Чистого рода безумие

— Хей, Тома... — окликнул его Камисато, проходя мимо кухни. Он остановился в дверном проёме, а его губы расплылись в подозрительной улыбке. — Как дела? — В-всё хорошо, господин, — ответил тот, чуть краснея и опуская глаза. — Смотрю, ты обед готовишь. — Именно так. — А ты сделал то, о чём я тебя вчера просил? — Аято опёрся на косяк и сложил руки на груди. — Да, я.. выстирал ваш любимый наряд, и он сейчас сохнет. — А пятно? — вопросительно наклонил голову голубоглазый. — П-пятна больше нет. — Вот как... — губы хозяина поместья снова расплылись в улыбке. Что же, я рад. Он подошёл вплотную к Томе и аккуратно, еле касаясь, провёл рукой по его бёдрам, задерживаясь на талии. — Скажи мне, ты усвоил урок? — прошептал он до ужаса смущённому парню прямо в ухо. Тома вздрогнул. Он отодвинул от себя нож, которым резал овощи, поскольку руки заметно начинали дрожать, и орудовать кухонными приборами в таком состоянии становилось всё менее безопасно. Мужчина опёрся обоими руками о столешницу, тяжело вздыхая, опустил голову и тихо, но довольно чётко, вымолвил: — Да, господин. — А теперь скажи мне... — Аято нагло задирал рубашку Томы, пробираясь к разгорячённой коже своим длинными холодными пальцами, — это ещё когда-нибудь повторится? — Нет, господин. — Ммм, хороший мальчик... — прошептал Камисато. Вдруг мужчина резко отодвинулся, оставив свои домогательства, и направился в сторону обеденного стола. Аято медленно выставил один стул, развернув его в сторону удивлённого парня, обошёл кругом и грациозно уселся, с интересом наблюдая за своей жертвой. — На колени, — резко скомандовал он. Тома, не медля ни секунды, опустился на колени, только вот между ним и его господином теперь были существенные четыре метра, которые в его состоянии теперь казались довольно приличным расстоянием. — Ползи сюда быстрее, — нетерпеливо потребовал старший. Лего сказать "ползи", когда ты спокойно сидишь себе на удобном стуле и не мучается целый день от стоящего колом члена без возможности кончить или передёрнуть, с жутко неудобной пробкой в заднице ко всему прочему. Тома опускается на четвереньки и, тихо поскулевая, начинает передвигаться в сторону господина. Каждое движение стоит ему немалых усилий. Когда он, приноровившись, неподвижно стоял и готовил, было ещё не так тошно, но теперь, будучи на четвереньках, переставлять ноги было совершенно невозможно. Щёки быстро и несчадно покрываются румянцем, а тело начинает пробирать дрожь: от нетерпения ли, от изнеможения ли — Тома уже не знал. Зато он знал, как нравится Аято наблюдать за его мучениями. Добравшись до господина, блондин трепетно поднимает взгляд на своего мучителя, словно спрашивая «что теперь?» На то мучитель, лукаво улыбнувшись, отвечает: — Ну же, ты знаешь, что делать. Вперёд. Тома послушно опускает голову к ширинке и начинает пробираться к возбуждённой плоти. Он помнит, что свои грязные руки ему использовать нельзя, ведь господин рассердится. В который раз поражаясь размерам старшего, Тома осторожно берёт в рот, постепенно заглатывая всё глубже и не забывая работать языком, потому что господину это особенно нравится. Аято довольно хмыкает, цепляясь крепкой рукой за шелковистые волосы, слегка надавливает на чужой затылок, заставляя взять глубже. Не забывая про самого Тому, Камисато дотрагивается носком туфли до его паха и, когда тот вздрагивает от неожиданности, протягивает ногу чуть дальше, тем самым надавливая уже на совсем другое, но не менее чувствительное место. От этого Тома резко прекращает минет и взволнованно поднимает умоляющие глаза на господина. — Что такое? — ласково спрашивает тот. Словно не понимая в чём дело, он снова надавливает там, но уже сильнее, заставляя зелёноглазого подниматься на коленях и сладко-сладко стонать. — А-а-ах.. Господин, п-пожалуйста... — начинает хныкать Тома, обхватывая колени Аято. — Малыш, я не понимаю, о чём ты... Тебе что-то мешает? — Ах.. ха-х.. да-а-а... — И ты никак не справишься без моей помощи..? — Камисато нежно поглаживает саба по голове. Тома лишь отрицательно качает головой. — Ну, хорошо. Я тебе помогу. Голубоглазый в мгновение встаёт и поднимает младшего на руки, осторожно сажая на стол. Он резко срывает с него штаны и самодовольно разглядывает воистину прекрасное по его мнению зрелище: член покраснел и набух из-за мешающего ему катетера, а очаровательную