Надкусанная галета

Вся следующая неделя проходит без происшествий. Олег практически не видит Мишу — у того в школе начинается пора контрольных и самостоятельных, и Мишка, как самый примерный ребёнок, послушно сидит и к ним готовится, хотя каждую способен написать слёту. Олег подозревает, что дело в его маме, которая требует от сына максимальной серьезности и ответственного отношения к делу. И Миша, конечно, подчиняется, хотя когда Олег спрашивает, верны ли его догадки, парня всего передёргивает. Впрочем и Олегу особенно некогда расслабляться, из-за того, что он на заочном, у него самого рано начинается пора зачётов, и в отличии от Миши он не может их прорешать, едва взглянув. А потому он тоже погружается в лекции, записи и, увы — в работу. Особенно в работу. Сидеть на кассе та ещё радость, Олег этого терпеть не может. До работы в цветочном магазине он даже и не представлял, что градации людской глупости настолько разнообразны и множественны, а на основе выдаваемого ими абсурда он уже сейчас, пожалуй, мог написать целый психиатрический учебник. Зачем, спрашивается, он вообще на практику ездит, если тут — натуральное Кащенко? Утром, например, приходит бабка с массивным глиняным горшком. Из горшка торчит облезлая палка неведомого растения, и Олег почему-то должен знать, что это за хрень и как за ней ухаживать. От горшка меж тем несёт с такой силой, что у Олега невольно начинают закрадываться ужасающие догадки о том, чем именно удобряли палку и почему она, собственно, завяла. Выставить бабку сразу не получается: она капитулировать упорно не желает и закупорив массивным телом дверной проём, когда Олег под шумок пытается её потихоньку выпихнуть, поднимает крик о том, что когда-то она поднимала страну, а теперь вот — старая больная женщина, и никому до неё нет дела. Стоит избавиться от бабки, как в магазин заявляется странноватый глистообразный тип с бегающими глазами под толстыми стёклами очков и принимается выбирать благоверной букет, дескать «жена всю плешь проела, что цветы не дарю», после чего Олег слушает «увлекательную» лекцию про хризантемы, включающую легенду их происхождения, виды сортов и расцветок, а также ближайших ботанических родственников. После чего мужик покупает одну единственную гвоздичку и уходит, оставив Олега страдать за прилавком. Но вся его скука слетает моментально, когда он видит через стекло знакомую серую куртку с рыжей полосой. Это немного настораживает. Миша нечасто заходит к нему на работу, а сегодня вообще написал, что останется дома и будет батрачить над учебниками до упора — мол, он там что-то сдал недостаточно хорошо, и теперь надо исправлять. У Олега на кончике языка вертится вопрос, по чьему мнению он плохо сдал — его самого, или его вездесущей матери, но не стал обострять. И не его это дело вообще. Значит, просто похожая куртка. И копна светлых волос тоже просто похожая. А потом парень разворачивается к стеклу лицом, и у Олега сердце проваливается в живот. Доли секунд он судорожно пытается вдохнуть, а потом приходит в себя и резко поднимается от кассы. Два шага, дёрнуть дверь, и вот он уже на улице, возле Миши. Очки на худом лице перекошены, волосы всклокочены, весь левый бок, джинсы покрыты бесформенными разводами жидкой грязи. Удивительная картина для тех, кто хорошо знает Мишу. Но главное совсем не это. Вся нижняя половина лица, ворот куртки, да и вся куртка целиком, всё заляпано уже чуть подсохшей, но еще свежей кровью. Такое ощущение, что Мишу в эту кровь просто макнули. Мишка ловит взгляд Олега и начинает тыльной стороной руки сердито вытирать кровищу с лица, размазывая её при этом ещё больше. Розоватые разводы у него на лице множатся. — Что? Мне просто в нос дали. Мама всегда говорила, что у меня слабые сосуды. У Олега отлегает от сердца. — Мне оттуда показалось, что у тебя вместо половины лица месиво, — говорит он, махнув рукой на свое место за кассой, чтобы как-то пояснить, почему он скачет, как очумелый кролик. — Это кто тебя так? — Это не меня так, это я, — отвечает Мишка. Говорить он старается небрежно, но в его голосе против воли всё равно скользит та неуловимая гордость, которую может испытывать только человек, который впервые дал сдачи. — Прости, что дергаю. Можно у тебя тут умыться? Иначе мама в обморок хлопнется. Брови Олега против воли взметаются вверх. Он открывает дверь в Цветочный и отодвигается в сторону, пропуская Мишку внутрь. Мишка шествует внутрь величественно, как настоящий сын викингов. Внутри магазина Олег раскрывает одну и единственную в магазине дверь, и, набрав в лёгкие максимум воздуха, начинает орать: — Кааааатяяяяяя! Кааааатяяяяяя! Его крики не вызывают особенного действия, поэтому он протискивается в узкий проход глубже. Голос его становится отрывистым и надоедливым, как крик чайки: — Кать! Кать! Кать! Через минуту такого заунывного крика по ту сторону коридора наконец появляется Катя. Выглядит она так, словно Олега сейчас разорвут на кучу маленьких никчемных Олежиков. Он и не против, только — попозже. — Харе орать, — мрачно говорит она и делает движение, как будто бы хочет придушить Олега, но ей не позволяет воспитание. — Что? — Подмени меня на минут пятнадцать. Пожалуйста! У нас тут форс-мажор. Форс-мажор маячит за спиной с извиняющимся видом. Глаза у Кати превращаются в узкие щелки. — Это ты ему что ли лицо расквасил? — Сегодня не моя очередь. — Олег делает делает вид, что хочет чмокнуть Катьку в щёку, и когда она отшатывается, пользуется случаем и протискивается через неё в коридор. — Спасибо, Катя, ты просто чудо. Миша следом за ним благодарственно приподнимает невидимую шляпу: — Мисс, вы очень благородны.

