Смотри, как это просто

Арсений просыпается на пляже. Во рту хрустит песок, и он облизывает губы языком, который кажется каким-то чужим. Но чужого языка в его рту давно не было, так что этот точно свой. Солнце ещё не жарит, навскидку сейчас часов восемь-девять. Арсений лежит под строительным козлом, который прислонился к парапету — Егор говорил что-то о недавнем ремонте, и кое-где на территории можно увидеть его отголоски: здесь вот козёл и банки с краской. Надо вставать, но голова тяжёлая, а море приятно и успокаивающе шуршит, и Арсений даёт себе ещё пять минуточек. Он вообще к себе в последнее время особенно ласков и предупредителен. Думать не хочется, но думается. Жизнь у Арсения — олицетворение поговорки про «в одну реку дважды», только это не река, а полоса препятствий в конкуре, и Арс въёбывается в каждый заборчик с таким задором, будто ничего лучше не существует. Сейчас вот тоже, зачем он сюда попёрся? Мог бы что-нибудь соврать. Мог бы даже не соврать, а просто не приехать, никто бы ему ничего не сказал. Но нет, Арсений оправдывает сам себя тем, что надо провести время с друзьями, нельзя отрываться от коллектива и всё такое, а сам знает прекрасно: он приехал на виллу Крида, чтобы посмотреть на Антона. Потому что иначе, чувствует, так до осени его и не увидит — даже через редкие кружочки в телеграме и стримы у Егора (да, Арсений разобрался, что такое этот твич) ясно, что Шастун какой-то другой. Лиричный весь из себя, отдохнувший и не совсем Арсению знакомый. Именно поэтому он приехал — не должно быть незнакомого Антона, Антона ему важно знать вдоль и поперёк. Хотя эта уверенность в нём и пошатнулась, когда Арсений увидел его здесь впервые — вытянувшегося на шезлонге, в одних только длинных оранжевых шортах, с пухлой книжкой в руках. Антон загорелый и кудрявый, явно тут высыпается и хорошо ест. Арсению сразу становится понятно, что это всё было ошибкой, лучше бы такой Антон — чуть более хмурый и саркастичный, чем привычно, — оставался для него неизвестным. Потому что этот Антон кажется бесконечно от него далёким. Этот Антон наверняка решил, что Арсений ему абсолютно понятен и оттого больше не нужен и неинтересен. Арсений наблюдает за ним постоянно, подмечая изменения, но пока не понимая, как их расположить на системе координат. На какой плоскости должны быть эти новые мрачные взгляды, которыми он теперь награждает Арсения? Как быть с чуть изменившимся тоном подъёбок? И, в конце концов, какое место в списке любимой еды должен занять салат с помидорами и луком, который Шаст жрёт, кажется, постоянно? Это что, теперь лучше борща? — Я так стар для этих ваших тусовок стал, — раздаётся над его головой голос Позова. — Да ладно тебе, — отвечает ему Егор. — Сегодня отдохнёшь, яхта, парус, сыр с винишком, все дела. Арсений подтягивает ноги, чтобы его не было видно с парапета. Судя по голосам, Егор и Дима остановились прямо над ним. — Слу-у-ушай, а я что спросить хотел, — говорит Крид. — В тему того, о чём мы вчера с Шастом базарили, про его личную жизнь и страдания. Очень тупое предположение, но оно меня прям изводит. Так что ты не ори, если что. Короче, а не может быть такого, что Антон влюблён в Арса? Арсений давится воздухом одновременно с тем, как закашливается Дима, и надеется, что из-за этого его не будет слышно. — Я бы так хотел тебе сказать, что это реально очень тупое предположение, ты не представляешь, — говорит Поз осипшим голосом. — Прям иногда мечтаю проснуться и понять, что это просто тупое предположение. — Ого, ебать! Но как же всё это шастовское «мне не нужны отношения, любовь для лохов»? Он что, притворяется? — Притворяется, — припечатывает своим врачебным диагностическим тоном Дима. — У них там какая-то новая часть марлезонского балета, где Антоха ему признался, а Арс его послал. Теперь Шаст изображает из себя Печорина. — Хочет свергнуть царя? Или