Надкусанная галета

На работе приходится задержаться — оказывается, сегодня очередь Олега приводить в порядок помещение: протереть столы и кассу, подмести осыпавшиеся лепестки в холодильнике, помыть пол. По идее у них должен был быть уборщик, но начальство снова пытается экономить, так что махать шваброй приходится Олегу. Он и машет, торопливо, небрежно, мечтая поскорее оказаться у себя в квартире. Пересчитывает кассу, сам запирает магазин. Уже выходя на улицу невольно думает: и почему он пошёл работать именно сюда? Да, конечно, мамина подруга помогла устроиться по знакомству. Но это же не значит, что вариант был только такой? Он запихивает руки в карманы. Неопытные пальцы, изрезанные розовыми шипами, саднят. В воздухе прохладно и влажно, асфальт отражает желтые полукружия фонарей. На кафеле лестницы Олег видит растоптанные разводы крови и пытается затереть их подошвой кроссовка. По хорошему, надо бы вымыть, но очень не хочется. Лучше бы скорее к Мише. Миша. Олег проверяет телефон, в очередной раз уверяется, что непрочитанных сообщений нет, и решает, что недурно будет зайти по дороге в супермаркет. Купить что-нибудь вкусное, из того, что Миша любит. Маслянистые рулончики хрустящих вафель, шоколад с цельным фундуком, кислые зеленые яблоки — Олег берёт всего по-немногу. Уже у дома он сует руку в карман и запоздало вспоминает, что ключей у него с собой нет. И код от домофона он не помнит. Приходится звонить — и Олег звонит, снова и снова, до предела вдавливая круглую металлическую кнопку. Реакции ноль. Между лёгкими ползёт холодной струйкой беспокойство, но Олег от него отмахивается — домофон сломался или Миша спит. Надо позвонить. Но звонить не приходится: в тот момент, когда Олег тянет из кармана куртки свой смартфон, дверь распахивается и наружу выметается взъерошенная девчонка Мишкиных лет. Стремительная и искристая, она пролетает мимо настолько быстро, что Олег едва успевает поймать за ней дверь, только мелькают длинные рыжие локоны. Олег поднимается на свой этаж и настойчиво звонит в дверь. На этот раз Мишка открывает, пусть и далеко не сразу, долго шуршит под дверью, перещёлкивает замком. А потом Олег наконец-то его видит, взъерошенного, помятого и — действительно сонного. — Иди ложись обратно, — говорит он, как только пересекает порог квартиры. — Отдыхай. Мишка растерянно мотает головой, оттирает глаза запястьем и тянется к Олеговой руке, что-то вкладывает в неё, холодное и тяжелое. Ключи. Он какой-то странный, тихий и мутный. Олег убирает ключи в карман, вешает на крючок ветровку, скидывает кроссовки. Потом берет Мишку за предплечье и ведёт на кухню, сажает на табурет. Зрачки у Мишки кажутся бездонными, но когда Олег включает верхний свет, постепенно сужаются до нормального состояния. — Как себя чувствуешь? — спрашивает, садясь рядом. — Голова не кружится? Не болит? Не тошнит? — Болит, но не кружится, — послушно отвечает Мишка и подпирает голову руками, словно её тяжело держать на весу. — Тошнило только от твоей шаурмы, а так ничего. Олег пропускает этот выпад мимо ушей — как, впрочем, и всегда, — и начинает наводить холостяцкую суету на кухне. Достаёт из холодильника картошку, чистит её, поджигает газ и ставит вариться. Вылавливает из банки солёные огурцы, нарезает чёрный хлеб, достаёт из морозилки сало, которое кромсает крупными неровными кусками. Жаль, не сообразил сосисок купить каких-нибудь. Мишка-то сало не ест, а Олегу самому оно успело опостылеть. Правда сало бесплатное — родители солили и ему кусок подогнали, а сосиски… Ему что, на сосиски денег жалко? Нет, это край уже, так