Невидимые чувства

Шое караулил входную дверь в кабинет своего лечащего врача. Он готов был дождаться окончания его рабочего дня, ведь к живой очереди его не подпустили и близко — ещё чего, парень ненормальный, явился в государственное учреждение в одном полотенце! Хинату сейчас меньше всего волновало мнение окружающих и то, сколько на нём висело одежды или тряпок её подразумевающих. Он надеялся получить от мужчины то, к чему не мог прийти сам — ответы. А также успокоение в душе хоть поверхностное. Врачи, они же психологи тоже, так ведь? А ещё можно пойти и сделать маникюр, пожаловавшись на жизнь своему мастеру, только вот Шое не был уверен, что его не засмеют за это. То, что вытворил Кагеяма, это конечно нечто, но Хината никогда не стал бы смеяться над чувствами другого человека. Да, волейболист с большим удовольствием посмеётся над парнем, который додумался сделать себе накрашенные ногти, и то, обратив всё в добрую шутку. Но никогда над тем, что может надломить человеческую душу. Ведь сейчас он сам являлся хрупкой душой, которую может переломать ветер любой мощности, как сухую ветку. Ясное дело, что рентген хорошей картины не показал. Поражение лёгких на тот момент четырнадцать процентов. В основном пока поверхностное, но эта картина обычная для этой болезни. Чем дальше будут разрастаться цветы, тем хуже будет чувствовать себя Шое, и в конечном итоге смерть настигнет его вместе с последним чистым вдохом. — Доктор, это из-за моего сокомандника, этого заносчивого короля Кагеямы, — буквально накинулся на врача Шое, когда тот выходил из кабинета по завершении рабочего дня. Ичибири-сан, надевший сегодня лёгкий плащ по случаю дождливой погоды, остановился и горестно вздохнул. Ни дня не проходило, чтобы кто-нибудь вот так не схватил его за локоть при выходе с работы. Поэтому он спокойно отреагировал на Хинату и единственное, что его смутило, так это то, что парень стоял весь синий от прохлады, гуляющей в помещении. Если бы Ичибири встречал многих пациентов с похожей болезнью, как у этого волейболиста, он бы знал, что она затуманивала любые мысли и чувства, доводя до страха, до самого настоящего кричащего ужаса перед взором приближающейся смерти. А те, кто не знал предмета воздыхания, то и вовсе от несправедливости этой несносной жизни, которая одним давала всё, а другим и воздух перекрывала самым жестоким образом. Но врач редко встречал похожих людей, и у тех редких экземпляров, что ему повстречались, были уже упущенные симптоматика и шансы на спасение. — Так вы влюблены в него? — вздохнул мужчина, привалившись к стене — кабинет он уже закрыл. Сейчас Ичибири-сан явно ощущал, что не хватало барной стойки и разливного пива, — так и хотелось плеснуть Хинате чего-нибудь горячительного и выслушать мальчишескую проповедь. — Это он влюблен в меня! — обвинительно ткнул Шое пальцем себе за плечо, как будто парень стоял позади. Но больница опустела к вечеру, и в затемненном коридоре тонули лишь тени задержавшегося врача и его тяжело больного пациента. Мужчина покачал головой, как бы и в желании отругать нерадивого мальца, который не понимает простых вещей, и в отрицании. — Такого не бывает. В нашей жизни, конечно, возможно всё. Но единственное, что мы знаем о цветочной болезни на сто процентов, – это то, что она вызвана именно любовью больного, то есть вашей любовью. — И видя как Шое стал пыхтеть, уже готовый возразить ответным выстрелом, врач наставительно продолжил: — Вообще человек сам себе всегда находит болячки. Как говорится, все болезни от нервов и переживаний. Щитовидка — страдает, печень — страдает; почки, поджелудочная, лёгкие – всё подвергается каждодневной нагрузке не только физически, но и морально. Мы сами от излишних волнений вкидываем организму прилив ненужных, отравляющих веществ, отсюда и все болезни. Почему говорят, что подлецы дольше живут? Потому что они ни о чём не беспокоятся. Вот так и с любовью, цветы расцветают от ваших же переживаний безответных чувств. Хината не понимал свои чувства так же, как не понял и половину из сказанного. Ему казалось, что ближе волейбола у него ничего уже нет и не будет. — Но ведь… Я люблю волейбол, думаете, у меня точно на этой почве… Тьфу! То, есть, из-за него я зацвёл как домашний цветок в горшке? Только что корни не пустил… Хината грустно обвёл своё полотенце изменившимся взглядом. Ему хотелось во всём обвинить Кагеяму, что это из-за его чувств лёгкие поражены болезнью. Но когда задумка не удалась, он ощутил не только стыд, но и новую волну паразитирующего страха. Как теперь остаться живым, если всё, что ему приносило жизнь, оказалось смертельным ядом? Волейбол — единственное, что было у него, все его стремления уходили в ту сторону и там же заканчивались, а теперь натолкнулись на подводные камни. — Я не понимаю, как такое может быть, — Хината в ужасе запустил руку в волосы. Парень действительно не мог понять несправедливости жизни, когда то, что делало тебя счастливым, тебя же и убивало. — Давайте так, — доктор опустился на колени перед Шое, который и сам не заметил, как уже практически прижимался к полу — ноги от навалившейся горечи уже не держали его. — У вас ещё не запущенная стадия, вам может помочь операция, вам могут помочь антибиотики, но только до ремиссии. Когда наступит эта стадия, вы должны будете попробовать понять, кого вы действительно любите. Может, найдётся выход? — Я люблю только забивать мячи, — упрямо гнул своё Шое, несмотря на то, что тело уже всё подрагивало. Ичибири-сан мягко погладил собственное пальто по рукаву, как будто этикет не позволял ему в похожем жесте утешить Хинату. На самом деле он прощался с полюбившейся вещью, чтобы накинуть верхнюю одежду на несчастного парня. Похожее утешение от любимого человека было бы во сто крат лучше, было бы живительным эликсиром, но кроме самого пациента никто не окажет ему непосильную помощь. Прежде всего Хината сам должен был определиться, но если парень действительно влюблен в волейбол настолько, как бормочет ежесекундно про это, тогда смело можно вписывать этот случай в три процента редчайших и вести строгий контроль с вызовом специальной бригады. Если Ичибири не сможет помочь ему, тогда ему придётся отдать Шое подопытной мышью. Парень всё равно умрёт, однако перед погибелью сможет внести вклад в науку и изучение неподвластной болезни. — Мне не хотелось бы этого делать, — шепчет врач вслед уходящему волейболисту.