***

Подсобка у них маленькая, в ширину шагов пять, один из которых доверху занимают полки со всякой всячиной: маленькие кактусы, которые нужно отнести в зал на продажу, запас уродливых керамических собак, разбитая фигурка балерины, мотки упаковочной бумаги и с десяток цветных лент. На полу в дальнем углу стоит ваза с ворохом списанных и уже увядающих цветов. После работы Катя любит сесть перед ними на корточки и выдернуть для себя более-менее выжившие. Иногда, когда Олег собирается к маме, он и сам находит там цветочек-три. Свежие — на праздники. А просто так — вот эти. В маминых руках они всё равно каким-то чудом начинают оживать. На противоположной стороне — раковина с ржавым кругом на керамической поверхности и чуть покосившийся стол. На столе — чайник и открытый пакет сушек. Мишка скидывает грязную куртку на стул и долго смотрит на своё отражение в зеркале, словно никак не может поверить, что там отражается именно он. Разбитый нос продолжает распухать, под глазами уже закладываются полукружия отёка. — Неслабо тебя, — говорит Олег. По своему опыту он знает, что нос — это очень противно. Закладывает, во рту металлический привкус крови, дотронуться больно. Боль ещё такая мерзкая, глухая, тяжелая. — За что хоть? Мишка улыбается себе. А потом выкручивает кран и начинает плескать в лицо холодной водой. — Мы с одним типом поспорили, кто из нас больший пидорас. Олег озадачен и заинтригован. Он лезет в свою сумку, достаёт из неё полотенце. Ожидаемо не очень чистое, но в данном случае — точно лучше, чем ничего. В руки Мишке его, правда, не даёт — разворачивает к окну, и, осматривая, сам аккуратно промакивает распухшую мокрую мордашку. Нос не сломан, но разбит очень сильно — оттертая кровь тут же снова начинает подтекать. Тогда Олег смачивает полотенце холодной водой и, свернув, прижимает к Мишкиному лицу. — Что, прям так и поспорили? И кто выиграл? Держи. — Он. — Мишка послушно держит полотенце у лица. — Я не умею драться, ты же знаешь. Олег думает о том, как много ещё о Мише он не знает. Скажи кто-нибудь вчера, что парень заявится к нему с разбитым носом — он бы ни за что не поверил. Что сам завяжет драку — покрутил бы пальцем возле виска. Но Мишка подрался, пришёл, и теперь стоит перед ним и спокойно рассуждает о том, что драться он не умеет, но видимо, очень хочет. Олег хватает стул за спинку и разворачивает от стола. — Сядь-ка, — мягко командует он, пододвигая Мишку к нему поближе. Уточняет: — Это всё? Тебе только нос разбили? Миша некоторое время с сомнением глядит на него, словно не может решить, достоин ли Олег видеть его боевые ранения. А может быть, боится волновать. В любом случае, по одному его виновато-гордому виду, Олег уже догадывается, что нос — это ещё не всё. Наконец Миша медленно тянется свободной рукой к краю футболки, и Олег, потеряв терпение, садится перед Мишкой на корточки, и сам задирает ему злополучную ткань. Осматривает. — Ничего себе, — присвистывает он, рассматривая россыпь багровых круглых пятен по всему правому боку. В шок увиденное его не повергает, но Мишку становится ещё жальче. — Это кулаком? Он касается кожи вокруг припухлостей, боясь сделать ещё больнее. — Ага. Придавил и лупасил. Мишка отбирает у Олега футболку и возвращает её на место. Нечего, мол, глазеть. За резкостью у него всегда прячется уязвимость — значит, правда больно. А может быть, ещё и страшно. Олег не пристаёт и не утешает, чувствуя, что этого от него не ждут. Ждут, наверное, просто участия, вопросов, внимания какого-то. Говорит: — У меня тут аптечки нет, с собой один аспирин. Я сейчас в аптеку сгоняю тогда. — А надо? — глухо спрашивает Миша. — Тебе же больно до сих пор, — уверенно говорит Олег. — Я быстро, тут за углом. И он правда спешит — так быстро, как только может. Сначала вперёд и за угол, где зелено светится вывеска «Аптеки Столички», нетерпеливо выстаивает очередь из одного человека, покупает кеторол и мазь от ушибов с незнакомым названием, которую