Гостинец от зайчика

      — У меня один день. — рассеяно пробормотал я одними губами.       Один день чтобы что? Найти кандидата на роль сакральной жертвы и тем самым выкупить свою жизнь, жизнь Оли и родителей? Под этот страшный залог меня и отпустили с сестрой из тайги.       Тут же вспомнился тот неприятный, прокуренный голос, который в последние дни проживания в старой городской квартире так часто приходилось слышать по телефону. Некто нетерпеливо просил позвать папу к трубке, после чего отец очень долго и напряженно беседовал с незнакомцем. Я тайком подслушивал их разговоры, толком не понимая, о чем идет речь, но чувствуя, что дело серьезное и касается всей семьи. Среди множества незнакомых слов из скучного мира документов, договоров и денег — мира взрослых — частенько проскакивало и это не требующее разъяснений понятие: залог.       Смесь страха, чувства вины, растерянности и загнанности сковывали мой рассудок. Наверное, нечто подобное испытывал и наш непоколебимый отец. Вот только от его решения не зависели жизни жены и детей. Или зависели? От этой мысли стало еще больше не по себе. Вот бы спросить у него совета. Но ему сейчас не до нас, да и рассказывать историю о монстрах из тайги откровенно глупо. Папа отреагирует так же, как и на Олин страх перед совой. А скорее всего, еще хуже, ведь я уже давно не маленький мальчик.       Однако я остро нуждался в чьей-нибудь поддержке. В нашем Богом забытом поселке нет ни одного человека, кому можно было излить душу, не опасаясь насмешек. Пустота комнаты действовала угнетающе. Нужно предпринять хоть что-то, пока зревшее в груди отчаяние окончательно не лишило меня воли.       Медленно, словно боясь развалиться на части, я поплелся в коридор. Дом казался необычайно тихим. Даже доски под ногами будто разучились поскрипывать при каждом шаге. Из кухни не доносилось привычного бряцанья посуды, шума воды или запаха кофе. Атмосфера апатии заполняла жилище.       Первым делом я направился к комнате сестренки. Дверь оказалась приоткрыта, а изнутри раздавалось едва слышное покашливание. Несмотря на вновь овладевшую мной нерешительность я не задумываясь зашел к малышке без стука. Беспокойство о ней всегда пересиливало любые сомнения.       Девочка лежала в своей кроватке, укутанная до подбородка в толстенное одеяло. На ее лбу лежала смоченная тряпочка. По запаху в комнате я сразу понял, что это был спирт. Оля тихонько посапывала, прижимаясь к любимому плюшевому медвежонку. Его уложили рядом с девочкой, совсем как настоящее живое существо, требующее не меньшей заботы. Мама сидела у кровати на потертой бабушкиной табуретке. На коленях у нее стояла миска с дымящимся бульоном, который она постоянно помешивала. Картина была хорошо знакома — когда мне приходилось болеть, мать точно так же почти не покидала моей комнаты, кормила с ложечки и заставляла терпеть на коже вонючие спиртовые компрессы.       После событий последней ночи Олину простуду можно считать счастливым исходом. Поболеет недельку и снова станет весело носиться по дому как ни в чем не бывало. Однако только я один знал, какая участь могла постичь нас в голодной чащобе. Родителям не объяснить.       Я переминался с ноги на ногу у порога, пытаясь придумать, как привлечь внимание матери. Она не отрывала взгляда от миски и не замечала провинившегося сына. Или не хотела замечать.       — Как Оля? — наконец пролепетал я.       Мама не посмотрела в мою сторону. Показалось, что она просто не расслышала жалкого писка, но спустя несколько мгновений произнесла своим наиболее холодным тоном:       — Пошел вон.       Слова, как острие ножа, вонзились глубоко в сердце. Никому я здесь не нужен. Разве что сестренке. Но малышка слегла с температурой и не проявляла свойственного ей интереса к жизни. Судя по спокойному личику, она хотя бы на время скрылась от жестокой реальности в наивных детских сновидениях. Я же не имел и такой возможности. Кошмары преследовали меня везде: дома, в школе, на проселочной дороге, в древней тайге и даже во снах.       Мысли путались, хаотично объединялись в наборы бессвязных оправданий. Я постоял еще немного, выдумывая какое-то подобие извинений, но в итоге незаметно ретировался в коридор, прикрыв за собой дверь. Как я устал. Недавний сон не смог восстановить перегруженную нервную систему и окончательно выбил меня из колеи.       «Один день, один…» — слова незатухающим эхом звучали внутри черепной коробки пока я брел на первый этаж, собирая плечами каждый косяк.       В коридоре взгляд зацепился за циферблат настенных часов. В школу идти уже поздно, да и зачем теперь туда идти вообще? Но оставаться в доме было невозможно. Меня охватило стойкое ощущение, что если я остановлюсь, хоть ненадолго перестану переставлять ноги, то в ту же секунду развалюсь на куски. Упорные, пускай и бессмысленные действия удерживали тело и сознание от коллапса. Как заводная игрушка со слабой пружиной, я должен продолжать двигаться, чтобы не застыть навсегда.       