***

Кагеяма не мог поверить, что Шое заболел. Нет, не так. Кагеяма не мог поверить, что Шое, не смотря на болезнь, не припёрся на тренировку. Близились отборочные матчи турнира, и вся команда выкладывалась на полную. Такой фанатик, как Хината, в принципе не мог заболеть уже от одной мысли о том, что впереди бешеная борьба за кубок. Естественно, что сильные ребята из Карасуно могут справиться и без Хинаты, своей любимой приманки, на отборочных, но Кагеяма чувствовал себя отвратительно. Его волнения отражались и в игре, заставляя брови лидера с каждым заваленным пасом опускаться всё ниже к носу. И вот, когда ниже уже было не куда, как ниже некуда было опускаться и Кагеяме, ведь уровня плинтуса своего позора он уже достиг, Дайчи вежливо попросил его покинуть зал. — Сходи проверь, как там Шое. Тобио был настолько разбит признанием, что не мог выполнить просьбу. Он вспомнил, что у него есть гордость, и Тобио вспомнил, что давно изменил этой гордости ради своей новой команды, которая стала уже семьёй. Но Хината возродил прежнее чувство своим молчаливым отказом, иначе что это ещё могло быть? Ему настолько отвратителен Кагеяма, что он с тех пор не появляется на площадке, а такого в принципе быть не может. Это же Хината! Этот парень будет в преисподней гореть в адском пламени, и всё равно в обнимку с мячом, забивая голы. — Это я буду гореть в аду, — переправил себя Тобио, ведь они с Хинатой две противоположные личности. В то время как вспыльчивый, но добрый Хината готов был помогать любой душе безвозмездно, Тобио орал на своих сокомандников из команды школы Китагава Дайти, не считая, что может разбить их хрупкое душевное равновесие. Правда после общения с Шое он исправился, ведь Хината влиял на него в самой лучшей степени, заставляя всех внутренних демонов сгорать от его солнечной улыбки. — Господи, — Тобио прикрыл глаза от усталости, от того, как солнце с силой сдавило их. Он сам не заметил, как поплёлся в сторону остановки, чтобы поехать к дому Хинаты. Но остановился как вкопанный, придумывая, что сказать при встрече. Что-нибудь по типу: «Я принёс тебе таблетки, только не считай и их за признание!» или «Вот выпей парацетамол и забудь, что я тебе тогда сказал!» Трус-Кагеяма в следующую секунду уже бежал в обратном направлении, уверяя себя в том, что Хината ему никто и он ему ничего не должен.