дальше нельзя. Оп! Один из бело-красных аппетитных ломтиков вылетает из-под ножа и со смачным плюхом оказывается на полу. Олег наклоняется к нему, осматривает на предмет грязи. На квартире у мамы он бы сунул его в рот не задумываясь, а тут, наверное, так не надо. Он честно не помнит, когда мыл в последний раз полы. Поэтому он выворачивает на кране воду, подставляет под тёплую струю несчастный кусочек и несколько секунд ждёт, пока он не становится размякшим и склизким, но, по мнению Олега — совершенно безопасным, после чего сует его в рот. — Олег, блять! — звучит позади, и Олег запоздало вспоминает, что на кухне он не один. — Сегодня я с тобой не целуюсь. Олег оборачивается к Мишке и демонстративно облизывает собственную ладонь, собирает языком с неё остатки влаги, заставляя того брезгливо кривиться. Ну а чего, только Мише можно вредничать? И только тогда замечает, как Мишка сидит, задвинувшись в самый дальний угол и навалившись всем телом на стену позади, так, что его практически не видно из-за занавески. Голые ноги поджаты. Ему не холодно? — Иди ложись, — снова предлагает Олег, всерьёз раздумывая о том, не позвонить ли матери за консультацией. — Я тебе принесу поесть. Мишка вертит лохматой головой. — Тогда давай ещё одну таблетку, — решает Олег, и приносит блистер, вместе со стаканом воды, а потом садится рядом и внимательно следит, как Мишка кладёт в рот капсулу и как от крупных глотков ходит вниз-вверх его кадык. Интересно, у Олега так же? Никогда не замечал. Впрочем, после ужина (или всё-таки после таблетки?) Миша заметно оживает и веселеет. И даже легонько хлопает Олега по затылку кончиками пальцев, когда тот роняет на пол хлеб и лезет его доставать с Мишкиной стороны. Олег намёк понимает, но прежде чем вылезает из-под стола, всё равно успевает запихнуть его в рот. Хлеб не сало, к нему грязь не липнет. И потом, когда они перемещаются в комнату, и Олег без сил после смены и Мишкиных приключений валится на кровать, Мишка не кутается и забивается к стенке, как делает всегда, когда плохо себя чувствует, а взбирается на Олега сверху и нагло седлает его бёдра. У Олега ноет поясница и болят ноги, он вымотан и выжат как лимон, и всё, чего он только хочет от этой жизни, это чтобы на Мишке всё зажило как на собаке, а ещё спать. Даже можно в обратном порядке. Но он так рад, что Мише лучше, что совершенно не может тому отказать. И, когда Миша начинает скатывать ему футболку на грудь, обнажая впалый живот, Олег приподнимается на локтях, а потом садится и сам стаскивает футболку через голову, скрестив руки. Мишке это делать было бы несподручно, тем более теперь, с синяками на худом теле, когда каждое движение причиняет ему боль. Олег держит возле этих синяков ладони, так, будто он шаман из телевидения 90-х годов, и делает вид, что может Мишку моментально излечить. Но так его и не касается, боясь причинить боль. Хотя, зная Мишу, тот, вполне возможно, будет только рад. Мишка хмыкает, глядя на левый Олегов сосок, аккуратно касается его пальцем. В чуть покрасневшую кожу вдета новая сережка — колечко, которое здесь было до этого, окончательно задолбало Олега, так, что он в итоге поменял его на обычную штангу. Миша, конечно, не может не пожалиться. Говорит: — Предыдущая мне больше нравилась. — Когда мне не надо будет тысячу раз на дню переодеваться из формы в обычную одежду и обратно, я поменяю. Кольцо цепляется, — поясняет Олег, падая обратно на подушки. Он до сих пор помнит, как впервые снял перед Мишкой футболку. Мишка долго-долго тогда смотрел на его грудь, словно никак не мог взять в толк, что именно он