Искусственное сердце

      — Доброе утро.       Стоило Скарамучче только-только спуститься со второго этажа, буквально соприкоснуться стопой с полом гостиной, Кадзуха приподнял голову и обратился к нему, сразу же отрываясь от чтения. Приветственная полуулыбка тут же расплылась на его губах:       — Хорошо спалось, надеюсь? — он учтиво спросил, окидывая заспанного, выглядевшего явно помятым Скарамуччу взглядом. Несмотря на то, что Кадзуха спрашивал об этом почти каждый день - сейчас это воспринималось так по-особенному.       Показательно сонливо проморгавшись, фамильяр задумался над ответом: а как ему… действительно спалось? Кошмары и скребущая изнутри тревога были его верными и закадычными спутниками изо дня в день, но сегодня, нет, последние дни, ему спалось удивительно спокойно. Ощущение, которое было так трудно выразить: будто бы один из ключевых фрагментов разрозненного пазла встал на нужное место.       — Не так плохо, как могло бы. Удивительно.       — Мм, — улыбка Кадзухи заострилась, преисполняясь мягким довольством; любопытнейший в окрасах взгляд аккуратно овладел вниманием Скарамуччи. — Действительно? Как приятно слышать.       Скарамучча застыл, причём совсем не физически: ментально. Выстроенный за жалкое мгновение зрительный контакт заставил его, чёрт возьми, смутиться; снова так резко споткнуться.       Они ведь так мило поужинали вчера: Кадзуха, к удивлению Скарамуччи, взял на себя большую часть работы, доказывая на деле, что готовить он, так-то, умеет, причём просто прекрасно. Вопрос: «так какого чёрта ты ничего толком не готовишь и не ешь без меня?» аккуратно замялся, сменяясь тёплыми разговорами и обсуждениями; ласковыми взаимодействиями. Ни слова о том, что случилось между ними до этого: осторожненькое обхождение неловкой темы.

Но сейчас…

Кадзуха выглядел таким довольным, таким лукавым, вгоняя в краску одним лишь говорящим взглядом.

      — Да, действительно, — Скарамучча уложил пальцы на переносицу, сдерживая желание покачать головой, вытрясти из неё всё щекочуще-неловкое. Бросив взгляд на книгу, которую хозяин читал ранее, он собранно, почти невозмутимо спросил: — Что читаешь?       — Ох, — Кадзуха понимающе улыбнулся, учтиво разрывая зрительный контакт, — какой милый вопрос, — он опустил взгляд, словно бы желая рассмотреть обложку выбранной книги вновь; он что, совершенно не обратил на неё внимания до этого? — Я особо не запомнил названия, если говорить честно. Le Petit Prince, — он произнёс так красиво и бархатно, отвечая на вопрос. — Я читал тебе её обрывками ранее… ой, — он приподнял книгу повыше, замечая недовольное шевеление, кончик пушистого белого хвостика недовольно забился о его колени, — тише, малыш. Спи, шшш.       Скарамучча моментально нахмурился, тут же впиваясь взглядом в белоснежный комочек шерсти, что разлёгся, так-то, на его коленках. Кадзуха об этом ещё не знает, но раз они перешли черту и ему более не нужно сдерживать чувства, эти коленки - его (и только) территория.       Рука Кадзухи, в качестве успокоения, улеглась на макушку Томо, и некогда недовольный кот потянулся к ласкающей его ладони в ответ, принимаясь тереться о неё с довольным мурчанием, чуть поджимая ушки. И чем довольнее выглядел этот пушистый засранец - тем хмурее становился Скарамучча, не отрывая взгляда от развернувшейся картины. Стоило Кадзухе только улыбнуться на ответную потребность Томо в ласке, как в комнате раздался тихий-тихий и волшебный «пуф», который Кадзуха, судя по всему, даже не услышал.       — Извини, возвращаясь к разговору, — Кадзуха отвлёкся, приподнимая голову вновь, — я очень рад, что ты…

Поняв, что Скарамучча «пропал» из виду, Кадзуха удивлённо моргнул, впадая в лёгкий ступор.

