новорождённое и внезапное, как гром, тычется хонджуну в руку холодным носом глодает кости, мнящие себя. это ведь его цветок – хризантема, положен по рождению, так почему же тогда – хëн, – минджэ наклоняется к нему, его сцепленная фенечками рука которой сумин размахивает в такой позе неестественно выворачивается, но он не обращает внимания, – всё в порядке? хонджун поправляет шапку и им, конечно улыбается. – да просто настроения нет. устал

**.

      .

      .

просто устал просто нет настроения ну какая депрессия какая какая как диагностированная депрессия клиническая депрессия хонджун роется в шоппере в поисках ключей но находит резинки для волос лейкопластыри с сусуватари рассыпавшиеся жвачки дорожный швейный набор осеннюю хмарь полную бутылку воды и коллагеновое желе в звездопаде бумажного ласкового обожания выпей меня съешь меня депрессию хонджун в шоппере не находит он хлопает себя по карманам проверяет под ковриком от хонджуна пахнет – забытыми поговорками осенней хмарью перцем и табаком он высучивает нитку из рукава и рассыпается хонджун прижимает ладони к лицу чтобы не разошлось по швам его сносная симпатичность всё что у него осталось больше нет ничего ну какая какая депрессия давно уже придумали вакцину больше незачем собирать образцы хонджун думает о россыпях прыщей о полноте и прижимает ладони к лицу чтобы не разошлось по швам от ужаса его сносная симпатичность всё что у него осталось ну какая какая депрессия чеширский кот бродит хонджуну по берцовой кости и говорит называй это как хочешь суть от этого не меняется и расплетается в тишину проглотив целое солнце сумерки больше нет ничего – хонджун а если её и вовсе нет – хонджун ты ел я оставил в холодильнике еду – нет извини – прости прости я буду оставлять на столе в тарелках чтобы только разогреть и скушать или сразу скушать я сделаю что-то нежирное хорошо – как ты думаешь почему он обернулся сонхва пересказывает ему в шею диалоги из animal crossing в оригинале и перебирает его сальные волосы – кто обернулся – орфей – хонджун крошит скулы раздражения новорождённого и внезапного как гром и сбивает спесь изверг меньше рисового зёрнышка – потому что он её любил потому что он уже умирал и уже гнил уже был в клетке и уже был в аду и желание взглянуть на неё было страшнее всех бездн – это стоило того? – хонджун выдыхает и едва ли не плачет – конечно конечно стоило – я – я найду и выпью тот уксус и выше моей любви будет только хонджун поднимает голову и упирается взглядом в потолок и любовь окажется долгая потому что жить вечно ты сможешь конечно сможешь внутри меня – я собираюсь в душ сонхва перебирает его сальные волосы – ты умница я тобой горжусь только воду я настрою сам хорошо хонджун шепчет я быстренько и сонхва перед ним склоняется сумерки больше нет ничего уворачиваясь от зловещей надменной зеркальной рожи – хонджун знает что в ней увидит знает что не узнает что в ней увидит он высучивает нитки в которых застыла кровь вымывает перцетабак из глаз и отплëвывается от осенней хмари волосы кусливые за пальцами тянутся и тянутся и хонджун вдруг понимает почему сонхва перед ним склоняется череп его грязный полный клеток ада и бездн целовать когда хонджун возвращается сонхва уже спит луна круглая и неповоротливая тычется ему в руку холодным носом