дырочку его любовника украшает драгоценный кроваво-красный камень. — Господин... Господин, пожалуйста... Но господин его не слушает, он опрокидывает парня на спину, осторожно утыкаясь носом в его шею, начинает облизывать и целовать плечи, порой совершенного не церемонясь и оставляя там небольшие багряные засосы. Аято мучительно-медленно спускается к груди, не оставив её без своего внимания, он облизывает и посасывает чужие соски, тем самым заставляя младшего биться в агонии от наслаждения и неустанно стонать. Камисато спускается к животу и, обжигая его горячим дыханием, вынуждает Тому неестественно прогибаться в спине, а ещё хныкать и просить о большем. Наконец Аято добирается до самого низа, он опускается к половому органу и осторожно начинает его облизывать. — А-ах, нет, не... А-а-ах... — стонет юноша под ним. Старший продолжает свою сладкую пытку тем, что берёт всё глубже, а Тома, не выдерживая, цепляется за бледно-голубые волосы, направляя любовника при этом не прекращая скулить и постанывать. Камисато не возражает, он даёт позволение на всё это лишь потому что знает, какое нелёгкое наказание пришлось нести его милому слуге. Вдруг голубоглазый резко прекращает и, никак не предупредив саба, бесцеремонно и резко выдёргивает катетер из отверстия. По комнате проносится громкий стон, больше похожий на крик, а по телу младшего разливается горячая белая тягучая жидкость. Он тяжело дышит, хватаясь руками за край стола, и изо всех сил старается не потерять сознание. Он наконец-то кончил. О, да, архонты услышали его молитвы. Однако радоваться было рано, поскольку сразу после этого руки жестокого доминанта добираются до красиво блестящего камушка в заднем проходе. Аято медленно тащит пробку на себя, раздвигая упругие и влажные стенки анального отверстия. Казалось бы, до конца осталось совсем немного, и Тома верит ему, отдаваясь целиком и полностью, он надеется, что сейчас его мучения закончатся, когда старший, вдруг резко передумав, вводит пробку обратно от практически самого начала до основания. Блондин вздрагивает, пыхтит и ахает, но возразить господину он не может. — Знаешь, мне показалось, что это слишком просто, — вдруг говорит Камисато. — Попробуй выдавить её сам. Тома послушно раздвигает ягодицы руками и, напрягаясь изо всех сил, пыхтит, чтобы выдавить пробку дальше хоть на миллиметр. Он уже ужасно устал, но продолжает стараться, ибо послушных мальчиков господин щедро вознаграждает. В конце концов пробка начинает поддаваться и даже постепенно выходить, когда вдруг снова оказывается на начальной точке со словами: «Ой, мне показалось, я что-то пропустил. Давай ещё раз.» Честное слово, зеленоглазый уже готов умереть, когда ему наконец удаётся без помощи рук избавиться от этого надоедливого предмета, который пол дня маячил у него в заднице. Однако опомниться ему не дают. — Хорошие мальчики всегда будут вознаграждены за свои старания, — проносится где-то недалеко от уха, когда в теперь уже мягкое и хорошо разработанное отверстие входят резко и сразу целиком. По (слава архонтам) пустому дому проносится очередной неприлично громкий стон, который тут же переходит в короткие, постоянно прерывающиеся аханья, смешивающиеся с громкими шлепками тел. На пике экстаза и собственных эмоций из глаз Томы непроизвольно начинают течь слёзы, что старший само собой не оставляет без внимания. — Держись за меня, — говорит Аято, сводя руки блондина у себя за шеей. И младший послушно хватается за своего искусителя, пока тот, не останавливаясь продолжает вдалбливаться в тонущее от наслаждение тело. Камисато ласково целует своего любовника в скулы, щёки, глаза, лоб, губы. Он до ужаса жесток и бесцеремонен и в то же время до безумия ласков и мил. Его можно любить, можно ненавидеть, но остаться равнодушным к Камисато Аято просто невозможно. Секс заканчивается страстным поцелуем, во время которого пробка волшебным образом возвращается на своё место, а в ушах Томы эхом отдаётся фраза «не пророни ни капли». Это чистого рода безумие, жить без которого они оба уже не могут. Тома устало виснет на плечах старшего, пока тот ласково гладит его по голове и крепко обнимает. — Ну как тебе? — наконец спрашивает он. — Я сейчас умру, — бубнит Тома, с трудом выговаривая слова. — Так плохо? — взволнованно спрашивает голубоглазый. — Нет... — качает головой блондин. — Это было слишком хорошо.