видит, потом кончиком пальца потрогал проколотый сосок и выдал: «А что, на второй денег не хватило?». Тогда Олег еще не привык к тому, какой он и долго не мог понять, дразнит Мишка его или спрашивает всерьёз. Наверное и то и другое сразу. А Олегу просто нравилась асимметрия. Впрочем, хотя Мишка и позволял себе порой очень колкие высказывания на тему того, что у Олега и где проколото, очевидно, и проколотый сосок и кольцо в хряще левого уха, и крупная цепь на шее Олега, ему более чем нравились, черт знает почему. Олег подозревал, что это бич «хороших» девочек и мальчиков, которые не могут себе позволить ничего сделать со своим телом, поэтому так страстно обожают все нестандартное на чужом. И татуировка льва на предплечье и дреды, собранные в высокий хвост, потихоньку сводили Мишку с ума явно больше, чем сам их обладатель. По крайней мере такой, каким бы он мог быть без всего этого. Вот и сейчас Мишка наклоняется и языком мягко ощупывает новую сережку, словно хочет проверить её на вкус. От его мягких, скользких прикосновений у Олега тут же что-то мелко дрожит внизу живота. — В принципе ничего, — нагло резюмирует Мишка, задорно заглядывая Олегу в глаза. — Можно оставить. — Ну слава богу, — отвечает Олег. Шутки шутками, но если бы Мишка продолжал бухтеть, он, глядишь, и вернул все как было. — Слушаюсь, мой Господин. Мишка неожиданно каменеет. Олег сначала не обращает на это внимания, начинает говорить про что-то ещё, про то, что хочет купить еще циркуляр, какого-нибудь неожиданного оттенка, а может и что-то другое… И только когда Миша на это не отвечает, ему становится тревожно. Олег тихо зовёт его по имени. А потом снова. — Ты чего, Мишка? — Издеваешься? — спрашивает он едва слышно. И только в этот момент Олег вдруг вспоминает, что словосочетание «Слушаюсь, мой Господин», уже мелькало у них в переписке, как часть одного из увлекающих Мишку сюжетов. Миша в последнее время довольно много их скидывал в чат, иногда сам, иногда по просьбе Олега. Некоторые фантазии состояли из одного абзаца, описывающие только роли персонажей, и коротко — вымышленную ситуацию. Другие были более подробные, как тот, что Мишаня рассказал в апреле, про порку между колен и жёлтый цвет лампы. Эти зарисовки раскрывали окружение, запахи, чувства, возбуждение, боль. Чаще это было что-то домашнее, бытовое, даже банальное, про старшего брата, решившего проверить дневник, или дядю, который поймал с пивом — такое, что в огромных количествах пестрело в сети. Нержавеющая классика. Но иногда… Олегу удавалось прочитать и нечто иное, сложнее и глубже. Про подростка-оборотня, которого дрессируют и сажают на поводок как обыкновенного пса, вне зависимости от того, кем он сейчас обернулся; про Древний Рим и заведенные там порядки, очень своеобразные на современный вкус; про фантастическое монархическое государство с узаконенным рабством — целый веер самого разного, что Миша тайно вынашивал в себе. Некоторые из них были очень наивными и вызывали улыбку, другие Олег перечитывал по несколько раз. Но ни разу он не позволял себе над Мишкой смеяться. Намеренно. А тут случайно вырвалось — и он уже ранился. — Нет конечно, — говорит он торопливо, и гладит, пожимает Мишке предплечья. — Это вообще тебя никак не касалось. Просто тупая шутка. Мишка кивает, но Олег, как в него ни всматривается, не может понять, поверил он или нет. Тем более когда парень валится рядом на кровать, будто бы в нём разом закончились все силы. Не сдерживает даже усыпанный синяками бок, только выбивает из Мишки сдавленное мычание. Мишка вытягивается рядом, стряхивает с лица