Гостинец от зайчика

      — А я тебя еще раз спрашиваю: Какого черта ты шатаешься по улице, когда всем четко и ясно запретили покидать дома? Вот закрою тебя в обезьяннике, суток эдак на трое, быстро мозги на место встанут!       — Пожалуйста, дослушайте! Вам срочно нужно ехать в лес. Это недалеко, я покажу… — повторял я одни и те же слова в десятый раз.       Лейтенант совсем не был рад меня видеть. В приемной участка царило непривычное для нашей глухомани оживление. Те пять или шесть человек, которые здесь работали, носились по старой милицейской станции, как муравьи по разворошенному палкой муравейнику. Главенствующий среди этого хаоса Тихонов не останавливаясь раздавал приказы направо и налево, бегло прочитывал и подписывал какие-то бумажки, одновременно стараясь успевать подходить к разрывающемуся служебному телефону. Я хвостом бегал за ним по помещению в попытке привлечь внимание, но мне не удавалось пробиться сквозь ворох неотложных дел. Милиционер, в свою очередь, тоже никак не мог выкроить лишнюю минуту, чтобы отделаться от надоедливого мальчишки. Только он начинал читать нотации своим раздраженным тоном, как его тут же дергали к телефону или просили что-то утвердить.       В очередной раз пропустив мои слова мимо ушей, лейтенант небрежно бросил, не отрывая взгляда от какой-то распечатки:       — Тебя опять Пятифанов подговорил? Все шутки шутите? Да вы хоть представляете от чего меня отрываете?! К нам едет группа из центра. С собаками, операми и злыми мордами из высоких кабинетов. Через несколько часов здесь такое начнется — никому мало не покажется. Ни маньяку этому, ни всему нашему штату. — Тихонов поднял глаза, нашел взглядом своего помощника и крикнул ему зычным голосом, — Михалыч, позвони Петровым! Пусть приезжают за своим сорванцом, да поскорее. Не на улицу же его выгонять. И скажи им, чтобы больше не позволяли детям разгуливать…       — Замолчите и послушайте! — неожиданно для себя самого выкрикнул я, заглушив прочие шумы в помещении.       Находившиеся в приемной сотрудники с удивлением повернули головы. Казалось, они только сейчас заметили перепачканного до самой макушки мальчика с треснувшими линзами, который непонятно как очутился посреди отлаженного рабочего процесса. Я же с вызовом стал поочередно вглядываться в их взволнованные лица. Усталость отступила на второй план. Внутри бурлил праведный гнев: «Я сделал все, что мог и даже больше. Как они смеют меня игнорировать?!»       — Ох ты… Антон, что с тобой случилось? — ошеломленно спросил Тихонов, наконец разглядев меня как следует.       Он положил бумаги на стол и присел рядом на корточки, чтобы изучить мою испорченную одежду. В его взгляде мелькнули смущение, подозрение и… Страх? Да ладно! Никогда бы не подумал, что наш бравый «дядя Степа» может чего-то бояться. Однако он практически сразу спрятал тревогу за маской сосредоточенного спокойствия. Никто из подчиненных не заметил секундной слабости начальника. Она стала еще одной тайной, доступной одному мне.       Собравшись с мыслями, Тихонов пробежался глазами по замершим в нерешительности коллегам, а затем тихо, но твердо, сказал:       — Возвращайтесь к работе. Дорогие гости из центра скоро прибудут. — слово дорогие прозвучало как ругательство, — Так, товарищ Доронин, еще раз повторяю: позвоните семье Петровых, чтобы кто-нибудь забрал их сына. — обратился лейтенант к тому самому Михалычу, который не успел дойти до телефона из-за моего возгласа.       Показалось, что я своим выкриком обидел милиционера и теперь он только и жаждет поскорее выставить меня за дверь. Наверное, не стоило так грубить с порога. С другой стороны, до этого момента он совсем не слушал меня. В любом случае, стоит извиниться.       — Простите, просто тут такое дело… — начал было я оправдываться.       Вдруг лейтенант резко распрямился и по-дружески похлопал меня по плечу. Строгий тон сменился доброжелательным:       — Нет, это ты меня прости. Совсем замотался за последние сутки. Вижу, тебе есть что рассказать. Пошли.       Не успел я удивиться, как Тихонов быстрым шагом направился к одной из дверей приемной, придерживая меня за локоть. Мы прошли по лакированным половицам коридора и зашли в дальнюю комнату, где почти не было слышно телефонных трелей и топота сапог. Обстановка напоминала кабинет школьного директора. Только летняя милицейская фуражка на одном из шкафов, дожидавшаяся под слоем пыли прихода тепла, выдавала истинного хозяина окружения.       — Ну-с, присаживайся. Хочешь чаю? Минут десять у нас с тобой есть. — лейтенант тяжело бухнулся в кресло за рабочим столом, жестом предложив мне садиться напротив.       — Нет, спасибо. Сегодня кусок в горло не лезет. — поморщившись, отказался я и разместился на указанном стуле.       Вонь перемолотого тела до сих пор мерещилась повсюду. Любая мысль о еде немедленно провоцировала рвотные позывы.       — Тогда рассказывай, почему на улице болтаешься и что со внешним видом. Раз тебе хватило наглости завалиться в участок, то дело явно серьезное. — сказал милиционер, взяв в зубы сигарету.       — Я нашел пропавшего ребенка. — голос прозвучал механически.       Перед тем, как открыть дверь отделения, я долго стоял на крыльце и прокручивал в голове предстоящий разговор. Думал, что следует говорить, а что не следует. Подбирал подходящие слова. Воображал реакцию Тихонова: от недоверия, до гневных выкриков. Но лейтенант лишь испытующе вскинул бровь.       — А чего не привел сюда? — с глухой усмешкой процедил он, поднося к папиросе зажженную спичку.       — Вы не понимаете! Я нашел тело… Точнее то, что от него осталось.       — Где?       — Тут, недалеко. Пойдемте скорее, я вам покажу.       Милиционер прекратил натужно ухмыляться. На его лице мелькнула тень сомнения, но он как ни в чем не бывало продолжил говорить снисходительным тоном:       — То есть ты хочешь сказать, что мы за недели работы нашли ровным счетом ни шиша, а ты за день уже практически дело раскрыл? Хороши отечественные органы правопорядка, раз их шестиклассник за пояс заткнул.       Внутри все сжалось. Он мне не верит. Как и вчера, милиционеру скоро надоест нянчиться со мной. Нужно срочно выкладывать главный козырь, а то окончательно впаду в немилость.       — У меня с собой доказательства. — впервые за сегодня, мой голос прозвучал бодро.       Я скинул с плеч рюкзак и начал откапывать в нем полароид с фотографией. Лейтенант не произнес ни слова, пока я напряженно возился с сумкой. Его тяжелый и внимательный взгляд буравил затылок.       — Вот смотрите! — с облегчением воскликнул я, когда наконец нашел заветную «мыльницу» с торчащей фотокарточкой и быстро положил ее на стол.       — Хах, да у тебя все серьезно. Такой аппаратурой даже мы не располагаем. — шутливо произнес Тихонов.       Он взял полароид, с интересом повертел в руках. Затем милиционер вытащил фотографию и стал пристально в нее вглядываться. Сердце перестало биться. Не покидало ощущение, будто я поставил на кон все свои сбережения вместе с жизнью. Но если цена проигрыша очевидна, то вот возможный выигрыш был неизвестен. Если он вообще существовал.       — И что это, по-твоему? — от холодной интонации закружилась голова.       — Разве вы не видите? — я пролепетал немеющими губами.       Разум отказывался верить, что произошедшее мне лишь привиделось, а на фотокарточке ничего нет, кроме сугробов и старинных сосен. Этого просто не могло быть. Но милиционер вел себя так, словно ему показали копеечную почтовую открытку.       — Вижу чьи-то бытовые отходы в порванном пакете.       — Пожалуйста, посмотрите еще раз! — взмолился я, — Это останки, тело… То, что когда-то им было. Оно ужасно воняло и…       — Эх, Антон. — лейтенант прервал меня грустным вздохом, — Мусор это обыкновенный. Вон, на днях товарищ мой — Доронин, поросенка кольнул. Я еще помогал тушу разделывать. Так там столько кровищи было и требухи всякой — хоть фильм ужасов снимай. Кто-то из деревенских, поди, тоже домашним хозяйством балуется, а отходы, зараза такая, в лесу выбрасывает. Штраф бы ему влепить за свинство. Но людей тоже понять можно. Сам знаешь, как у нас здесь мусор вывозится.       — Но… — беспомощно вырвалось из груди.       — Воняло, говоришь. — Тихонов не обращал внимания на возражения, — Вот ты сможешь по запаху отличить человеческий труп от туши животного? Можешь мне поверить — разницы нет никакой. — милиционер заметил мои округлившиеся глаза и тут же добавил, — По долгу службы приходится иметь дело и с мертвыми. В том числе не первой свежести. Допустим, ты прав. Но ты видишь здесь где-нибудь одежду? Или человеческие кости? Хоть что-нибудь подозрительное? Нет, нет и нет. Человек довольно крепко сделан и в подобную кашу его превратить не так-то просто. А в нашей глухомани еще и банально нечем. Так что не накручивай себе. Потроха это обычные.       