что? — Арсений, несмотря на то, что его начинает нервно потряхивать, хмыкает: Позову бы стоило учитывать культурный багаж собеседника. — Это ты про Пугачёва, наверное. Не, Антоха типа как Слава КПСС, а Арсений — Оксимирон. — А-а-а, — понимающе тянет Егор. — И что, они даже никогда не пробовали? — Да я откуда знаю. И не хочу знать, если честно. Знаю, что Шаст сказал о своих чувствах, Арсений отказал, и теперь Антон страдает. Он же его, — Дима очень громко и тяжело вздыхает, — он же его действительно любит. Прям, ну. Так. Я думаю, что он вообще все эти годы Арсения любил, просто дошло только недавно. И поэтому его так и хуёвит. У Арсения внутри начинает зарождаться неприятное ощущение, что какая-то из черепашек пиздит: то ли Позов сейчас, то ли Шастун, который после отказа на великое предложение «Арс, а давай реально замутим?», просто взял и слился. Откуда Арсений мог узнать о том, что это не прикол такой? — А Арсений знает, ну… насколько всё серьёзно? — продолжает наверху Егор. Вот именно, блядь, хороший вопрос, думает Арсений. — Кто мы такие, чтобы знать что-то об Арсении, — фыркает Поз. — Может, ему сказать стоит? Шаст-то хороший такой. Жалко. — Сказать Арсению, что Антон его любит? Да он самого Антона с этим нахуй послал, а кого угодно другого он растопчет в пыль и сметёт в совочек. Арсению хочется влезть в разговор, Арсению хочется прям из-под своего козла рявкнуть: «Он не говорил, что любит меня! Я не знал!», Арсению хочется открыть стоящую рядом банку с краской и опустить в неё лицо. — Ну и нахуй тогда Арса, — как-то слишком зло говорит Крид. — Шаст — самый лучший и добрый чувачок. Если Арсению что-то не нравится, пусть в жопу идёт. А это, — вдруг переключается он. — А они ж оба, ну, по мужикам? — Я тебе ещё раз говорю: кто мы такие, чтобы знать что-то об Арсении, — отшучивается Дима. — Но я вообще думаю, что это какая-то разовая уникальная акция для обоих. — Геи только друг для друга? — весёло спрашивает Егор, а потом говорит, заметно — даже Арсению под козлом различимо — погрустнев: — Я такое понимаю. — Егор, — негромко произносит Дима. И молчит. Крид тоже молчит. Арсений слышит их удаляющиеся шаги и вытягивает ноги, загребая песок в кеды. В голове пусто, он опускает руку на банку с краской, чтобы опереться и подняться, но крышка оказывается не плотно закрыта, и он проваливается ладонью в вязкую масляную жижу. — Блядь, — шипит Арсений, пытаясь стряхнуть об угол крышки краску. — С-с-сука. Любопытно узнать, раздражённо думает Арсений, когда Шастун собирался сказать ему всё остальное? Да и вообще что-то кроме «давай мутить»? Давай, блядь, мутить! Нет, надо было, конечно, ещё тогда сделать скидку на то, что Антон — идиот. Арсений и сделал, только, оказывается, в неправильную сторону. Решил, что это очередная дурацкая шутка, что это миллионный раз, когда их заигрывания зашли слишком далеко — ничего удивительного, они один раз вообще чуть не поцеловались, так что можно было ожидать чего угодно, например, что Арсений когда-нибудь случайно упадёт на стоящий член Шастуна, или что тот вдруг предложит ему отношения. Но это же всё было в шутку! Со стороны Арсения шутки, правда, были отчаянной сублимацией и попыткой хоть притвориться, что у него есть то, что хочется. Но он всегда был уверен, что со стороны Антона это было не по-настоящему. Вообще, если бы сейчас про любовь — охтыжблядь — Антона говорил не Дима, а кто-нибудь другой, Арсений бы решил, что его разыгрывают. Он задумчиво чешет щёку, потом понимает, что делает это измазанной в краске рукой. Да насрать уже, думает Арсений и вытирает ладонь об майку. Антон его любит. Антон Шастун. Шаст. Его. Арсений вдруг понимает, что улыбается так, что болят щёки. Ему хочется встать и побежать вдоль побережья, и смотреть туда, где встречаются море и небо, и смеяться, и, может быть, даже немного поплакать. Пробежка действительно кажется