Невидимые чувства

Когда Хината открыл глаза, он вначале совсем не мог осознать, что ещё находится в состоянии между жизнью и смертью. И сразу понял, что лежит в больничной палате. Рядом разговаривали его, видимо, соседи. Один был очень шумный с самодовольным голосом, не мог заткнуться ни на секунду, буквально выбивая ответы из второго силой своего тембра. Второй отвечал по существу, и на фоне этого приглушенно гудели звуки борьбы из электронной игрушки. Второй только лишь иногда пропускал занудные и доставучие вопросы первого мимо ушей, когда время боя подходило к концу. Хината настолько долго подслушивал этих двоих, что узнал, что молчаливого зовут Кенма, а болтливого Ойкава. Примерно в это мгновение Хината осознал, насколько же плохо он себя чувствует. Он дышал через аппарат, слабость по всему телу не давала и пальцем пошевелить, и кроме всего он не сразу смог узнать соседей по палате. А ведь он знал и Кенму, и Ойкаву, потому что встречался с ними на межшкольных соревнованиях ещё до того, как увлёкся волейболом глубже в колледже. Как удивительно, что все трое попали в одну палату. Мозг соображал очень туго, и это было ужасно осознавать. С каждой секундой, казалось, состояние Хинаты ухудшалось. Как долго оно ещё могло продержаться? А сколько он ещё сможет дышать на аппарате, прежде чем ненасытные цветы не залезут ему в мозги или не начнут расти через нос, пробиваясь к солнцу? Думать о том, как Шое оказался здесь, вообще не хотелось. Сколько боли наверняка было в сердцах родных, но всего масштаба совпадений вселенной больной к тому моменту ещё не осознавал, думая, что сбор в одной палате трёх волейболистов со школы было высшей мерой её возможностей. — Да ты посмотри, Кенма, он же лежит с открытыми глазами! — воскликнул Тоору и стал как резаный кричать, чтобы позвали медбрата. После Хината то терял сознание, то вновь приходил в себя. Вокруг бегали врачи и проверяли его состояние, записывая в блокноты. Несколько раз приходили медсестры, разные в сменах, они кололи ему лекарства, производили чистку ротовой и носовой полости. И только сейчас, находясь в этом подвешанном состоянии, когда ты почти труп, но ещё не закопан в землю, Хината начал вспоминать и уходить в свои мысли. Пока он отлёживался дома, в основном его мысли были сосредоточены на волейболе и семье. Он успел попрощаться с матерью уже несколько раз, максимально отгораживаясь от сестрёнки. Но не мог и слова сказать своим сокомандникам по колледжской сборной. Казалось, что команда стала ему гораздо ближе семьи, раз прощание с ними в таком ключе приносило ещё больше страданий, чем если бы они просто узнали о его смерти. Невозможность поиграть в волейбол ударила так же сильно. Шое хотел всю свою жизнь играть в волейбол в любое свободное время, даже когда хворает. Но ноги абсолютно не держали, озноб и слабость окончательно пришибли парня к кровати, и оставалось только сожалеть о потерянных играх и невозможности победы в чемпионатах. Невозможности показать себя, воспарить над сеткой и над миром. Лишь иногда Хината отбивал ритм об стенку, лёжа на кровати, мячом, который подарил ему Тобио. Но почему-то совсем перестал думать о самом Кагеяме. Может подсознание на каком-то внутреннем уровне поставило заслонку на эти размышления, мысли о нём? Шое боялся признаться сам себе в… А сейчас, лёжа на больничной койке, замки вскрылись. Казалось, что во сне Шое слышал голос Тобио совсем рядом, и сердце от этого стучало слишком громко. Будто этим грозовым набатом разбило все внутренние преграды, и перекрытые чувства, как река, бурным потоком полились по организму. Отчего-то потерять Тобио, не попрощавшись, не сыграв последний разок один на один, не сыграв ещё раз в паре в их волшебных комбинациях, нагнетало в душе непонятную тьму. Всё глубже Шое загонялся не тем, что прощается навсегда с жизнью и с волейболом, а именно тем, что больше не сможет играть в волейбол, жить этим спортом вместе с Тобио. «Так эти цветы, они… — Хината начал в голове собирать мысли в чёткие предложения. — Может ли быть, что я… Влюб…» Шое крепко зажмурился, не в силах сознаться даже в собственных размышлениях. «Я же люблю волейбол. Я же слишком сильно люблю волейбол. Или я люблю волейбол с Тобио?» «Нет, нет, нет… — метания продолжались. — Или да?» Волнения Хинаты отразились на приборах, что Кенма с Ойкавой заметили их. — Что-то графики скачут быстрее обычного, да и кажется сейчас зазвенит тревожный звоночек, слишком уж сильно у него бьётся сердце, — задумчиво произнёс Кенма, изучая Шое как под микроскопом. Тоору же не стал дожидаться гудка и побежал за медсестрой. Это только в волейболе для того, чтобы начать подачу, нужно дождаться свистка, а в жизни от нескольких секунд зависело многое.