мешающие очки. Пальцы его нервно ощупывают наволочку так, будто он что-то старательно надеется там найти. На Олега он не смотрит. — Ну что ты? — не выдерживает Олег. — Правда обиделся? — Нет, — отвечает Миша и отпихивает свои очки — явный признак, что он хочет спрятаться. — Просто… Он медлит. Олег терпеливо ждёт. — Просто иногда… Мне кажется, что всё это уже слишком. Ну знаешь, что мы об этом всём говорим, что обсуждаем вслух, что я тебе всё вот в телеграмме наприсылал. Дрочилки эти. Выскочившее слово больно щёлкает по носу. По сути, конечно, все эти истории, длинные и покороче — дрочилки и есть. Но Олегу это слово всё равно не нравится, слишком резкое. Однако он ничего на это не говорит. — Я и так постоянно кажусь себе каким-то не таким, — Миша с усилием проводит раскрытой ладонью по лицу, понижает голос. — Это же правда ненормально, хотеть боли. Да и не просто боли, а… такой. Чтобы раздели там, или заставили, выпороли… унизили. Когда я об этом долго думаю, мне становится плохо. И если вслух… тоже. И снова Олег молчит. Как-то чует, что это ещё не всё. Только переворачивается на бок, и аккуратно откидывает светлые волосы с Мишкиного лба. — Знаешь… Это ведь с детства. Я сразу был такой… поломанный. Совсем маленьким был, тоже что-то такое фантазировал, только уже не помню точно что. Что вроде меня тоже кто-то хватает, зажимает как-то, шлёпает, ну или… Ладно, не помню. Помню, что мультик «Приключения Лоло» каждую неделю пересматривал…. Знаешь, про пингвинов? Олег, конечно, знает. Правда он в детстве пересматривал этот мультфильм, потому что ему очень нравилась сцена побега маленьких пингвинят с корабля браконьеров. Но он хорошо помнит и другие кадры и догадывается, какой именно мог зацепить Мишку. Не прогадывает. — Там почти в начале мультика папа-вожак шлепал Лоло за то, что он ушёл из гнезда. И вот ради этого, я каждую неделю… Олегу моментально представляется маленький Мишка, включающий на кассете… хотя, наверное, во времена Мишки уже на диске — свой любимый мультик. Как, когда мама не видит, тайно перематывает запись на нужные ему кадры. Может быть даже несколько раз. Нарисовавшаяся в голове сценка не вызывает ни неприятия, ни недоумения, только что-то смешливое и теплое. Ему хочется передать это чувство Мише, но он не знает как. — Я всё детство придумывал себе каких-то родственников, — продолжает тем временем тот, не обращая внимания на то, какое впечатление на Олега производит его рассказ. Даже не оборачиваясь к нему. — Иногда отца, чаще — старшего брата. Или дядю. Крестного какого-нибудь, которому было на меня не всё равно… А теперь я всё то же придумываю с тобой. Сердце пропускает удар и заходится в бешеном ритме. Значит это — не случайность, и не воля случая. Олег действительно прочно поселился в Мишкиной голове. И он так этому рад, что ему становится не важно, в каком именно виде. Впрочем, и вид особых нареканий не вызывает. — Мне иногда страшно… Ну знаешь. Ну, ты вроде получаешься мне как старший брат, а потом я тебя… хочу. Какая-то херня, получается. Не инцест, но что-то странное. Ненормальное. Мишкины пальцы возвращаются к наволочке, сжимают её, мнут, поддёргивают. Мишка нервничает, весь внутри закручивается узлом. Правильно подобрать сейчас слова — важно. Олег упирается головой о ладонь. — Слушай… я, конечно, могу тебе рассказать про концепцию Фрейда, Эдипов комплекс, и всю эту прочую поебень. Только, по-моему, всё это полная чушь, хотя и охуенно-забористая, — начинает он свой монолог. У него рождается смутное ощущение, что Миша говорит всё это сейчас специально затем, чтобы его