хорошей идеей, слишком много в нём эмоций и напряжения, надо хоть куда-то это выплеснуть, иначе он будет ходить и подёргиваться как долбоёб. Арсений встаёт и быстрым шагом идёт к дому, чтобы переодеться. И у бассейна встречает идущего ему навстречу Шаста. Тот сонный, растрёпанный ещё больше, чем обычно, в растянутой чёрной майке, на которой написано «МНЕ ПОХ» и «КК crew», и светлых шортах. Ест на ходу оладушек — пальцы и губы поблескивают от масла, — и Арсений думает, что это самый красивый придурок в его жизни. — Бля, аж аппетит пропал, — говорит самый красивый придурок в его жизни. — Ты чё весь перемазанный? Аппетит пропал, думает Арсений и чувствует, что опять начинает улыбаться как идиот. Пропажа аппетита — признак влюблённости. — Ау, граунд контрол ту мейджор Арс, — зовёт Антон. — Я вообще тебя шёл искать, завтракать пошли. У нас же прогулка на яхте через час. — Ты хотел меня видеть? — невпопад отвечает Арсений, но ему плевать. Это же Антон. — Ага, конечно, — Шаст удивлённо моргает. — Особенно вот с этим всем, — он рукой с оладушком обводит всего Арсения. — Пойдём, чучело. Арсений идёт следом, смотрит в кудрявый затылок, и в голове вдруг щёлкает, и один из кусочков пазла становится на место. Этот мрачный и тяжёлый взгляд, который он считал признаком неприязни, это же был тот самый взгляд, который он, да и вообще все, не единожды обстёбывали. Это был взгляд влюблённого Шастуна. На яхте Егор и Клава ругаются. Не очень понятно, почему, Арсений разбирает только какие-то слова про «твоих шлюх» (и, казалось бы, это должна была говорить Клава, но нет, это Егор), и пытается вместе с остальными найти место на пятидесятиметровом судне, чтобы было подальше от этих двоих и не так неловко. Яхта, которая ещё час назад, когда он её впервые увидел, ощущалась громадиной, вдруг становится очень маленькой. Арсений обходит палубу по периметру и обнаруживает, что на корме никого нет — только пустое джакузи, несколько лежаков и два деревянных столика со стульями. Арсений кладёт руки на хромированное ограждение, вдыхает насыщенно йодированный воздух и смотрит, как бурлит закрученная мотором вода. — Они уже ругаются из-за того, кто больше любит, — говорит Антон и становится рядом. На нём джинсовый комбинезон и растянутая красная майка, ветер треплет волосы и не даёт нормально прикурить. — Странно всё это. — Не так странно, — решается Арсений и пытается сжать губы, чтобы не растягивались в улыбку, — как то, что я тебя люблю. Шаст замирает с незажжённой сигаретой, и ветер тут же вырывает её из его рта и уносит куда-то назад. — Уй, блядь, — шепчет Антон и оглядывается. — А, впрочем, пофиг. Так, подожди. Что? — Что? — Ты сейчас что сказал? — Антон отступает назад, обходит один из столиков и опирается на спинку стула. Арсений смотрит на его пальцы — они побелели, от того как сильно он вцепился в дерево. — Повтори. — Неа, — Арсений качает головой. — Теперь твоя очередь. — Моя очередь? — ошалело повторяет Шастун. Арсений вдруг пугается: может, он ошибся? Может, Позов ошибся? Но он не успевает раскрутить тревожный клубок, потому что Антон уточняет: — Моя очередь сказать, что я люблю тебя, да? — он смотрит на него своими огромными глазами, двигает стул, будто пытается загородиться, но говорит неожиданно весело: — Ну, я люблю тебя, Арс. Если это было до сих пор непонятно. — Конечно, это было, блядь, непонятно! — шипит Арсений и начинает обходить стол, потому что Шастуна очень хочется схватить: то ли придушить, то ли обнять. — Как я вообще из твоего предложения «замутить», — он пальцами изображает кавычки и понимает, что руки подрагивают, — должен был понять, что ты меня любишь? — Будто я такое всем предлагаю направо и налево! — возмущается Антон, выдвигает стул перед собой и переходит к другому столику, снова загораживаясь мебелью. — Да при чём тут все, — Арсений снова начинает подбираться к нему, но