***

В следующий раз Хината очнулся через пару часов. Прошло уже около полутора суток, как он был прикован к больничной палате. К вечеру открывались часы для посещений. Для такого сложного пациента, как Хината, пока разрешили пустить только близких родственников — маму и сестру. Врач сказал, что Шое может пробовать потихоньку говорить, ведь ему проводили чистку несколько раз в день. От неё словно сводило лёгкие в спазмах и горло отходило как от порезов, но зато становилось легче дышать. Шое поговорил с сестрой хриплым едва слышным голосом, пытаясь в минимальный набор слов уместить всё своё чувство сожаления о том, что покидает её так рано. Собственный страх перед смертью отступал перед видом слёз родных людей, и голос при этом почти не дрожал. Мама и сестрёнка пробыли в палате недолго. Шое вскоре уснул, и они ушли. А уже поздним вечером к сложному пациенту наведался ещё один гость. Когда Шое разлепил глаза, молодой парень уже сидел напротив в ожидании, когда он проснётся. — Я смотрю, тебе становится лучше, — не дожидаясь реакции, произнёс гость. — Ты может не ощущаешь, но твои показатели вечером чуть выше, чем вчера. Ты ведь догадался, так ведь? В кого влюбился? — Кто ты? — спросонья спросил Шое. — Я — фельдшер, который забирал тебя на скорой. Ты уж извини, — молодой парень развёл руками, — но пациенты с цветочной болезнью очень редкие, а я — будущий светила науки, и хочу проверить свои догадки как и все. — Что тебе нужно? — задал следующий простой вопрос Шое. Так как ему всё ещё очень трудно давалась речь, то говорил он мало и короткими фразами. — Я постараюсь просто задавать наводящие вопросы, мы с тобой немного порассуждаем, и ты максимально кратко, как сможешь, на них ответишь. Ведь я люблю медицину так же сильно, как ты — свой спорт, — в конце не забыл подчеркнуть парень. Хината долго не думал, кивнув. Он бы и так ответил на все вопросы, например, если бы парень просто представился врачом новой смены. Маленький волейболист не собирался запоминать их всех, в то время как сознание плавало то на поверхности, то на дне. Фельдшер обрадовался, что попался настолько отзывчивый больной. Он подсел поудобнее, достал блокнот, электронный планшет и задал первый вопрос: — Ты с самого начала не знал из-за кого или чего у тебя цветочная болезнь? Хината уже с первым ответом застыл, не зная, как ему максимально конкретно ответить, чтобы поменьше говорить. В обычной ситуации он бы снова начал утверждать, что всё из-за любимого волейбола и перевёл бы тему в это русло, рассказывая о победах команды. Получается, всё это время он сам себя отводил от Кагеямы? — Нет, — всё-таки выдавил Хината из себя. После фельдшер спрашивал некоторые стандартные вопросы. Шое отвечал на всё, не думая о том, что все эти вещи медик мог найти в его личном деле. Только при этом парень вносил отметки в блокнот и что-то ещё отмечал в планшете. Были также и простые вопросы, вроде что спортсмен любит есть, чем любит заниматься, в том числе спрашивал и про волейбол. И когда Хината уже расслабился, не ожидая подвоха, начались вопросы со звёздочкой. — Знаком ли ты с Кагеяма Тобио? — спросил фельдшер и добавил: — Очень выдающийся связующий. — Мы в команде, — максимально кратко промямлил Хината, имея ввиду то, что они состоят в одной команде по волейболу. — Вы же ещё в паре? — с большим энтузиазмом фельдшер подался вперёд, упрямо глядя глаза в глаза. — Мы в паре по волейболу, — вторя его упрямству, твердил Шое, однако занервничал. Он же говорил, что у них пара, имея ввиду их блестящие пасы? Или нет? Впрочем, «своеобразный журналист» не стал и дальше заострять на этом внимание и снова поспрашивал пару обычных вопросов. — Ты знал, что Тобио и вся команда оказались рядом с тобой в тот момент, когда тебя увозили на скорой, тебе об этом рассказали? — очередной неожиданный вопрос ворвался стремительно. Причем фельдшер без конца продолжал делать упор на Кагеяму, что заставляло Хинату выходить из только успокоившегося положения. — Нет. Это правда? — Да. Это