и ложе у нас – зелень

      недолго это тело будет жить на земле

Дхаммапада (III-42)

ещё сказала: "не смейте обо мне тут скорбеть"

      свет над ними оттаивал, приподнявшись в зелёной, изумрудной траве, красивый и невыносимо ясный. а капли срывались к ним, согревали уши. разбиваясь о головы,       выкалывали глаза.       двери вдруг захлопали, едва не выронились, будто всë подземное царство разваливалось от ужаса. а ему, царю его, – богу в боге, первородному и злому – усмирять их и сдерживать, чтобы спальное, тëплое тихо не смешалось с гробоутробным миром.       в слепоте покоев пристально, наглухо чахло злато.       царь вздохнул – сладость сгнила зубную рать – заорал:       – прочь!       цветы подняли на него головы, оскалились. пальцы вдавились в прелестную гниль, сжали зелëные первоцветные горлышки.       – прочь! прочь! – и взмолился: – да уйми ты их!       нашëл руку. вытряхнул набухшие семена из-под беззащитных, мягких ногтей. разыскал за голым животом робкие почки. зажал бескровными зубами плечо.       уëн под ним полудышал и нравился. страшно. из кудрей тёплой земли наступала цветочномясая золотая орда.       заспанные губы, вечноцветущие ресницы, древние стихи корней в складках век. на ключицы нанизались самые красивые фиалки – одна другой чудовищней, –       яркие, как кровохарканье.       древоточцы шелестели по краям ушей.              царь прижался губами к виску в волдырях цветов, возложил себя уëну на сердце – как всю свою нежность на жертвенник. бутоны раскрывались, восхитительные, тут же гибли без солнца, растëкшиеся в слюни. шевелились, приподнимаемые набухшими почками.       а при сердце уже запеклось корой тонколëгкое деревце. уëн смеялся от щекотки, выцарапывая из глаза целое тюльпановое поле.       он дышал, а царь целовал. брови, железо в его крови, рот расцветшего, напоëнного луга, сердце, такое сладкое, что размокали зубные корни.       сердце шептало, ходило на цыпочках – так, что всюду так хорошо звучали его тихие, смешливые вдохи.       жаром адища обуглило щëки, рот искровило, как разрезанный       гранат       люблюблюблюблюблюблюблюблю       – сан-а.       на щеки легли молчаливые ладони. dogs days are over. так обыкновенно.       горько так.       в душе выросли гробы. злость, многие злости, ощерились, огненноглазые, забурлили до самого горла.       царь вздохнул. к мокрым глазам льнули водолюбивые крокусы.       – уходи.       видишь – задыхаюсь? пропасти уже во ржи. ничего не будет.       заорал:       – проваливай! – толкнул в плечи, а сам – свернулся и заплакал, травы сомкнулись над головой, он в них беззащитный, царь-жеребëнок. – убирайся!       уëн ему улыбался, тусклый, как звезда. наземный, из прожилочек, сердцецвет.       сан целует тело, лепестки и стебли. откуда такая любовь ему?       до чего же уëн милый. родной, как собственное отражение, и такой же несчастный. печальный сын земли.       он вцепился ему в перистый лист-хребет, закинул слабые руки себе на плечи, прижимая к себе пристально, наглухо,       и понёс по падали.       в волосах пальцы слиплись в один бутон. покойники, бедные, несчастные, горестно завздыхали над ним, самым безутешным царëм, нëсшим самую свою лучезарную из всего здесь множества душ.       уëн вывертелся гладить три мокрых псовых носа. какой же он... просто       несносен.       – я вернусь, я вернусь, я вернусь, – уëн тараторил, стебли вились по кромке губ. целовать нечем. зубы осыпались подснежниками. – как всегда.       как горько.       – я знаю, я знаю, я знаю, – сан укачивал его, маленького князя, в колыбели пяти горюющих рек. спина корчилась под солнечным светом, золотолапом, обезумевшем без возлюбленного дитя. вырыскало, тварь безглазая. – вот, вот, возьми, милый, ненаглядный...       обернул его пальцы вокруг граната, спелого, красного – руки охватил пожар. наклонился обуглить рот – запредельно, во всеуслышание.       всепрощение.       хорошо, когда зёрна такие маленькие. всю любовь его он бы ни за что не       из его рук уëна выдернуло в нежнокорое утро весеннего дня. на щеки легли солнечные ладони. земля подбежала, счастливая, живая, обнюхала живот носом рябинок. уëн шагнул в зимние яблоки и талый снег, улыбаясь, красивый и невыносимо ясный, так, что все созвездия, бесхребетные, кутëнками пищали у него в ногах.       корона высветлела от вызолоченной уже макушки. из своей агониевой ямы, братской, троянской, он едва успел дотянуться до кудрей тёплой земли.       мягких, жимолостных.       уëн завесенился, счастливый сын земли, побежал, живой, красивый.       путь ему изостлали зимние яблоки, снежные ягоды и свежевырезанный, невыносимый вопль.