Я развалился на стуле в бессилии. Все доводы были разбиты меньше чем за минуту. Слова лейтенанта казались настолько убедительными, что теперь я сомневался в собственной вменяемости. Безумие, отчаяние, страх глубже проникали в сердце. Окружающий со всех сторон калейдоскоп из силуэтов зубов, бесконечной ночи и могильных крестов сводил с ума. Тут меня словно током ударило.       «Точно! Могильных крестов! Как же я мог этого не упомянуть?!» — подумал я, оживившись.       — Константин Владимирович, этот пакет… В общем, он лежал в свежей могиле на кладбище.       В кабинете воцарилась гробовая тишина. К моему изумлению, Тихонов не стал спрашивать, что я там делал и зачем вскрыл захоронение. Он даже не поднял взгляда. Пронзительные глаза были намертво прикованы к фотографии. Казалось, милиционер прослушал последнее показание.       — Константин Вла…       — Какое же интересное место — наш поселок. Ты так не считаешь? — внезапно заговорил лейтенант, вынуждая меня умолкнуть на полуслове, — Одни рассказывают об одном, другие твердят совершенно иное. И все со всем сходится, словно люди сговорились врать вместе, чтоб покрасивше выходило.       — Вы о чем? — я был окончательно сбит с толку.       — Ты же недавно к нам переехал. Но, может, слышал от кого-нибудь о старом кладбище. Местные считали его проклятым сколько себя помню. Поговаривают, новое сделали потому что люди боялись ходить на прежнее. Я, когда еще мальчишкой был, наслушался этих баек. И все бы ничего, мало ли страшилок народ понапридумывает от нечего делать. Только вот в последнее время…       Раздался стук в дверь. От неожиданности я клацнул зубами и резко повернул голову, обнаружив в проеме растерянное лицо помощника старлейя. Тихонов, в свою очередь, хмуро глянул на подчиненного и строго спросил:       — Что такое?       — Пытался дозвониться до Петровых, но там короткие гудки. Аппарат отключен. — ответил мужчина, комично шевеля усами.       Упоминание дома вызвало по телу волну покалывания. Я вновь вспомнил о своей обязанности нести угощение. Может твари решили не дожидаться заката и расправились с моей семьей пораньше? Но рациональная мысль дарила крупицы надежды: «Нет. Телефон с самого утра барахлит. С родными все в порядке. Пока.»       — Ну ей-богу, Доронин, что вы все как маленькие? — закатил глаза лейтенант, — Посмотрите в справочном журнале на столе. Петров старший оставлял там где-то свой рабочий телефон.       Пристыженный помощник ретировался, тихонько прикрыв за собой дверь. Тихонов перевел взгляд на меня и добродушно ухмыльнулся.       — Серьезная у твоего отца работа. Вон, с аппаратом каким ходит. И проводов не нужно для связи.       — Он сейчас на новую устроился, а телефон ему еще на старом месте выдали. — машинально пробубнил я заготовленные на подобный случай слова.       Отец пол года назад показывал нам с Олей последнее чудо техники. Мобильник стоил какую-то баснословную сумму денег. Я не понимал, почему папа до сих пор не продал его, чтобы хоть немного пополнить семейный бюджет. Неужели еще надеется вернуться на прежнее место?       — Вы хотели рассказать о чем-то важном. — я напомнил Тихонову суть разговора.       Несмотря на пережитое, любопытство не на шутку разыгралось. Мозг хватался за любую новую информацию, как за спасительную соломинку.       «Я должен понять. Обязан. Нужно сконцентрироваться.» — навязчивые мысли вертелись в голове.       — Да что там важного. — милиционер махнул рукой, — Вранье, сплетни, да нездоровое воображение. Хотя и очень убедительное с недавних пор. — расслабленный тон сменился серьезным, — Несколько жителей сообщили, что наше заброшенное кладбище, как бы это сказать, растет. Мол, могилы подступают все ближе к поселку. А дедушка одной из твоих одноклассниц вообще заявил, что это сама смерть медленно подползает к нам из дремучей тайги. И нет ей конца и края. Но он всегда был странным мужиком.       Я нервно сглотнул. Перед глазами возникли образы разложившихся чудовищ. Нос снова почувствовал сладковатый запах разложения. Лучи солнца за окном становились тусклее. Тени удлинялись, смыкались в кольца. В завываниях ветра слышались отзвуки флейты. Наступала ночь. Пора, когда власть лесных существ становится безграничной. Теперь я ощущал их присутствие даже в этом кабинете. Твари не отпускали хватки, взяв заложники не только семью, но и какую-то часть души. Как трясина, они тащили меня на дно. Руки хватались за родных и друзей, но я лишь утягивал их следом.       — Эй! Ты там не заснул? — Тихонов пощелкал пальцами перед моим носом.       — Нет, все в порядке. — я поерзал на стуле, — Скажите, а вы знаете, что это за сгоревший дом на главной дороге? Большой такой, у самого леса.       Хотелось перевести тему, чтобы отвлечься от неприятного видения. Но судя по помрачневшему лицу лейтенанта, с темой я опять прогадал.       — Лет тридцать назад был в нашей глухомани свой Дом культуры. При нем имелись и библиотека, и краеведческий уголок. Даже небольшой театр с куклами. Сам туда очень любил ходить. Но что с ним случилось — понятия не имею. Я ведь вчера рассказывал, что тоже пропал тридцать лет назад. Когда меня участковый в поселок притащил, ДК уже полыхал. Одни головешки остались.       — Вы его проверяли? — спросил я, вспомнив странное чувство, с головой накрывшее меня рядом с тем местом.       — Не проверяли, да и зачем? Людей вокруг достаточно. У многих окна выходят как раз на эти развалины. Никто не сообщал о чем-то подозрительном.       Я мрачно кивнул. Голова гудела после тяжелого дня и нескончаемых раздумий. Обида на собственную беспомощность лишала воли к жизни. Вдруг я осознал, что Тихонов так и не ответил, собирается ли он посетить заброшенное кладбище, чтобы лично убедиться в правдивости моих слов. Лейтенант то ли забыл об этом, то ли не посчитал нужным реагировать на показания глупого мальчишки.       — Константин Владимирович, вам обязательно нужно осмотреть ту могилу. Что, если это на самом деле человек? — сам не понимая, чего хочу добиться своей мольбой, повторил я еще раз.       Тихонов испытующе смерил меня взглядом, раздраженно хмыкнул, но, похоже, сдался и устало произнес:       — Ладно, частный детектив, глянем на твою находку. — но только я подорвался со стула, как милиционер сразу же осадил меня, — Хах, куда полетел, щегол? За тобой сейчас отец приедет. Да и негоже в комендантский час мелюзге всякой по лесам шастать.       — Так я с вами буду! Вы без меня не найдете. — запротестовал было я.       — Найду, не беспокойся. И не такое находили. А тебе домой пора. Мать наверняка волнуется.       «Ага, волнуется.» — злобно подумал я, но вслух сказал другое.       — Вот, возьмите хотя бы это. Она на поляне валялась, где гараж стоял про который мы вчера рассказывали. Может, знаете чья. — я выложил латунную пуговицу со звездой.       Глаза лейтенанта заблестели, словно вместо пуговицы на столе оказался точный фоторобот маньяка. Его же слова повергли меня в шок:       — Батюшки, а я ее обыскался. Конечно знаю чья — моя!       Тихонов схватил «улику» и демонстративно поднес к кителю, где центральная пуговица на груди как раз отсутствовала.       — Так вы тоже там были?!       — Естественно был. Говорил же тебе, мы все окрестные времянки шмонали. А там кустов, зарослей, сугробов и прочей дряни навалом. Ну, ты и сам знаешь. Напоролся вот на какую-то острую ветку и посеял казенное имущество.       Мозг со скрежетом начал работать. Значит Тихонов был у Черного гаража и заходил внутрь. Неужели все, что он там увидел, являлось обыкновенным охотничьим инвентарем? Но ведь именно этот гараж я уже находил с помощью Алисы. Она несомненно знала, что кроется в нем среди теней. Как и в случае с могилой. Кровавое пиршество за ширмой новогоднего утренника тоже происходило в гараже. По крайней мере, если мои глаза не лгали.       Я не знал, что делать с бесчисленным роем мыслей, которые никак не хотели складываться в единую картину. Лейтенант мог знать что-то еще, связанное с лесом или пропавшими детьми. Но у меня не выходило сформулировать вопрос так, чтобы не упоминать зверей, Черный гараж или иные «сказки о призраках». Я знал, милиционер лишь отмахнется от подобных историй. Однако иного способа докопаться до правды не существовало.       — Смотрю, ты хочешь сказать что-то еще? — располагающе произнес Тихонов.       — Вы все равно не поверите. — честно ответил я.       Лейтенант склонился над столом, подав голову поближе ко мне, будто хотел шепнуть какой-то секрет.       — А вдруг поверю? — с улыбкой сказал он.       Дверь в кабинет со скрипом распахнулась и в помещение зашел папа в сопровождении Доронина. Лейтенант откинулся обратно на спинку кресла, обращаясь к моему отцу:       — Ну что ж, забирайте блудного сына! И в следующий раз смотрите за парнем хорошенько. Мало ли кого можно встретить в наше неспокойное время.