переубедили. Ну или ему важно как-то оправдаться за себя, за свои мысли. — Ты не представляешь, какое количество людей выбирает себе в партнеры человека, похожего на родителя там, или другого родственника. Половина этого даже не осознаёт. А есть ещё и другие — которые хотят встречаться с теми, кого у них не было. Девочки выходят замуж за «папочек» — мужчин постарше, которые будут о них заботиться. Мальчики… да тоже по той же схеме, наверное. Что, все ненормальные? Миша дёргает плечом. Олег не может идентифицировать это ни как «да», ни как «нет». Впрочем, он и не переспрашивает, только гладит это плечо. — Ну увидел ты во мне дядьку, и чего? Да даже отца. По крови-то мы не родственники, а в голове придумать вообще всё что угодно можно. Значит, тебе сейчас так нужно. Нужно же? Мишка не отвечает, только зарывается лицом в подушку. Тело у его напряженное. Олегу ничего не остаётся, кроме как продолжить развивать мысль: — Люди каждый день пытаются себе какие-нибудь травмы закрыть или тайные желания воплотить. У меня у бывшей подруги отец был моряк, в плаваниях по полгода. Ты думаешь, она себе домашнего мужа нашла? Вышла за такого же моряка, как папка, заставила ради неё с работы уйти. А потом бросила его, потому что отыграла сценарий. Папа ради неё карьерой не пожертвовал, а муж — да. Олегу перестаёт нравиться то, что он говорит. Ведь если следовать за этой мыслью, следующим выводом будет, что Миша тоже отыгрывает свой сценарий с Олегом, и уйдёт от него, когда получится. От такой перспективы противно сосёт под ложечкой. А главное — это ведь совсем не то, что Олег пытается ему сказать. — Слушай, меня всё более чем устраивает. И даже нравится. Ну проецируешь ты на меня свои образы… А на кого ещё, чёрт побери? Жалко только, что я не всегда попадаю. Он неожиданно приходит ещё к одному выводу: — Слушай, зачем в этом всём вообще копаться? Миша, всё предыдущее время слушавший его молча, на этом месте не выдерживает и весело фыркает в подушку. И даже отрывается от неё ради того, чтобы кинуть на Олега быстрый взгляд — всего один. — Странно слышать это от без пяти минут психолога. Я думал, вы как проктологи, вам только дай повод… влезть. Олег давится собственным языком от такого сравнения. Колко. И немного шокирующе. Наверное потому, что иногда это почти правда. Достать, увидеть, разложить по полочкам, объяснить самому себе чужие механизмы… Олег всегда этим болел, но только недавно понял, куда это можно применить. Он резко садится на кровати, подчиненный этой мысли, смотрит и смотрит на Мишу. На ноги, на квадрат белья на его теле, впалый живот, выпирающие рёбра, темные пятна синяков. Невольно думает: а что, если это правда? Что если ему с Мишей так интересно только потому, что его скручивает от любопытства, что у него внутри на самом деле? За словами, жестами, взглядами? И любит он не этого мальчишку, а лишь шестеренки у него внутри? Он кладёт ладонь ему на грудь и наблюдает, как она медленно поднимается и опадает, подчинённая Мишкиному дыханию. Где-то там находится сердце, которое качает кровь. Оно ему нужно? Или ему нужен головной мозг, в котором личность и суть? Он находит и Мишкино лицо. Откидывает подушку, с которой Миша будто слился, осторожно касается щеки. Нос окончательно распух, под глазами уже обозначены полукружия синяков. Миша говорит: — Я ужасно выгляжу. И Олег наконец понимает, почему Миша показывает ему своё лицо только когда забывается. — Ты выглядишь как человек, который постоял за себя. Даже если не получилось, — возражает он, и Миша улыбается ему польщенно и робко. Дело в улыбке? Или в том, что