Шаст перепрыгивает через шезлонг и толкает его под ноги Арса. — Тебе напомнить, как мы поцеловались? И как потом делали вид, что это импровизационный разгон? — А что, — фыркает Антон и прячется за следующим шезлонгом, — это был не импровизационный разгон? Да и поцелуем это назвать можно было с натяжкой. — С натя-яжкой?! А ну иди сюда! — Арсений с грохотом пинает лежак и одним длинным прыжком нагоняет Антона. Правда, что делать, когда тот оказывается в паре сантиметров, он не знает и застывает. — Ну чего ты? — ласково спрашивает Шастун и кладёт руки ему на плечи. — Это же просто я. За десять лет Арсений столько раз представлял себе, как это будет. И страстные поцелуи, и нежные, и сразу секс, и чтобы руки Шаста у него под рубашкой, вот это всё. Но в итоге они просто стоят, обнявшись, и Арсений чувствует, как бешено бьётся его сердце и как спокойно и размеренно — сердце Антона. — Давай ещё раз, — тихо говорит Шастун ему на ухо. — Давай. — Бля, Арс, не выёбывайся. — А что, страшно? — усмехается Арсений и сдвигает подбородок, потому что в него упирается пуговица комбинезона. — Ладно-ладно. Я тебя люблю, — он не сразу замечает, что зажмурился, и усилием воли открывает глаза. Видно шею Шаста и завитушки кудряшек. — Прикол, конечно, — Арсений пинает его коленкой в бедро. — И я… — он не успевает договорить, они оба слышат приближающиеся голоса и осторожно отодвигаются друг от друга. Антон ему подмигивает. Арсению начинает резко нравиться вообще всё происходящее: и слишком сладкое шампанское, и почти не воняющие рыбой креветки (отвратительные головы он перекидывает на тарелку Серёже), и Егор, который наигрывает на детском пианино Тео свои песни, и Шастун, который дурниной орёт «Сердцеедка, сердце-сердцеедка!», перекрывая мелодичное пение Клавы. Особенно, конечно, Шастун. Ничего он не незнакомый, и Арсений снова его знает от кудрявой макушки до красных кроксов. Знает Антона, который требует сыграть на двадцати клавишах «В клубе» Тимати, потому что зашквар зашкваром, а культурное наследие существует независимо от автора. Знает Антона, который устраивает стендап в пустом джакузи. Знает Антона, который через полчаса отползает в дальний угол и достаёт из широких штанин дубликатом бесценного груза свою потрёпанную и скрученную книжку. Через несколько минут Арсений подсаживается к нему — чёткий профиль Шастуна на фоне синего ночного неба и чёрного моря — и спрашивает: — Как думаешь, Николасу бы стоило выбрать Лилию-Жюли или Алисон? В уже немножко пьяных глазах Антона он видит лихорадочную работу мысли: пытается угадать, дурачок, какой ответ правильный. — Я бы выбрал Кончиса, — усмехается Шастун, которого знает Арсений и который знает Арсения. — Мне нравятся его ебучие загадки. Они возвращаются на берег за полночь, и, когда остальные идут к дому, Антон тянет его на пляж. — Ну, рассказывай, — говорит Антон, загребая ногами песок. — За какие мои недостатки ты меня полюбил? — Нет, лучше ты расскажи, из-за каких моих достоинств ты пал жертвой любви ко мне? — улыбается Арсений. — Про «пал жертвой» — это ты хорошо сказал, потому что я тут действительно жертва, это всё против моей воли. Арсений цокает, притягивает его к себе за плечи и целует. И целовать Шастуна почему-то тоже очень знакомо. Он облизывает и целует губы, у которых знает каждый изгиб и каждую трещинку, и ему даже хочется посмотреть, на всякий случай, не линяет ли там месяц в луну, как завещала Земфира. Он открывает глаза, чтобы проверить, но Шастун прижимает его крепче, и скользит языком в рот, и забирается пальцами под рубашку, и становится, в общем-то всё равно, что там с месяцем, луной, чаем, открытыми окнами и вообще со всем на свете, кроме Антона. Антона, который умудряется гладить его сразу везде: и лицо, и шею, и плечи, и спину, и рёбра. Антона, который бормочет что-то довольное ему в рот, Арсений разбирает только «Щас