***

      Отец угрюмо вел машину, не произнося ни слова. И причиной тому была явно не моя прогулка. Он напряженно крутил руль, то и дело поглядывая на обочину, словно ожидал там кого-то увидеть. Я был рад возможности немного отдохнуть и посидеть в тишине с закрытыми глазами. Но мысли не позволяли расслабиться, возвращали в суровую реальность. В некоторых домах, проплывающих за окном, уже горел свет. Ночь совсем близко.       Долгий разговор с Тихоновым не принес результата. Самое глупое, что я не мог сказать, какого рода помощи ждал от милиции. Им не справиться с порождениями зимы, ночи и смерти, даже если бы свершилось чудо и мне бы каким-то образом поверили. Никому не справиться. Я подозревал, что пошел в участок только чтобы не оставаться наедине с собой. Присутствие людей хоть как-то поддерживало дух, не позволяло провалиться в состояние полудремы-полубреда, какое бывает во время бессоницы.       Я посмотрел на папу, такого большого и сильного. Что бы он сделал ради меня и сестры? Как далеко смог бы зайти в стремлении нас защитить? Сумел бы он ради этого убить чужого ребенка? Нечто в глубине души подсказывало, что отец никогда так не поступит. Он расшибется в лепешку, но найдет другой выход. Иначе ему предстоит каждый день, смотря нам в глаза, вспоминать того мальчика или девочку, чьей жизнью расплатился за наши. Каждый день, до самой смерти. Нет, это невозможно. Как после пережитого он сможет по-прежнему оставаться нашим любимым папой? Добрым и заботливым. А я всегда хотел быть на него похожим.       — Пап, ты любишь нас с Олей? — слова сами вырвались из груди.       — Что за вопросы? Конечно люблю, сынок. — ответил отец, не отвлекаясь от дороги.       — А как бы ты поступил, если бы какие-то нехорошие люди пригрозили похитить нас?       Папа повернулся и пристально посмотрел мне в глаза. Вопрос зацепил его за живое.       — Я бы все отдал, чтобы вас спасти. — твердо сказал отец, на сей раз, присмотревшись к моему внешнему виду повнимательней, — Ты где так извалялся? И очки разбил. А больше запасных нет. Эх, прибьет тебя мать.       Дальше мы ехали молча. Каждый погрузился в свои мысли.       «И почему он сказал, что запасных очков больше нет? Были же ведь.» — я пытался отвлечься на любую мелочь, лишь бы не думать о грядущем.       Папа постоянно проверял часы, словно опаздывал на встречу. Когда мы подъехали к дому, отец остановил машину и кивком предложил выходить:       — Давай, дуй под крышу. И прекращай эти свои фокусы. Чтоб ни шага на улицу. Провода нам перерез… Сорвало наледью. Так что вы тут без связи сидите и в темноте, имей в виду.       — Ты не идешь?       Я уже вылез из салона, но папа, похоже, не собирался заходить домой. Перед тем, как захлопнуть за мной дверь, он коротко бросил:       — Дела.       Автомобиль резко рванул с места и вскоре скрылся за поворотом. Проводив его взглядом, я разбито поплелся к крыльцу.       В доме стояла гробовая тишина, нарушаемая только размеренным тиканьем часов. Я разделся и хотел тихонько прошмыгнуть к себе, как под ступней раздался оглушительный в окружающем безмолвии хруст. Выброшенные мной таблетки все еще лежали на полу прихожей.       — Слишком поздно. — будто не мой шепот вылетел вслед за с усталым вздохом.       Я осторожно засеменил по скрипучим половицам мимо прохода на кухню. Вдруг боковое зрение зацепилось за чей-то силуэт, что замер около обеденного стола. Мать сидела на подоконнике на фоне уличных сумерек и не отрываясь вглядывалась в лес. Меня она не замечала. Сплетающиеся ветви и их тени целиком поглотили ее внимание. Брови мамы были чуть нахмурены. Казалось, она старалась вспомнить что-то давно забытое, оставленное в глубоком детстве.       Не желая беспокоить ее, незаметно добрался до лестницы и поднялся на второй этаж. У порога своей комнаты я внезапно замер.       «Оленька.» — прозвучавшее в голове имя сестры заставило меня отпустить ручку.       