её порождает? Есть ли у него желание разобрать Мишу на болты и шурупчики? — Я не хочу тебя потрошить, — говорит Олег, отвечая на свои собственные мысли. Мишка смотрит на него с недоумением и ему приходится пояснить. — Зачем копать то, что не доставляет проблем? Цель психологии — не достать всё, что только можно и насильно «вылечить», а научить человека принимать себя и жить так, как нравится. Тебе никак не нужно оправдываться за свои желания. Миша вздыхает. Говорит: — Звучит и правда хорошо. Олег наклоняется, и целует его в ямку между плечом и шеей, и только туда. Миша всегда казался ему слишком хрупким, но сейчас, когда ему больно от каждого неуклюжего движения, это ощущение усиливается многократно. Страшно не так тронуть, не так обнять, не так придавить. Для Олега случайная боль и боль по согласию — не одно и то же. Миша, кажется, так не думает. Он бросает на Олега быстрый тёмный взгляд с прищуром, с вызовом за стеклышками глаз, и хватает руками за шею. Сильно, впиваясь в мышцы кончиками пальцев, тянет и тянет, пока Олег не теряет равновесие и не валится на него сверху всем своим весом. Видимо, слишком сильно — так что у Мишки перебивает дыхание и он рвано и мучительно вдыхает, мокро жмурится, сдавленно скулит. Растерянный Олег тут же пытается приподняться над ним, но парень ему не дает, снова впивается, держит, прижимается всем телом, кожа к коже, горячо и тесно. Дыхание у него прерывистое. — Ну что ты, Мишка… — бормочет Олег. Он упирается коленями и локтями в матрас, пытается перенести на них вес, чтобы хотя бы не давить Мише на больной бок, но тот ему не даёт. Обхватывает его ногами, виснет, жмётся. — Хочу… так, — говорит он, и Олег чувствует скулой влагу. Но он также чувствует и Мишкино возбуждение, болезненный спазм, прошивающий всё его тело насквозь. Оно всё содрогается от желания и боли, и Олег не смеет ему отказать. Он снова ложится сверху, на этот раз, аккуратно, но не щадя, гладит и тискает Мишку, игнорируя синяки. Не сильно, но Мише, кажется, достаточно сейчас любого прикосновения, чтобы стонать и изгибаться, тычась Олегу лицом в грудь. — О чём ты думаешь? — спрашивает Олег громким шёпотом, заражаясь этой мучительной агонией. Воспоминания о собственных драках делают происходящее более понятным и реальным, и ему вдруг начинает казаться, что это у него болит поколоченный бок. Перед глазами плывут круги. — Что всё это… сделал ты, — говорит Мишка ему на ухо. — Я тебе изменил и ты… На секунду приходит обида, желание оскорбиться, рявкнуть — как так? Он бы никогда его не избил! Даже за измену. За предательство… За… Но эта мысль улетучивается так же быстро, как приходит. Миша всё это знает, он верит, просто это — очередная его безумная фантазия, вышедшая за пределы сознания, проиллюстрированная в теле, ставшая чуть более реальной. Не Олег только что сказал ему, что всё, что с ним происходит — нормально? Потому он снова и снова ведет ладонью вдоль бока, к бедру и ниже, пока не цепляет резинку трусов и не тянет её, обнажая совсем. И тогда остаётся только тело, всё целиком состоящее из косточек и впадинок, живое, больное и воспалённое, оно так близко, что Олегу в какой-то момент кажется, что между ними нет и кожи, одна лишь самая суть. Господи, что же будет с ним потом, когда они пойдут дальше этих тесных прикосновений, в глубину их тел? Олегу и так кажется, что он его совращает, и эта мысль болезненно царапает изнутри. Он не хочет так, он боится… Но Мише же не вечно будет шестнадцать? Тут в Олега требовательно впиваются, сжимают, и из головы моментально вылетают остатки сумбурных мыслей.