и ложе у нас – зелень

you go down just like holy mary

привет, язык, добро пожаловать в мой рот

– сан-а. – м? – сан-а, мне так неудобно. – и что? – я так отмыть тебя не смогу. – ну и что? я не против. я даже за. сан улыбается в сборник собственных сонетов – рёбра, их переплёт, и граница страницы – прибой ключицы. изящный, безмятежный такой прибой. он царапает губами новую строчку – сердце, тяжеловесное, пристальное, набивается ему в рот, как, бывает, волосы – во время поцелуев в позвонок-атлант. персефона прочтёт его стихи и, исслезенная, распустит всю мёртвую рать. ладони суются ему в волосы, сан млеет и идëт ко дну ярëмной ямки вниз головой. рассекает лоб о георгиновый подбородок, подставляет щеки под желваки, подражая большим кошкам в попытках выторговать ещë мгновение ласки. ну ещё немного, ну пожалуйста, господи. уëн тепло фыркает, кладёт пальцы ему на веки: – похож на того демона из "клинка". который – помнишь? – в вазе, у него были рты вместо глаз. – гëкко, – сан тянется за пальцами и кривит губы. – ему даже не дали грустную предысторию, ему вообще никакой предыстории не дали. – грустных предысторий там предостаточно. пусть хоть кто-то будет просто говнюком. сан-а. – ну что? – недовольно бормочет он, рот едва ли отрывается от кожи. ладонь в волосах становится почти жестока, волосы дëргает больно и зло. не хочу я на тебя гля деть господи от горячей воды, от влажности волосы уëна вьются по шее блестящими кольцами – черноголовый агнец. мокрые ресницы слиплись маленькими жалами, росчерки нижних век – озарëнный горизонт, нежность алых маков, но это, конечно, не от жара, а оттого сколько бы уëн ни выделывался, сколько бы ни усмехался властолюбиво, принимаясь повелевать одним движением плеча, – стонать он не умеет. все его стоны, хрипы и хныканья – всё сливается в непроглядный тихий молебный плач. а потом, вырыдав его, сана, имя, как заклинание, как проклятие, уëн пробует свет первым исплаканным вздохом – и сан гибнет, закатывая глаза, на такие дождинки рассеченный, что вплавиться уëну под кожу легче лëгкого. высверки серёжек среди темноты волос – это он купил. это его подарки. богу бы страшиться – человек сочиняет звëзды величей его. растущая луна рта в малиновой дымке заката – дрожит, расплывается как сновидение. надо же, избыть rouge dior на такое. да родители (сонхва-хëн и хонджун-хëн в смысле) им головы снесут с плеч. подглазная розовость, святость в слезных железах. сану это всё беречь в храме сердца – драгоценное, как иконостас. уëн поднимается, сан попадает под него как под холодный октябрьский ливень – голова тяжелеет, тянется склониться. он хмурится, дёргает обратно на себя, успевая мазнуть губами где-то внизу живота, прежде чем он уходит под воду красным, красным, красным. куда идëшь, господи? сан оглаживает бëдра – необъятное небо, прядущее туманности его поцелуев, – пальцами бережёт подколенную нежность. – совсем сдурел коленями в ванну упираться. уëн хлопает мокрыми жалами ресниц, смотрит вниз как будто бы удивлённо, улыбается: – можно подумать, с тобой это так непривычно. уголок рта рвётся, пронзëнный языком, острым и красным, как чилийский перец. смеётся: – серьёзно? вот серьёзно? из-за этого? сан сжимает сильную талию, дуется и – страх представить – краснеет. передразнивает: – можно подумать, с тобой это так непривычно. кожа под водой странная – грубые пальцы длятся по неземному – солнечные бёдра, круглолунные колени, щиколотки жаркого ветра на венере. эти щиколотки, уложенные на плечи, облучают ему щëки. уëн оглаживает взглядом, испоцелуенными ладонями сану лицо. сан в поцелуях весь, целиком. не лицо, не мостики ключиц, не города плечей – земляничные заросли, бесконечные тюльпановые поля. спелые гранаты. уëн разбивает ему нос губами. поцелуи запекаются кровавыми сгустками. сан притягивает его ближе, снова зарываясь лицом, не даваясь – будто бы он позволит кому снять с него, сумасшедшего, блаженного, откровение. будто бы он позволит такое пеклое адище вытаить. на него сердится бог. бог его посылает к чёрту. – я тебя придушу. сан вылезает из окопа, обнажая в надежде рот: – бëдрами?