и ложе у нас – зелень

надпись на клинке: "зло, демон, уничтожай, убивай, убивай, убивай, убивай, убивай, убивай, убивай, убивай, убивай"*

бедные люди

отсеченная серпом месяца катилась небья голова. небо шарило, безглазое, по земле, проваливалось пальцами погибшим в голубые, гранатовые, перламутровые раскрытые рты. деревня бросалась небу под ноги, подвывала неживым давленым брюхом. тлела как уголёк. – да здесь же ребёнок! дерево застонало, окапало плечи кровинками искр, над ребёнком склонился кто-то. и ему – кому-то – иероглиф на спине изрезáл глаза. – охотник? ты охотник? на демонов? как же так, ты ведь совсем кроха. ребёнок дёрнулся, сжал зубы и заплакал, но руки – руки теплели и длились. землю грыз десяток карминовых месяцев, маленьких красных серпов. – охотник, вот диво-то... видно, первое твоё задание, да? да ты в рубашке родился... везучий какой, настоящее чудо! мальчик дышал горевшей ночью и огнём и плакал, кто-то клал ему на спину узкую ладонь. – какая диковинная ткань. говорят, она у вас особенная, а? не горите, не тонете, и такая прочная, что ни когти, ни клыки вам не страшны. в такой-то ноги срастутся, срастутся... – вы же... вы же врач... – вра-ач, вра-а-атч, – разулыбался кто-то. заколол вороньи клики в чернь волос яшмовой шпилькой. – я врач, да. небо выло далеко от тела, громом били о землю его деревьи руки. гроб. грабь. – а скажи-ка, мальчик, – улыбался кто-то, – а какое у охотников на демонов жалование? земля лежала в ржавчине. а руки в земле – проваливались пальцами в голубые, гранатовые, перламутровые цветы. – прекрати. яркий меловой круг лица. – прекрати трогать мой ханбок. ты мараешь ткань. захрустело. закричало детским маленьким голосом. – какой гадкий звук. это ты так дышишь? видал я вашего брата, вы дыханием кишки держите в рассеченном брюхе. так что? хочешь пыхтением ноги освободить? или руку собрать? – бить... бить... убить... всё равно люби... – что ты сказал? "я тебя очень люблю" – я тебе голову отрублю! меч схватили полдесятка карминовых месяцев, маленьких красных серпов. схватили, вывернули руку, распахнулись и не дотянулись. лепестки зарделись от близкого дыхания меча. и чего он так страшится за свой ханбок? купит новый. дюжину, сотню, тысячу. у него есть деньги. а на что демону деньги? развешен сахар одежд – лента чёток, нефритовые привески. ряд надгробий. и ежели он захочет – император пойдёт на подкуп, чтобы быть у него слугой. а задарма он и с места не сдвинется. – как ты только мог! притвориться лекарем, помощником людям! пользуешься тем, что им больно и страшно, они ведь верят тебе, надеются, что ты их спасёшь, что поможешь, а ты- – а я стольких спас, что охотникам за мной вовек не угнаться. а раз спас человека – значит я его жизни властитель и государь. выходил одного – и он, его дети и внуки живы лишь благодаря мне. и сколько, по-твоему, лет я на это избыл? я сожру ещё хоть сотню, хоть две – всё людское племя мне по гроб жизни обязано. я – ваш спаситель, ваше воскресение и жизнь. так что сделай милость, так и лежи в земле. ты бедняк, взять с тебя нечего и жить тебе незачем. он раскинул руки – притоки кровавых рек – ухмыльнулся по-волчьи небу в голую шею. видишь, будда, я стою здесь – правлю золотом и серебром. были они двое – лежали, стояли – слушали, как дома ломаются пополам. – люди пухнут от голода, ты знал? вся деревня не смогла собрать денег на врача, стоило ли подниматься в такую глушь. одни кости, кровь разбавленная – глодать противно. я нищих не ем. а они плодятся сами, и плодят заразу, чёрные с головы до ног, вонючие и вшивые. никогда не купят себе красивого платья, не разогнут спину, будут есть, что нашли в грязи, и на всю деревню богатств – старухина заколка. ну зачем, скажи мне, бедным людям вообще жить? чего? до сих пор не помер, а? и когда богачи гнут спину пред ним в благодарствие – его душит тёмный, злорадный хо- небья голова – пропахшая персиковой водкой, с простым лицом – удивлённо на него глянула, захихикала. как же он эту девчонку не почуял? он завращал глазами, вгрызся в маленькую спину. отпихнула его тело, чтобы достать личинку охотника с давленными рукой и ногами. обернулась пустые гнезда глаз на ветках ресниц. конечно, не почуял! будто и не человек, а растение. чтоб её. чтоб её! голова размером с искорку, мяса ни на зуб, руки-стебли, как только меч подняла! его волосы отцветали сливовыми бутонами, потяжелевшие, пропитавшиеся сгоревшей ночью и огнём. тело бухнулось на колени, согнуло спину и зашарило по земле. – ну хватит тебе, ëн-а. небья голова лизнула ему ухо и зажевала. на него посыпались мелкие липколапчатые вши звёзд. сколько ни вертелся – всё одно всё тьма. это ещё кто? они двое – стояли, лежали – слушали, как тьма ломается пополам. – я тебя жду-жду, а тебя всё нет. не рожа, а чернозём. а рябой, перемазанный какой, словно в рис роняли. стоял, весёлый, оглядел его, присвистнул: – ну какая же ты образина. это про него-то? от вот этого, в рубище? человечек хлопнул глазами и покатился со смеху: – на свои-то тряпки посмотри, бестолочь! смуглые, почти чёрные руки, на изнанке ладоней и под ногтями – страх и немного от большого голода пусто. ветхий верхний халат на тощей груди – выстуженный, тканый из пыли. тело бухнулось на колени, он уткнулся в них лицом – и заплакал. сан смеялся и озорно – расплетал его рога в жёсткие нечистые волосы. и он поднял голову и обмер – там, проснувшийся солнцем, ему улыбнулся будда зрячий, красивый, как дух высохшего миндального деревца, и такой же погибший. и пролил слезы ему на макушку. – я тебя жду-жду, а тебя всё нет. уëн поднёс его к губам и горько и смиренно улыбнулся: – мне с тобой нельзя. насекомое зрачка в янтаре печали. беззащитные пальцы, прожилочки век. заспанные ключицы. нежность, надёжней которой никто ничего не умеет, баюкает изверга. – зато мне с тобой можно. и уëн под его взглядом – в нём нефритовые привески, сахар, янтарь и мëд, – страшно рыдал, пихался и толкал его в грудь, и цеплялся за плечи как сумасшедший. – сан-а, сан-а! так ведь я же... я же... это я тебя... я тебя очень люблю