***

Хината боялся показаться в спортзале. Теперь болезнь убивала его не столько внутренне, сколько морально. Прежний Шое уже похоронил себя, ведь, отказавшись от волейбола, он отказался и от себя самого. Он уже дышал через раз, не мог нормально пробежаться, чтобы не начать задыхаться как в приступе астмы, что уж говорить о том, что велосипед теперь пылился на улице. Прежний Хината тратил полчаса, чтобы добраться до школы через горную местность на велосипеде, и тем самым в своё время повысил собственную выносливость. Теперь же спортсмен и километр преодолевал с трудом. Шое больше не ходил к врачу. Он держался только на антибиотиках, от операции отказался, ведь зачем ждать стадии ремиссии, когда в его случае и так всё понятно? Он подписал все бумаги отказом для лабораторий, желающих изучить его случай, потому что хотел провести свои последние дни в скудном одиночестве. И дал разрешение только на посмертное изучение тела. И только волейбольный мяч разбавлял затапливающее одиночество и удушливую депрессию. На самом деле у Хинаты не было собственного мяча, как это ни странно. Он всегда пользовался школьными или теми, которые имелись в кружке. Его семью нельзя назвать богатой, и даже «в достатке» тоже не про них, а потому такую мелочь, как спортивный инвентарь, Хината для себя никогда не просил. Вот велосипед в своё время ему подарили и в какой-то степени даже сэкономили на проезде до школы и колледжа. Глаза волейболиста подозрительно намокали каждый раз, когда он брал в руки новенький мяч. Там были и мысли о так и не начавшейся карьере, и сожаления о том, что не может во всём признаться команде, и все немыслимые чувства к Кагеяме Тобио. Команда должна узнать последней, ведь Хината не хотел видеть их испуганные и унылые лица. Впереди отборочные, после — турнир, ребята должны отвоёвывать своё будущее дальше, не оглядываясь на тех, кто по каким-то причинам остался позади. И, наконец, Тобио. Удивительный человек, который со своего признания не покидал мысли Хинаты ни на секунду. Волейболист никогда не задумывался об отношениях с девушками, полностью погрузившись в свой любимый спорт, что уж говорить об отношениях с парнем, тем более когда этот парень несносный Бакагеяма. Хината в первое время чувствовал за его косяки большую ответственность и делал всё возможное, чтобы приучить Короля площадки как сойти к простым смертным со своего пьедестала. Потому что Бакагеяма нужен был ему. Со своими великолепными пасами Тобио научил Хинату как взаимодействовать с сеткой и мячом в воздухе, чтобы не было промахов и касаний. Они оба чему-то учились друг у друга, укрепляя свои узы, создавая новые стратегии, и в конце концов стали непобедимым дуэтом внутри дружной команды. Неожиданно Шое почувствовал, как по щекам начали стекать горячие слёзы и одновременно с этим в груди защипало. Невыносимые цветы зашебуршали, почувствовав прилив эмоций, и потянулись к нему навстречу. В горле стало как в пустыне, когда растения начали высасывать влагу, будто им подавался тут круглосуточный кулер. Хината закашлялся, орошая кулак кровью, и почувствовал головокружение. Тело всё начало ломить, как будто по нему проехался камнепад, мышцы скручивало, словно кто-то невидимый связывал из них морские узлы. Хината решил прилечь, мысленно успокаивая себя, что сейчас он поспит и ему точно станет лучше. Так хорошо было убеждать самого себя во лжи. Но только цветы не поддавались, они единственное, что было правдой в жизни Хинаты. — Тобио, удачи, надеюсь твои блестящие пасы доведут команду до победы, — было последней мыслью Шое, прежде чем он прикрыл глаза в забытье. Мысли о Кагеме дарили удивительное спокойствие, и спать с его мячом под боком оказалось так умиротворённо.