бы охуенно сымпровизировали, так настроился на тебя» и хихикает. Антона, от которого внутри горячо и нежно, и плавится всё, что Арсений там себе понастроил, включая злоебучие заборчики для конкура. Они стекают на песок и какое-то время просто сидят, соприкасаясь плечами, а потом Шастун говорит: — И чего мы? — роняет Арсения на спину и нависает над ним. У Шастуна огромные тёмные зрачки, которые съели всю радужку, а за ним — южное звёздное небо. Арсению хочется целоваться, но ещё ему хочется замереть в этом моменте навсегда, залить его янтарем, заморозить в криокамере, высечь в камне или в крайнем случае опустить в болото, чтобы и через пару тысяч лет он остался узнаваемым. Антон чувствует, наверное, что-то похожее и тоже медлит, смотрит на Арсения бесконечно долго, и хотя нельзя влезть к нему в голову и узнать, что он там думает, но Арсению хочется верить, что он знает: Шастун думает о том, что к этому всему они и должны были прийти. Несмотря на все страхи и законы, несмотря на все отношения и рамки, несмотря на то, что совершенно непонятно, что с этим делать дальше. Арсений вспоминает цитату Фаулза, но не помнит, из «Волхва» ли это, но всё равно говорит: — «В нашем возрасте не секс страшен — любовь». Он, наверное, и правда, Кончис, как Антон и сказал. И Кончис, и кончен, а если и нет, то кончится скоро совсем. Шастун целует его совсем по-другому, не нежно, а сразу глубоко и сильно, и тело Арсения отзывается — не так, конечно, быстро, как могло бы и десять, и семь лет назад. Сколько времени они потеряли. Он обхватывает плечи Антона и заставляет лечь на себя, и тот такой правильно тяжёлый, что Арсения от этого ведёт ещё больше. Поэтому когда Шастун садится и усаживает его себе на бёдра, Арсений недовольно мычит. — Нос заложен, — извиняющимся тоном бормочет Антон. — Я готов залить тебя слюнями, но не соплями же. — А ещё какие-то телесные жидкости есть на выбор? — Блядь, Арсений, — со смешком выдыхает Антон. — Тебя вот это всё вообще не смущает? — Арсений вопросительно приподнимает брови. — Ну там, что у нас хуи стоят? — если в Антоновом джинсовом комбинезоне ничего и не видно почти, то в льняных белых шортах Арсения видно даже слишком хорошо. Пару мгновений они оба смотрят друг другу на члены. — Не в первый раз же, — он пожимает плечами. — Во всяком случае, у меня. — Нет, у меня это тоже далеко не первый раз. В плане что на тебя, — тянет Антон и проводит большим пальцем по его члену. Арсений старается не дёрнуться, но получается плохо. — Но так, чтобы когда мы рядом… — Арсений выразительно на него смотрит. — И такое было? — шепчет Шаст. — Я в глаза долблюсь, получается? — Надеюсь, ты прекратишь эту порочную практику. Снимай свой комбинезон. — Вот так сразу? — фыркает Антон, но встает и снимает, и путается в лямках, и чуть не падает, а потом снова садится и целует Арсения, и держит его лицо в своих ладонях, и от этого кружится голова. — Всё ещё не верю, — бормочет он, опускается ниже и проводит языком по шее. Арсению хочется съязвить что-нибудь про то, что долбился Шастун не только в глаза, но когда ему вылизывают и покусывают шею, мысли в голове формируются с большим трудом. Он гладит член Антона сквозь ткань трусов, всего пара движений, просто потому что Арсению такое нравится — какая-то загадка перед тем, как прикоснуться к коже. Мол, что же это такое там в трусах? — Тебе щекотно? — Антон отстраняется, потому что Арсений хихикает. — Подумал смешное. — У тебя в руке мой член, и ты подумал смешное? — Антон рывком стягивает с него шорты и белье и опрокидывает на спину. — Смешное? — Смешное, — кивает Арсений. — Ты вообще очень смешной, Антошка. — Антошка, блядь, — повторяет Шастун, задирает его рубашку и прижимается ртом к его животу. — Антошка, — и ведёт языком между рёбер. Конечно, он уже не Антошка. Антошка остался где-то в середине две тысячи десятых — худющий, уши чуть