правда, я же там был. Хорошо, — парень сделал заметки в блокноте. — А что ты чувствовал примерно в это время, когда тебя увозили. Может, ты что-то вспомнишь? Может, были какие-то особые боли, сны, галлюцинации? Ты помнишь, как мать с сестрой перекладывали тебя на диван перед приездом скорой? Теперь вопросы посыпались словно дождь на голову. Шое уже чуть устал отвечать на это всё. — Не помню. Ничего. — Постарайся подумать, может, хоть что-то? — по взгляду и голосу казалось, что это важно. Хорошо, что Кенма как обычно рубился в игрушку, а Ойкава уснул пораньше, чтобы быстрее восстановить силы и заживить сломанную руку. Тогда бы Хината не смог по-настоящему сосредоточиться. Шое поднял глаза к потолку и среди побелки стал вырисовываться рисунок темноволосого Тобио. Его волосы всегда мягко отсвечивали в лампах стадиона на чемпионатах. Его часто угрюмый голос вторгался нагло в пространство внутреннего мира Шое в то время, пока он думал, что это был всего лишь сон. Но как можно было признаться в этом какому-то незнакомцу, когда Хината прошёл через всю эту боль и до сих пор не мог признаться самому себе? Тем временем фельдшер заметил изменения его состояния, ведь он следил не только за лицом спортсмена, записывая все его эмоции в блокнот, но и за приборами, которые круглосуточно мониторили его состояние, начиная от пульса и заканчивая мозговыми импульсами. Именно показания приборов парень заносил в таблицы на планшете. — Это важно для исследования, Хината, оно для меня всё, это мой победный билет, — умоляюще законючил фельдшер, высмотрев неуверенность больного. Шое вздохнул. Ещё секунда и он готов признаться. Ещё немного и он скажет вслух, что видел Кагеяму во сне, примерно в тот момент, когда его забирали на скорой. Но почему-то он молчал. Было сложно справиться с самим собой, и цветы начинали душить сильнее. Шое почувствовал, что не может вдохнуть сам, и фельдшер спешно подсоединил ему прибор для дыхания. Парень несколько секунд смотрел на осунувшегося волейболиста, который не мог признаться себе в своих чувствах. И чем дальше он загонялся, тем быстрее цветы губили его. Это было ужасно. Ойкава проснулся и уже давно подслушивал их. Звуки игры в планшете Кенмы также давно затихли, чтобы было слышно приглушённые ответы Шое. Тоору не выдержал и вскочил с кровати, толкнул фельдшера. — Да скажи ты ему уже, Мизуки. Давай, добивай, он выдержит. Это же предполагает твоё исследование? — Но он может умереть, Ойкава, — спокойно возразил Кенма. — Он выдержит, он всегда боролся, — почти прорычал в ответ Тоору. Оба волейболиста прекрасно знали характер Хинаты и видеть его таким стало ударом не только для любимых людей, но и даже для бывших друзей в соперничестве. Хината и не отрицал никогда, что считал их друзьями, просто с поступлением в колледж стал больше уделять времени команде. — Нет, выше головы не прыгнешь, — возразил фельдшер и уже начал вставать, отложив блокнот, как его резко, если не сказать грубо, усадили на место. Взгляд Тоору горел бешеным огнём, что молодой медик сам растерялся и выронил ручку. Кенма тоже привстал с кровати, но это был его максимум с перевязанными тугими бинтами ногами. У обоих спортсменов с совершенно разными характерами настрой был один и тот же: они не собирались отпускать фельдшера, пока он не закончит своё исследование. Чем бы оно не закончилось. Шое молча наблюдал за всем, заинтересованно хлопая ресницами. Внезапно Тоору расхохотался, а Кенма улыбнулся как сумасшедший. И прежде чем фельдшер не задал вопрос, Ойкава ответил: — Про прыжки. Мы смеялись, потому что ты сказал про прыжки. Уж этот парень прыгнет и выше своей головы, и выше твоей головы и наших вместе взятых. Так что не суди его. Когда мы, его даже не близкие друзья, говорим, что он выдержит, и он справится с этими грёбаными цветами… Чёрт… Хината, ты должен с ними справиться, я должен ещё раз сыграть с тобой и этим придурком Кагеямой! — в конце уже воскликнул Ойкава, психуя. Шое почти прослезился от этой речи и кивнул растерянному