и ложе у нас – зелень

поцелуй, в сущности, прелюдия к каннибализму

i'm starvin', darlin', let me put my lips to something

Hozier – eat your young

они вышëптывают одновременно: – щекочешь. – я хочу тебя поцеловать, – говорит сан. – хочу. и задыхается. любовь у него маленькая, кроткая, как небосвод, высверканная звëздами обожания, едва ли умещается в комнате общежития студентов факультета филологии сеульского национального университета – не удержишь и мгновения в остроге горла. уëн как будто бы удивляется. – но как же я... – пальцы сана замирают у тонкокорого ключичного деревца, сломанного напополам обезумевшей грозой. – трону тебя – и оскверню храм. он гроза. дерево плачет солью. уëн всё ещё подрагивает, испачканный, исплаканный, испоцелуенный и немного смятый, как кукла. бумажный жених. на бумажном лице красно горит иероглиф губ. и слезится жалобно-жалобно – сморщенный в плаче новорождённый лисëнок. беззащитно обнажëнные зубы. знамение будущей жажды крови. рот у сана дрожит, беспомощный, сгустком нерастраченных молний, язык кровит желанием прижаться, порезаться о вспыхивающие мурашки. уëн дёргает рукой – и сан нападает тут же, радостный этой невиданной то ли благосклонности, то ли беспечности. опаляет дыханием кончики пальцев, в каждом запечатывая по слогу вместе с поцелуем. не на гляд ный и мучимый ревностью, следит, как заходящее солнце оглаживает уëново лицо. но из-за дали горизонта, через все ловцы, колокольчики, фурины и листья монстеры, солнце едва ли дотягивается прикосновениями, искажая лицо в демоническую маску, кумихо в яви развоплощения. один вызолоченный глаз, зрачок с чёрное кунжутное зëрнышко, ресницы длинны светло-морозными кончиками. лучезарный, пламенноликий халиф летнего бога, усыпанный драгоценностями. голый живот в растаявшем жемчуге. сан любуется на смазанное мастихином плечо ещё мгновение, а потом поднимает ладонь, уводя еë куда-то себе за голову. уëн наливается густотой, темнотой и какой-то хрупкостью – высушенный пионовый бутон. если подумать... губы уëна складываются в очень трогательную маленькую "о". разрезанный, истекающий соком гранат. кольцо бесконечно кружащегося слова люблюблюблюблюблюблюблю – я тебя больше, – улыбается уëн и пытается обнять его щëку пальцами, так и пропавшими в разрыве рта. сан тут же хмурится, выворачивается и наваливается. солнце нырнуло в громаду облаков, побледневшее сумерками. разобиделось. сан его понимает, а потому скупится, не собирается уступить ни на удар сердца. уëн, живой, дышащий, а потому безграничный в своей нежности, глупости, юности, преданности, жадности, милости – в чëм только может быть. дышащий он кроме тогда, когда рот сана, беспомощный, сгустком нерастраченных молний жмётся куда-то внизу его живота. и тогда он безграничнее одного кружащегося слова, складывающего губы в очень трогательную маленькую "о". сан наконец замечает, как горит исцарапанная спина, и как-то совершенно неловко улыбается, замечая, как его ямочки привычно превращают уëна в мягкий восточный ветер. вот бы подольше остались. если задуматься... это он-то. единственный без вбитых в уши серёжек. требовавший, чтобы гладили в шесть рук его исслезенную голову во время сеанса тату. это он. возблагодарит богов, если спина будет пылать подольше. думает – хорошо, что не грудь. кожа здесь почему-то нежнее, кости – мягче, сердце – ближе. он бы не унял и не удержал. сан клонится совсем близко, и дыхание обнимает его губы. скулит: – хочу поцеловать. изо рта рвëтся пригвождëнное языком к зубам "хочу сожрать". если задуматься семантически процессы захвата, охоты, ловли близки акту поглощения. акт питья и поглощения через губы является затягиванием, захватом мира внутрь с целью его «переваривания».* ему стыдно. ему н у ж н о едва ли танталу был ведом такой голод. – поцелуй. уëн улыбается. выгибается так, как может только мягкий восточный ветер. раскидывает руки, кости плечей и локтей выступают, стремятся вверх, взлететь, вознести хозяина. разводит ноги, и сан проваливается в межбедренную нежность. и смот-рит. ждёт. у уëна дёргается подбородок – и сан нападает тут же, радостный этой невиданной то ли благосклонности, то ли беспечности. воистину восхитительная трапеза.