ему советует миловидная девушка за белой стойкой. Потом — небольшой крюк к киоску с шаурмой, где заказывает две больших порции. Что-то подсказывает ему, что при всей Катиной безграничной доброте, полноценный обед ему теперь не светит, а смена ожидается долгая, до девяти. Миша тоже наверняка голодный. В школе он обеды не берёт, всегда ест дома, а до дома в таком виде ещё добраться надо, как-то с мамой разговаривать. Да и потом, кеторол на голодный желудок… В общем, пусть. Не съест, так понадкусывает. В целом вся вылазка за таблетками и шаурмой занимает от силы минут пятнадцать, но Олегу кажется, что его нет бесконечно долго. Однако, когда он возвращается, картинка никак не меняется: Миша по-прежнему сидит на стуле в кровавой футболке и прижимает к лицу полотенце. Разница только в том, что в правой руке у него теперь покоится телефон и он что-то там увлеченно скролит. На столе рядом с ним лежит пачка влажных салфеток и пакетик закрытых M&M`s. — Катя принесла, — говорит Миша, замечая взгляд Олега и откладывает телефон на стол. На экране Олег мельком читает «Действия при травме носа». — Лучше бы маме в это время позвонил, — ворчливо говорит Олег, чувствуя лёгкий укол ревности, то ли к Кате, то ли к Мише. — Сказал бы, что не придёшь. — В смысле «не придёшь»? — не понимает Миша. Олег окидывает его долгим оценивающим взглядом. Это его мама — медсестра, на работе видела вещи похуже разбитого носа. А Мишкина? Слюни, сопли, от крови всё липкое, железным запахом несет за километр. Он садится на корточки и подтягивает к себе свою сумку. Долго шарит в боковом кармане в поисках ключей от съемной квартиры, находит, выкладывает их на стол рядом с пачкой влажных салфеток. Туда же кладёт пакет с шаурмой и из аптеки. Олег смотрит на эту инсталляцию, испытывая тупое детское удовлетворение от того, что его вклад в Мишкино благополучие больше Катиного. Предлагает: — Давай, ты лучше ко мне пойдёшь? У меня смена до вечера, но тебе-то какая разница, с ключами? Миша смотрит на него с сомнением, отнимает полотенце от лица. Олег замечает, что кровь окончательно остановилась, но отёк стремительно усиливается. Надо бы уже таблетку всё-таки, и снова прижать холодное. — Мне всё равно потом надо будет домой, — говорит Миша с сомнением. — Я не могу же у тебя неделю жить. Олег бы не отказался. Но даже он понимает, что в текущих реалиях это пока никак не возможно. Если Мишкина мама по началу даже просто ночёвки «у друга» встречала с истериками, то разговор о том, чтобы постоянно жить где-то вне дома, начинать рановато. — Неделю не надо, — говорит он, потроша пакеты и отыскивая коробку с кеторолом. Находит свою кружку с темными кругами чая, наливает в нее холодную кипяченую воду из чайника. — Сегодня постираешься, или у меня футболку возьмёшь, завтра утром позвонишь, предупредишь, что подрался. К тому времени будешь уже очень «красивый», но хуже не станет, так что она напугается всего один раз. Он подаёт воду и таблетку Мишке. Миша заглядывает в кружку, ожидаемо кривится, но таблетку запивает. — Звучит как план, — мрачно шутит он, морщась, и тут же жмурится от боли. Уточняет: — Ты же после работы — домой? — А куда же ещё? — Олег достаёт шаурму из пакета, подталкивает к Мише. — Поешь. Кеторол на голодный желудок нехорошо. Они едят. Олег быстро и жадно, даже не садясь, и запивая шаурму водой из той же кружки, из которой только что пил Миша. Миша медленно, без аппетита, аккуратно отворачивая фольгу. Олег им украдкой любуется. Нет, не распухшим носом и красными подтёками, целиком, тем, какой он. Как он держит себя в руках, как он спокоен, как вдумчив для человека, впервые в жизни получившего по лицу. Ему снова кажется, что Мишке не шестнадцать, а гораздо, гораздо больше. Может он и Олега старше? Он наконец-то уходит работать, а когда заглядывает в подсобку через час, Мишки на месте уже нет. Ключей на столе, конечно, тоже. Ни мусора от еды, ни испачканного полотенца. Словно Миша и не заходил.