фельдшеру. Парень сел на место и вновь собрался с духом, со своими ручками, блокнотом и планшетом, переминая их в ладонях. Ещё раз осмотрев записи, — казалось, они успокоили его, — фельдшер начал говорить: — Я задавал простые вопросы, учитывая твоё состояние при обычном разговоре о еде, семье. И при этом спрашивал о Тобио. Твои показатели, когда я говорю о твоём сокоманднике, скачут как при прыжке со скалы. И при этом ты успокаиваешься, когда я перевожу тему в другое русло. Я также проводил беседы с твоим терапевтом. Он утверждал, что ты выдал ему теорию о любви к волейболу. Но! Когда ты говоришь про волейбол, твой пульс слегка скачет, но при этом цветы остаются спокойны, и ты дышишь вполне мерно. А как только речь заходит о Кагеяме Тобио, все показатели сходят с нормы. Цветы начинают расти, действуя от твоих отрицательных эмоций. Ты отрицаешь свои чувства к Кагеяме, и они душат тебя. Глаза Хинаты всё больше стали расширяться. Не дышать, просто не дышать, пока фельдшер не закончит говорить. Тем временем названый Мизуки продолжал, упорно выговаривая словно заготовленную речь: — Я спонтанно решил всё это провести, когда увидел твою реакцию на того парня. Все твои родные и сокомандники попрощались, когда тебя увозили на каталке. Но только на Тобио ты среагировал. Мы еле довезли тебя до больницы. Тебя спасло собственно то, что мы уехали, и ты перестал слышать его голос… Шое начал биться в судорогах, сгорая от собственных чувств и стыда. Нет, так не бывает. Он его не любит. Тобио же его лучший друг, лучший подаватель его мячей! С ним тепло просто потому, что это Тобио. Занудный Бакагеяма, которого и на площадке то трудно вынести, а вне её разговаривать с ним вообще невозможно. Он слишком невыносим, слишком крышесносно пахнет, его горящие похожим на собственное пламя глаза уже слишком давно кажутся привлекательными, и грубый голос, вечно раскатывающийся по площадке, каждый раз доводил до мурашек… Шое застыл, глядя мёртвыми глазами в потолок. Судорога схватила слишком сильно, всё тело заломило, аппараты заверещали, и сработал звонок вызова медсестры. Жар накрыл всё тело, казалось цветы мёртвой хваткой держали в кровавых тисках не только лёгкие, но и всё тело сразу. — Шое, признайся сам себе, просто признайся и прими это, дурак, — зарычал Ойкава, хватая маленького волейболиста за холодную руку. — Давай же, Шое. Тобио тоже любит тебя, просто признайте это. И что это нормально, вы два дебила друг другу вполне подходите, — причитал мертвенно бледный Кенма, схватившись с другой стороны за локоть. Секунду ничего не происходило. В коридоре послышался шум, и медсестра вбежала со всей прыти в палату, чтобы увидеть бледного как мел пациента. Шое не моргал и не мог заставить себя дышать. — Шое, дыши, Шое! Аппарат сломался? Почему он не дышит?! — растерянно воскликнул Кенма, оборачиваясь к медсестре. Женщина не первый раз видела умерших пациентов, но никогда, чтобы вокруг зависло трое парней почти в слезах. — Ты нужен ему, — не переставал повышать голос Ойкава, но будто было уже поздно. — Он без тебя не сможет играть в волейбол. Он будет кричать на всех и все снова обзовут его Холодным Королем. Спаси себя и спаси его, Шое. Медсестра тихонько приблизилась и положила руку на плечо Кенме. Нужно было сказать ему, чтобы он отошёл, и окончательно зафиксировать время смерти. Какими силами вообще встал с койки при серьёзном вывихе ноги, полученном на соревнованиях? Но тут с живых, расцвеченных в карие оттенки, глаз потекли слёзы, и Шое задышал. Он действительно не может оставить этого идиота одного. Все в палате испуганно и одновременно радостно выдохнули, а подошедшая медсестра даже ахнула и в шоковом состоянии преподнесла руки ко рту. Ребята размякли, особенно Ойкава и Кенма, которые и так валялись на полу на коленях, а сейчас и вовсе сели. Всех отпустило нервное напряжение. — Тобио… — вздохнул Шое, поворачиваясь к фельдшеру. — Я… видел… его. Сказав это, Хината устало прикрыл глаза и провалился в долгий сон без сновидений.