Спустя мгновение я уже проник в комнату малышки, беззвучно прикрыв дверь. Девочка мирно посапывала под толстенным одеялом в окружении любимого плюшевого зверинца. Игрушки склонялись над ее головкой, будто следили за хозяйкой немигающими глазками. Я приблизился и подсел на краешек кроватки. Пушистый медведь из-за колебания простыни завалился на бок, переведя стеклянный взгляд на меня.       «Время решать, Зайчик. Ты хочешь спасти свою сестру?» — немой упрек застыл на его физиономии.       Перед глазами проплыли упущенные сегодня возможности. Должен ли я был прирезать Ромку? Наверное. Логично и просто. Разумно ли было попросить Алису растерзать кого-нибудь за меня? Да, разумно. Это еще проще. Но оба варианта до сих пор казались абсолютно невыполнимыми. На Тихонова и раньше надеяться было глупо, а уж теперь…       За окном гасли последние лучи дня. Им на смену спешили тени. Метель бесновалась, терзала хлипкое строение, призывала своего должника покинуть бесполезное укрытие и предстать перед страшным судом ледяной ночи. В эти минуты я полностью сконцентрировался на сестренке. Рассматривал ее белокурые локоны и родное, словно сияющее, личико. Старался сохранить в памяти все до мельчайших подробностей.       Сидя на кровати рядом с моим самым драгоценным сокровищем, я наконец-то понял, как обязан поступить. Мысль эта преследовала меня весь день, но я интуитивно гнал ее прочь, страшась даже признавать ее наличие в своей голове. Но теперь, перед лицом надвигающейся тьмы, пришло осознание. За ним последовало и принятие.       — Прости меня, Оленька. — чуть слышно прошептал я сестренке, чтобы не побеспокоить ее сон, и направился к выходу.

***

      Ночь, лес, Луна, мост, бессмысленное и тихое журчание ручейка. Солнце давно скрылось за горизонтом, не желая видеть кровавую развязку. Ноги сами донесли меня до бревенчатой переправы. Я остановился на том же месте, что и утром. Тени смыкались вокруг лунной дорожки на воде, которая служила единственным источником освещения. Они терпеливо дожидались, когда я окунусь в их объятия. Лес вел себя спокойно. Он знал — загнанный в угол должник скоро расплатится по счетам. Метель словно кто-то выключил, а небо разверзлось мириадами звезд. Мне услужливо давали отвлечься. Оказывается, и хранители тайги могут быть любезными.       Тело бил озноб. Морозный воздух вряд ли являлся тому причиной. Мне было страшно. Очень страшно. Как тогда, с разорванной Олей на руках. Я знал, что по другому поступить не могу и не хочу. Но от понимания единственности исхода легче не становилось. Дрожащие пальцы скользнули в карман и вытащили Ромкину сигарету, что весь день протаскалась со мной. Там же нашлись и спички, которые я умыкнул со столика в прихожей. Я столько раз видел в кино, как главный герой унимает волнение выкуриванием сигареты. Может и врут, но когда еще предоставится такая возможность?       Спустя нескольких сломанных о коробок спичек мне наконец удалось поджечь одну. Папироса легко занялась, стоило языку пламени лизнуть вонючую бумагу. После первой же затяжки грудь сотряс сухой кашель. Только что начатая сигарета полетела в темные воды реки.       — Ну и дрянь. Для чего Рома это вдыхает? — слова унес зарождающийся ветер.       Первые тучи вновь показались на небосводе. Искаженные кроны сосен начали жалостливо поскрипывать, мотаясь из стороны в сторону, будто гигантские лапы пауков, что вьют ловчую сеть. Мое время истекло. Чаща звала к себе в вязкие объятия.       Напоследок охватив взглядом раздираемую непогодой красоту, я перешел реку и повернул в самую глушь. Мой мир остался позади. Здесь начиналось царство бесконечной ночи.       «Шаг, еще шаг, глубокий вдох.» Я сбился со счета, сколько раз повторял в голове эту мантру. Нельзя останавливаться — иначе сдадут нервы и организм откажется подчиняться командам обезумевшего мозга. Твари не сказали, куда Зайчик должен нести угощение. Но им и не требовалось говорить. Была только одна отправная точка — поселок, и только один пункт назначения — лес.       «Шаг, еще шаг, глубокий вдох.» Ветер все агрессивнее испытывал на прочность деревья-стражи. Широкие стволы с грубой корой покачивались даже у основания. Ноги увязали в сугробах и чем дальше я углублялся в чащу, тем сложнее становилось их вытаскивать. В лицо били прорвавшиеся сквозь ворох веток острые снежинки. Смертоносный холод заползал за воротник и покусывал позвоночник. Слух различал в порывах ветра странные фантомы, напоминающие людские крики и выстрелы.       «Звери уже пробрались в поселок, так и не дождавшись угощения. Они рвут детей и взрослых, обгладывают кости моей семьи в попытке утолить свой необъятный голод.» — предательские мысли закрадывались в воспаленный разум.       «Нет, мне кажется. Существа пока ждут. Они знают, что Зайчик достанет угощение.» — успокаивал я сам себя, — «Нужно лишь продолжать идти. Шаг, еще шаг, глубокий вдох…»       Внезапно одно из впередистоящих деревьев сдвинулось с места. Оно перемещалось какими-то корявыми, дерганными толчками, словно каждый раз вырывало из земли корни. Немного подавшись в мою сторону, нечто снова замерло как вкопанное. На моих глазах выступили слезы. Это не дерево. Я узнал ее.       Остатки человеческой одежды мешком висели на костлявых конечностях. То тут, то там грязные опорки пронзали какие-то мерзкие отростки, напоминающие сегментированные ножки жуков. На снег капала слюна, стекая с кривых клыков, изъеденных гнилью, но по-прежнему острых. Существо было огромным. На голову выше самого высокого человека. Перекореженная лисья морда неестественно дернулась и я услышал утробное рычание, в котором было практически невозможно распознать слова:       — Как же долго ты добирался сюда, Зайчик. Луна восходит второй раз, а наши желудки все еще пусты. Но ничего, теперь то мы наверстаем… — существо качнулось, принюхиваясь, — Мясо. Я не чую мяса. Как это так, Зайчик? Где угощение?       В ее вопросе не звучало угрозы. Один только страх. Разлагающееся тело пошатывалось на ветру, подобно старому пугалу. В лисице не оставалось ничего живого, кроме сверкающих в темноте зрачков. Из глазных отверстий черепа струилась темная жидкость. Она плакала кровью.       Вопреки всему пережитому, и тому тупику, в котором я очутился не без ее помощи, мне было искренне жаль Алису. Еще сутки назад все мои мысли вились вокруг загадочной и обворожительной девчушки в маскарадном костюме. Тогда я впервые в жизни влюбился. Тем больнее было сейчас смотреть на изуродованную внешне и внутренне тварь. Она обречена на одиночество даже в своей стае, впрочем, как и я.       — Не волнуйся. Я укажу, где угощение. Покушаешь на здоровье. — кое-как сквозь всхлипы получилось выдавить из себя.       И вдруг, поддавшись необъяснимому разумом порыву, я подошел к обезображенной лисе и заключил ее в свои объятия. Существо вздрогнуло, но не напало. Она источала удушающую вонь, но я все равно зарылся носом в сальный мех шубы. Ладони царапались до крови о склизкие насекомовидные отростки, а в мои волосы перебирались черви с гнилых костей. Однако в это мгновение я ни за что на свете не согласился бы разомкнуть руки. Кроме нее у меня больше никого не осталось.       Лисица могла разорвать наглого мальчишку, но она продолжала стоять в неуклюжей позе. Вскоре послышался клекот, обозначающий шепот:       — Тоша, нам пора. Остальные уже заждались.       Нехотя отпустив Алису, я с грустной улыбкой еще раз посмотрел ей в глаза. Драпированный рыжим мехом череп кивнул в знак доверия. На снег между нами беззвучно упали две багровые капельки. Отступив на шаг, я двинулся дальше в лес. Мой слух сконцентрировался на неровном топоте позади. Лисица шла следом.       «Будь смелее. Скоро все кончится.» — мысленно убеждал я сам себе, — «А пока: Шаг, еще шаг, глубокий вдох.»       