ли не больше головы, конечности нелепо мотыляются, бёдра размером с Арсовы руки. Того Антошку Арсений тоже любил, хотя сейчас ему кажется, что больше хотел и просто охуевал, что в нём такое есть. Нынешнего Шастуна, который нависает над ним и касается своим членом его, этого Шастуна Арсений точно любит. И хочет так, что внизу живота сводит, конечно, но именно от того, что ещё и любит, ощущения совершенно невыносимые. Но он как-то выносит. Выносит, когда Антон размазывает их смазку — Арсению хочется выть от мысли об их смазке — между членами, когда обхватывает их ладонью, когда тягуче медленно дрочит, так, что это даже дрочкой не назвать, это поглаживания какие-то. Потом убирает руку, плюет в свою ладонь и вот теперь уже точно дрочит, быстро и ритмично, и Арсений выгибается и хватает ртом воздух. Вместо воздуха ловит губы Антона. — Всё ещё смешно? — шепчет ему в рот Антон. Арсений силится выдумать шутку, но Шастун оглаживает большим пальцем его головку, и вместо какого-нибудь остроумного ответа он стонет. — Арс, — как-то жалобно говорит Антон, и целует его, и этого всего так много — горячие губы и язык Шастуна, его член и ладонь, и когда Арсений кончает, ему на секунду кажется, что у него разорвалась аневризма мозга: так в голове становится пусто и невыносимо ярко. Антон скатывается с него и ложится на спину рядом. Ощущения окружающего мира возвращаются постепенно: сперма на животе липкая, песок неприятно колет голую кожу, а воздух уже довольно холодный. — Нихуя себе, конечно, — говорит рядом Антон, и Арсений кивает. Но оно же, наверное, по-другому с Шастуном и не могло быть. Они спят вместе, Антон как-то даже не спрашивает, просто затаскивает его в свою комнату, которая оказывается удивительно обжитой, особенно по сравнению с арсеньевской. У Антона высокая шаткая стопка книг у кровати, вываливающиеся из шкафа вещи, розовое боа на спинке стула, кружки из-под чая на обеих тумбочках и стол со стационарным компьютером. Как будто он тут живёт не месяц, а много лет. Они по очереди купаются, хотя Шастун шутит про «в душ и без меня», и Арсений говорит ему: «Фу, плохой Шаст, некрасиво», а потом заваливаются в кровать и долго говорят, перебирают случаи, когда можно было бы, но почему-то нет. Таких случаев гораздо больше, чем помнит Арсений, а некоторые и вовсе становятся для него открытием. Шастун, например, говорит, что окончательно его размазало после того, как Арсений однажды заправил ему волосы за уши. Арсений этого не помнит, но верит, знает себя — трогать Шастуна вообще и его волосы в частности ему хотелось всегда. Засыпают под утро, Арсений рассказывает Антону, как во время одного из перелётов чуть не ёбнулся, когда у них был один плед на двоих и Антон прижимался к нему слишком близко — хотя что такое близко в их случае, — как вдруг понимает, что Шастун вырубился. — …и я смотрел на твоё ухо, вот это, — он кончиками пальцев гладит ушную раковину, — и думал, что… Эй, Шаст? Шаст? Антон что-то мычит и обнимает его крепче. Арсений целует его в лоб и закрывает глаза. Встретиться утром на кухне вчетвером кажется чем-то из другой жизни. Немножко даже тут неуместным, будто сейчас они пойдут репетировать, а вечером — концерт. Хотя Арсений вот планирует поесть, потом пойти поплавать и желательно утянуть с собой Шастуна. Или не утянуть, пусть он просто лежит на берегу и смотрит на него поверх своей книжки. — Ну что, писюны, — говорит Дима и смотрит очень хитро. — Ага, да? — Дим, а ты прям хочешь знать? — отвечает Серёжа. Он хохлится у окна с кружкой чая. — Я вот, может, не хочу. — А что такое? — бормочет Антон и пристраивается на подоконнике рядом с Матвиенко. — Не хочу обвиняющим жестом тыкать в ваши счастливые ёбла, — усмехается Дима. — Поэтому спрошу прямо: признались друг другу? В своей ужасной гейской любви? — Ну-у, — тянет Антон и косится на Серёжу. И Арсений слишком хорошо