Шнурки с трудом удалось завязать негнущимися пальцами. Куртка и варежки еще не просохли как следует после вчерашнего и натягивать их пришлось долго. Шапку я искал на протяжении пяти минут по всему коридору, пока не обнаружил, что топчусь по ней грязными ботинками. «Да что со мной такое?» Кое-как одевшись, я собрался было выйти на улицу, но вдруг заметил у порога пачку таблеток.       — Ну эту гадость. И так голова идет кругом. — проворчал я из вредности, вспомнив как мама швырнула лекарство мне в лицо, и решительно шагнул в морозный день.       Небо затянулось тяжелыми тучами из которых нескончаемыми потоками сыпались снежинки. Впервые после многодневного штиля ветер ощутимо давил в грудь, словно пытался загнать меня обратно в нашу хлипкую хибару. Голые ветви деревьев раскачивались, со скрипом терлись друг о друга, как люди иногда потирают руки перед скорым ужином.       Я медленно плелся по тропинке меж вековых стволов в сторону поселка. Путь не пришлось выбирать. Мозг на автопилоте направил меня по обычному маршруту к школе. Зрение почти сразу привыкло к пересекающей стеклышко очков трещине и я не испытывал никаких неудобств. Либо же мне было просто безразлично. Плечи оттягивало что-то тяжелое и повертевшись на ходу, обнаружил, что зачем-то захватил портфель. Захотелось его тут же выбросить прямо в сугроб, чтобы не таскать на себе бесполезного хлама. Но было лень даже тянуться до лямки.       Впереди показался мост. Очутившись на бревенчатой переправе я наконец остановился.       «И куда я иду?» — на этот простейший вопрос не существовало ответа.       В нескольких метрах под ногами раздавалось журчание незамерзающего ручейка. Звук текущей воды подействовал умиротворяюще. Не хотелось покидать этого места. Я подошел к краю моста и, опершись на грубые деревянные перила, склонился над темной гладью воды. Усталое, безжизненное лицо взглянуло в ответ, в котором я не сразу узнал самого себя.       Интересно, насколько там глубоко? Вряд ли глубже, чем по пояс. От поверхности исходила полупрозрачная дымка. Вода обманчиво казалась теплой, как геотермальный источник. Однако здравый смысл подсказывал, что она гораздо холоднее и снега, и ледяного ветра. Свалившийся туда человек не продержится дольше нескольких минут. Стоит совсем немного помучиться, а затем мышцы расслабятся, тяжелые мысли уйдут. Никто никогда больше не побеспокоит. И так хорошо остаться здесь — в тишине, на свежем воздухе. Навсегда.       Я не заметил, как встал подошвой на нижнюю балку заборчика, от чего старые доски жалобно застонали. Так просто: еще один шажок и можно отпустить перила. Гравитация все сделает сама. Речка примет меня как родного, утешит и подарит долгожданную безмятежность. Еще чуть-чуть и…       — Тоха! — резкий выкрик подействовал отрезвляюще.       Я будто вышел из транса и со смущенным видом слез с расшатанных перил, удивляясь как они не развалились. С противоположной стороны моста быстрым шагом двигался мой проблемный товарищ. Руки его были убраны в карманы, в подпрыгивающей походке считывалась нервозность, взгляд метался по сторонам. Он выглядел до смерти перепуганным.       — Ух… На кой ты туда полез? — переводя дыхание, спросил Ромка, остановившись за пару шагов.       — Да так. Показалось что-то. — растерянно ответил я и махнул рукой в направлении речушки.       Одноклассник недоверчиво смотрел то на меня, то на перила моста, словно подозревал в чем-то. Но вскоре черты его лица смягчились и он заговорил:       — Я уж думал ты… Что и тебя тоже… — от волнения он никак не мог закончить фразу, — Полинка то до вас не дозвонилась. А ты, зараза, вон где ошиваешься! — Ромка попытался придать шутливости последней фразе, однако голос его подвел.       — Что? О чем ты? — мозг никак не мог отыскать смысла в словах друга.       От моего безэмоционального тона у приятеля округлились глаза.       — То есть, как? Ты не в курсе? Бяша, мать его, пропал! Вчера после школы кроме нас с тобой никто его больше не видел.       Я удивился, как легко воспринял очередную страшную новость. Ни один мускул на лице не дрогнул. Было ли это следствием полного эмоционального истощения или же закравшегося в душу безразличия я и сам не знал. Или не хотел знать. Вспомнился тошнотворный привкус сырого мяса, которое Алиса так подло запихнула мне в глотку. Оно было свежим, в отличие от «угощения» на полу гаража. Нет, лучше об этом вовсе не думать.       — Блин, Тоха, с тобой то все в порядке? Выглядишь… — Ромка покатал мысль на языке, присматриваясь к моим разбитым очкам, — Потрепанно как-то.       «Знал бы ты, что вчера происходило в лесу. Тогда бы и не задавал глупых вопросов.» — злобно подумал я.       Но в слух произнес только:       — Со мной все в порядке. Просто не спится в последнее время.       