Впереди показался просвет между деревьями. Наша странная процессия вышла на снежную поляну. Метель гоняла стайки снежинок по аккуратному насту. Деревья окружали пустое пространство глухой стеной, словно зрители древнего колизея. И я здесь был в роли одинокого гладиатора, противостоящего стае львов. По центру поляны возвышались еще четыре гиганта, центральный из которых вдвое превосходил других своим чудовищным ростом. Рогатая химера испепеляла меня тремя парами злобных глазенок. Остальная стая смиренно переводила пустые глазницы то на своего хозяина, то на вернувшегося должника.       Ноги отказывались идти, а лицо непроизвольно отворачивалось прочь от мерзкого зверинца. Но каждый раз я каким-то чудом находил силы сделать еще один шаг. Присутствие за спиной Алисы придавало решительности. Она же исполняла роль конвоира.       Когда до плотоядных верзил осталось шагов десять, нервы мои наконец не выдержали. Я замер на месте, стараясь поменьше смотреть на искаженные тела. Несмотря на угрожающий рост, твари выглядели значительно хуже, чем во время нашей прошлой встречи. Когти и кости прогнили до основания. Шерсть отваливалась лоскутами. Глаза у окружающей Козлище своры превратились в комки гноя и сукровицы. Дерганые движения не могли принадлежать живым существам. Их жалкий вид вызывал чувство глубочайшего омерзения. Однако монстры еще представляли опасность. Под покровом внешнего уродства крылся нечеловеческий голод. Отвратительное блеяние, складывающееся в слова, тут же заставило обратить взор на кровожадного безумца:       — Посмотри-и-и, что с нами стало, Зайчик. Ты давно обязан был принести угоще-е-ение. Где же оно? Разве ты не помнишь наш уговор?       — Да-да! Пора р-р-рвать и глотать! — вторил своему хозяину волк.       Сбоку взревел медведь, с трудом ворочая воспаленным языком:       — Не вижу угощения. Он нас обманывает! Объедает нас! Мелкий гаденыш лишь притворяется Зайчиком. Давайте поскорее наполним желудки потрохами его семьи!       Вдруг из-за спины грянул голос, в котором я с трудом узнал Алису:       — Затки свою поганую пасть, безмозглый увалень! — лисица обращалась к вмиг оробевшему мишке, — Такой бестолковой твари, как ты, все равно достанется меньше всех. Зайчик приготовил нам угощение! Он сам мне сказал.       — Лиса и Хозяин правы — он на самом деле Зайчик. — вмешалась в перепалку сова, — Настал его черед. Пусть накормит нас сладким мясом!       Существа переключили внимание на меня. Я пытался сосредоточиться, но их животные вопли доводили сознание до состояния панического безумия.       — Где мясо? Кто мясо? Покажи нам, мы изнемогаем от голода! Жрать! — хор голосов со скрежетом проникал в голову, убивая остатки разума.       Я крепко зажмурил глаза, но чудовища, казалось, кружили вокруг жуткий хоровод, приплясывая и взвизгивая. В сознании возникла череда образов детей и взрослых. Тех, кого я повстречал за этот страшный день. Лучезарная сестренка, что обожает смотреть мультики и проводить время с братиком. Когда-то любящие, но с недавних пор постоянно ругающиеся друг с другом родители. Суровый Ромка, который не ровно дышит к талантливой однокласснице. Утонченная и обаятельная Полина, мечтающая покорить большой мир. А еще ответственный Тихонов, самоотверженно занимающийся расследованием. Жизнь каждого из них была сейчас в моих руках. Я мог вершить судьбы, миловать или отдавать на съедение. Поступать так, как хочется мне. Но душа не соглашалась с такой участью. Никому из них я не желал смерти, и не мне решать, кого скормить прожорливой чаще.       — Мясо! Где? Кто? Сожрать! — рев тварей звучал громче метели.       Еще тогда, сидя на Олиной кроватке, я понял, что должен сделать. И чем ближе подходило это мгновение, тем тревожнее становилось на душе. Но теперь страх ушел. Я раскрыл глаза и с вызовом посмотрел на беснующихся монстров. Оставалась еще одна жизнь, что я мог им предложить в качестве угощения. Единственная жизнь, которой я имел право распоряжаться.       Мой крик заглушил собой все звуки мира:       — Я ваше угощение! Ешьте меня!