и ложе у нас – зелень

you are prettier than a forsythia flower.

сан, к уëну

и горизонт возбуждëнно порозовел

воздуха было на полглотка. сан закашливается с кровати, разевая розовый размокший рот, ужасом и морской водой. еë километрами. килотоннами. сердце давится и грохочет, их, наверное, в нём все восемь – и все искошенные, исплаканные, обрубки судорог. из-под век волочатся синева и слëзы, нëбо жжёт вспененная слюна. страшно как. страшно. сан трëт глаза, обдирая с себя кошмар, – горькая губная сердечность, пуганые ресницы. пот, окровавив спину, шевелится в простынях плавником. страх жуёт его, не глотая, и садится рядом, невыносимый, будто бы провал света, вырывшийся при сердце, перед лицом, – чёрная метка, а не волосы уëна. уëна, господи. сан еле слышно всхлипывает и прижимает его к себе, как собака – перебитую лапу, – и слушает, слушает лежит и слушает, как дышит уëн. утонувшая его драгоценность. у них смешиваются волосы. делаются одними слюна и пот. – уëн-а, – сердце хлынуло, потекло по рëбрам. сан, выкутав уëна в себя, дрожит рукой по его груди, она длится до горла будто трахея. на пальцы у рта льëтся сонная ежевика. локоть над животом, костяная башня. – у нас даже лёгкие общие, ты знал? слова вдавливаются в губы как ранки, стотонные под водой. а язык? почему у него такой тяжёлый язык, если так легко ворочать им понизу живота? там, во сне, вода заливала ноздри и рот, воздуха было на полглотка и был уëн. и сан за мгновение разучился дышать. и рядом с ним, отдавшим последнего дыхания кроху, византийская империя, золотая от земноморья до песков персии, сгинула, нищая. какой же уëн дивный в загустевшем свете, черничном и грозовом. дымный руками-ногами, разлитый, как эрот, от востока до запада, словно его снимал линч. синий кобальт для ночной прохлады плеча. цвет чёрного моря для того, как сходят с уха волны волос. васильковый для кусливых веснушек-бликов. а ты спишь и не знаешь, что мы в морском льне и жилых ракушках. свет вокруг сизый, будто бы газовый, дымка ширится от окна, как невод, густая и мягкосердечная. редкие машины гудят и кашляют как недовольные прокуренные старики. что им делать здесь, на дне океана? на полу, у кровати, лежат комком мокрые уëновы джинсы. – уëн-а, – ходят под влюблённым горлом проглоченные приливы. детка, детка, у тебя даже имя вынимается из губ, как поцелуй. сан лежит и слушает – над собой морской взволнованный смех. уëн в руках ворочается – и дышит, господи! – растревоженный дух реки, тёплый и румяный со сна, как заря. – задушишь же... он вытягивает руку осмотреться – в спальном тихе сумерки, светлые, бродят, ложатся пятнами, мирные озерца, – а уëн глядит, гладит его пальцами, будто слепой, дëргает за совсем короткие пряди затылка, и сан сан закатывает глаза, чтобы не заплакать, принимается вновь задыхаться от нежности. синева запястья плещет по солёной влаге. уëн, конечно, тут же просыпается, поворачивается любимым – смуглым, нагим и звонким. и вплавляется, упëршись у шеи локтями, в грудь, чистый человеческий опал. приоткрытый глаз – плеск серебра на синем, жемчуг и бирюза. яркий рот, и сухая слюна в уголках – крошево потопленных кораблей. ресницы так черны, что кажутся мокрыми. зубы блестят как его серьги. лицо-хищник в голубых бликах. боже, да он и головы бы снимал чарующе. – ревëшь? уëн улыбается. всё в него влюблено. все его пересмешничьи ухмылки, хихиканья остренькие, – они были, конечно, и ещё миллион на подходе – море лижет и принимает – как землянику согретое молоко, – и выносит даром богу на пляж. бог смеётся над ними и пускает им маленьких ручных морят. – ну что ты? – уëн трётся носом о его нос – он в тёплой реке, в добром здравии, в спокойствии, в благости, в его руках. – что ты? жаркий, как июльский полдень и страда. золотоликий, черноголовый разбойник с языком-саблей. горячий и дышит, первый в любви, в нежности. захлебнëшься. боже, боже мой, и царь соломон во славе своей не носил ничего прекраснее. – не волнуйся, darling, мы с тобою бессмертны. спи, – уëн чмокает его в подглазную алость с грохотом прибоя. под его голые лопатки зарываются скатики, – а я буду тебя защищать. сан смеётся – ну конечно, детка, милый речной котёнок, – пальцы капают в поясничные ямочки. в яркий вздор солëной кожи. сан берёт его руку и ласку берёт – и растит, вцеловывая в заусенцы, которые ветер грызëт быстрее уëна. – мы прямо как выдры, – у уëна зубы блестят как его серьги, звуки в них сонные, тусклые, как счастливое запылëнное серебро. море перебегает с одного плеча на другое и, мурлыча, укладывается у ног.