Подрагивающий голос друга вызывал сильное внутреннее раздражение. Он ничего не знает о лесе и его обитателях. Он пытается строить из себя героя, кем никак не являлся. И если бы не моя здравая идея вчера пойти в милицию, то гнил бы он сейчас среди останков других детей, разорванный на мелкие кусочки. Разумом завладело чувство превосходства, какого-то тайного знания, доступного лишь мне одному. Знания об истинной природе происходящего, что лежало на душе тяжким грузом. Я не мог от него избавиться или разделить ношу с кем-нибудь другим. Его предстояло пронести в одиночестве, до конца моей недолгой жизни, до последнего рокового решения.       Неожиданно я заметил, что нахожу какую-то жуткую, величественную красоту в этом безвыходном положении. Словно сам факт обреченности являлся чем-то выдающимся. Когда мне было столько же, сколько и Оле я часто воображал себя бесстрашным космическим рейнджером, затерявшимся в дальнем космосе, или ответственным капитаном терпевшего крушение судна, который не пытался спастись с остальным экипажем и шел ко дну вместе с кораблем. Как и тогда ощущение неминуемой гибели парадоксальным образом вызывало сейчас что-то вроде эйфории. Из-за внезапно возникшего в голове героического образа на губах выросла ухмылка. Впервые за сегодня.       Но не успел я обрадоваться капельке хорошего настроения, как вспомнил, что мой «героизм» нужен только для одного: найти жертву для голодных тварей. Улыбка стерлась так же быстро, как и появилась.       Очевидно, Ромка принял смешок на свой счет и тоже постарался изобразить некое подобие радости на лице.       — М-да, хрен тут поспишь с такими делами. — спустя продолжительное молчание удовлетворенно пробормотал приятель, — А идешь куда?       — В школу. — сказал я самое дурацкое, что вообще мог сказать.       Тут одноклассник прыснул от смеха уже по-настоящему:       — Ха-ха-ха! Ты, че, серьезно? Не, ну по твоему виду сразу можно сказать — ботан, но чтоб настолько! Занятия отменили, школу закрыли. Те разве училка на дом не звонила предупредить? У нас теперь особое положение! — Ромка шутливо поднял палец вверх, пародируя манеры лейтенанта Тихонова, — Введен комендантский час. Для нас, школоты, он вообще действует круглосуточно.       Я никак не мог понять, почему мать не брала трубку. Неужели так сильно увлеклась заботой об Оле, что не смогла подойти к телефону? Да и я не слышал противной трели звонка, а сон мой нельзя назвать крепким.       — Что ты тогда тут делаешь, раз всем запретили выходить из дома? — спросил я приятеля.       Ромка горделиво задрал нос:       — Чтоб мной менты помыкали, как им вздумается? Да никогда в жизни! — и добавил более серьезным тоном, — Говорил же вчера — мы команда. Никому не позволю причинить вред тебе или Полинке. Для того и перся сюда к черту на кулички.       Исчезнувшего друга хулиган почему-то не упомянул. Я мученически изогнул бровь и добавил еще одно имя:       — А как же Бяша?       — Черт… — вновь начал ругаться Ромка, когда я напомнил о потерях в команде Вольтрона, — Бяшу мы с тобой прощелкали, ничего не скажешь. Говорил я тебе, нужно было еще вчера в этот сраный гараж нагрянуть. Лейтенант твой ничего полезного не делал и делать не собирается. Расхаживает всюду с папочкой, весь из себя такой важный, да нотации читает. Тьфу, аж смотреть противно! А мы должны сидеть и ждать, пока по поселку будут расклеивать все новые и новые объявления. — товарищ подошел вплотную и положил руку мне на плечо, — Рассчитывать можно только на свои силы. Есть шанс, что Бяша еще жив. Пока мы тут с тобой трем, какой-то ублюдок наверняка издевается над ним в том гадюшнике. Я возвращаюсь туда. Ты как, со мной?       В ладони парня чувствовалась легкая дрожь. Наш бравый «защитник» боялся идти к гаражу в одиночку. И винить его в трусости не хотелось. У любого затрясутся поджилки, когда в небольшом поселке в глуши дети начинают бесследно исчезать буквально каждый день. Но я то знал, кто к этому причастен. И еще я знал, что будет новое исчезновение ближайшей ночью.       Стремление Ромки спасти своего подпевалу вызывало уважение. Однако из-за очевидной бесполезности его усилий остро захотелось послать «храбреца» куда подальше, чтобы не маяться с ним ерундой, в то время как счет шел на часы до назначенного зверями срока. А я все еще ничего не придумал с угощением…       Вдруг по телу прокатилась волна странной целеустремленности, природа которой мне самому была не ясна. Нечто в глубине разума подсказывало, что там, среди деревьев, где у людей нет власти, у меня появится возможность найти выход. И Ромка подвернулся сейчас очень кстати.       — Я с тобой, пошли. — неестественно спокойно ответил я, чем вызвал облегчение на лице приятеля.       Хулиган задумчиво хмыкнул и двинулся в сторону поселка, на ходу вытаскивая пачку сигарет. Я размеренно пошел за ним. Мельтешащая спереди спина в кожаной куртке приковала взгляд. Какая-то недобрая и одновременно завораживающая мысль засела в голове.