знает, что сейчас происходит: Матвиенко всегда был против даже призрачной перспективы их отношений, а Шастун, блядь, король эмпатии, на него настраивается на каком-то генном уровне. Ёбаный Антон и его стремление к конформности. Арсений хмурится и складывает руки на груди. — Я просто подслушал твой разговор с Клавой, — он пихает плечом Серёжу. — Когда вы обсуждали, как Арсений по мне сохнет. Ну и вот… — Крысёныш, — фыркает Матвиенко. — Так и что, пожалел дурачка? Арсению становится смешно, и он опирается на дверной косяк и намеренно сверлит Шастуна взглядом. Ему не обидно: если уж знать Антона досконально, то заодно и знать, как он любит подстраиваться под мнение окружающих. Поэтому сейчас можно расслабиться и понаблюдать за верчением ужа на сковородке и Шастуна перед Матвиенко. Арсений вот перед несколько гомофобными взглядами Серёжи никогда не пасовал. Под настроение выслушивал, спорил, но чаще припечатывал одним «Ага, а теперь нахуй иди». Мнение Серёжи текучее, сильно меняется за годы их общения, и Арсений знает: тот смирится и с их с Шастуном отношениями. Шастун только этого не знает. — Не так чтоб пожалел, — растерянно отвечает Антон и испуганно смотрит на Арсения. Арсений ему помогать не собирается: — Да я тоже подслушал разговор, — он мотает головой, — Поза и Егора. Поз рассказывал, как ты ужасно меня любишь и как тебе хуёво. Так что это всё, можно сказать, по дружбе было. Из сочувствия. — По дружбе, — кивает Антон, и глаза у него размером с блюдца. — Из сочувствия, да, — он косится на Серёжу, проверяет, как там, подходит такой ответ? Серёже не подходит, и именно поэтому Арс с ним столько лет и дружит. — Блядь, а что ж вы нам все мозги выели?! — рявкает он. — Арс, блядь! С две тысячи, сука, тринадцатого! «Серёженька, как ужасно любить натурала!» — он драматично закидывает руку на лоб. — «Серёжа, этот долбоклюй такой хороший!», «Серёжа, я его люблю так сильно, но не могу сказать, поэтому слушай мои голосовухи на сорок минут!», — Арсений немножко краснеет. — «Серёжкинс, идеальный партнёр для меня — высокий, смешной и чтобы волосы у него кучеря… такие, какими их задумал господь бог!» — Да тебе ещё повезло! — не выдерживает Дима. — Твой дебил хоть понимал, что влюблён, а мой дебил, знаешь, что? — он приподнимается на носочки, чтобы стать выше, и морщит лицо в узнаваемой шастовской гримасе, когда тот с умным видом говорит тупые вещи: — «А у кого хуй не встает на Арсения? У всех же встаёт, это нормально». «Поз! Он выложил цветочек! Поз, что это значит? Я должен перерыть весь интернет и разгадать эту тайну». «Я ко всем отношусь одинаково. Да, я забыл, что у твоего сына день рождения, прости, конечно, но Арсений там в лесу встретил ежа», — на этом Матвиенко мычит и тычет в Диму пальцем, как Леонардо Дикаприо в меме. — Ежи, блядь! — говорит Серёжа. — Ёбаные ежи! — вторит ему Дима. — Короче, — Серёжа отталкивается от подоконника и с грохотом ставит кружку на стол. — Оба нахуй идите! — Пойдём отсюда, Серёжкинс, — Дима подхватывает его под локоть. Ещё какое-то время слышно, как они переговариваются, пока выходят из дома и идут в сторону пляжа. Арсению весёло, потому что он считывает в этом одобрение, а вот Антону явно не очень хорошо — он нервно постукивает пальцами по коленкам и смотрит в никуда. — Ну ладно, Шаст, чего ты, — решает смилостивиться Арсений, подходит к нему ближе и встаёт между ног. — Я люблю тебя. — Ладно, — кивает Антон и, кажется, чуть-чуть оживает: расфокусированный прежде взгляд встречается со взглядом Арса. — Я просто не ожидал, что мы им прям сразу скажем. И что им и говорить, в общем-то, не надо, сами всё знают. Я тоже тебя люблю, — на этих словах он улыбается, и у Арсения в груди становится тепло. — Но клянусь, я это только по дружбе и из сострадания. — Бля, да я тоже, — фыркает Антон. — Жалко тебя, пиздец. — Ой, заткнись, — говорит Арсений и целует его.