      Но стоило почувствовать уже знакомую мягкость кошачьей шёрстки прямо на оголённой лодыжке - он выпал окончательно, откладывая книгу в сторону. Некогда невыразительная улыбка становилась всё ярче и ярче, и стоило ему только услышать это низкое и чуть хрипловатое, однозвучное мурчание - ласковый смешок предательски сорвался с губ.       Перевоплотившийся Скарамучча, вжавшись бочком, уложил на его ногу лапку, слегка выпуская коготки, смотря Кадзухе прямо в глаза. «Царапал» показательно, но не так, чтобы причинить даже маломальский дискомфорт; синие радужки пилили хозяина, прекрасно отображая всё его недовольство и хмурость, которую кошачья мимика просто не могла отобразить полноценно, и Кадзуха, судя по тому, как его улыбка окрасилась умилением и неким проявлением довольства, понимал все его чувства просто прекрасно.       — М? И что же ты хочешь мне сказать таким образом, — Кадзуха спросил, любуясь очаровательной кошачьей мордочкой, — я не читаю твои мысли, ты знаешь.

А он всего-навсего пытался сказать, что весь Кадзуха, и особенно коленки - его и только.

И он, так-то, обязан был это понимать и без его указаний.

      Запрыгнув на диван, он недовольно замахал хвостом, утыкаясь лапками в бедро Кадзухи, принимая почти что стоячее, несколько горделивое положение. Возвысившись над бедным Томо, он угрожающе поджал уши, принимаясь мять лапками брюки хозяина, вот-вот готовясь впасть в перепалку; коготки цепляли и подтягивали ткань, грозясь вырвать парочку петелек. Карие глазки Томо, в отличие от глаз самого Скарамуччи, не отличались особым пониманием и осознанием, что только выводило последнего из себя.       Прекрасно, он перейдёт на понятный ему язык. Наглый, прямолинейный, но вместе с тем дипломатичный. Запрыгнув на колени Кадзухи, он вытеснил собой некогда разлёгшееся на них наивное белоснежное чудо, заставляя его плюхнуться на диван совсем рядышком. Довольно разлёгшись на любимых коленочках, он занял всю их площадь, совершенно не оставляя свободного места.       — Вот как, — Кадзуха усмехнулся, укладывая ладонь на макушку Скарамуччи, принимаясь чухать шелковистую шёрстку, — как мило, мой прелестный собственник. Мой маленький ревнивый малыш, — его рука огладила ушки, так и вынуждая невероятно довольного фамильяра тихонечко замурлыкать; даже неосознанно выпустить коготки вновь, но уже в акте особой чувствительности к ласке.       Не забыв о Томо, Кадзуха аккуратным движением пальцев притянул к нему плед магией, предоставляя удобную и мягкую альтернативу отобранным коленкам.       Вздохнув, Кадзуха прикрыл глаза, не прекращая улыбаться: так расслабленно, но вместе с тем ярко, счастливо, и безумно нежно. Словно бы его распирало от чувств. Пальцы не переставали поглаживать, нежить, даря столь желанную ласку пушистой вредине. Не сдержавшись, он произнёс так тихо и мягко, зная, что его точно услышат:       — Я так люблю тебя, — особые оттенки тона Кадзухи огладили кошачье сердечко, вынуждая его забиться быстрее, — Архонты, как же сильно я тебя люблю. Я просто… — он сбился, тяжело выдыхая, — более не могу удержаться, зная, что эти слова тебе нужны. Я тебе нужен. И так прекрасно, что в этой своей форме ты разговариваешь чертовски редко, потому что я скажу глупость, которая терзала меня всё это время, и да, заранее признаю: я дурак, — улыбка и ещё одна пауза, словно бы аккуратное обдумывание слов. — Я боялся, Скара, — Кадзуха откинул голову на спинку кресла, принимаясь сверлить взглядом потолок, — что ты даже не посмотришь на меня, не воспримешь, как нечто большее…

Скарамучча внимательно слушал, обвивая запястье хвостиком в качестве молчаливой поддержки.

      — И на все эти грызущие мысли так много глупых и не очень причин, — Кадзуха продолжил, не переставая выглаживать податливую синюю шёрстку, — и однажды нам придётся поговорить об этом. Когда и я сам буду готов. Как же страшно, хах…

Рука резко остановилась, вынуждая Скарамуччу приподнять мордочку, дабы заглянуть хозяину в лицо. Сердце неприятно кольнуло.

      — …Страшно, что это неизбежно. Прошлое дышит мне в спину, и я не смею убегать, — та самая болезненная улыбка застыла на его губах. Уже такая знакомая.       Кадзуха не прятался. Ни единой маски; оголённые и острые чувства, о которые так легко порезаться. И как же ярко это чувствовал Скарамучча, желая стереть этот оттенок боли с его губ, но вместе с тем… надавить, чтобы узнать хоть капельку больше. Непонимание ломало. Ведь даже после сближения корень проблем давал всё новые и новые ростки, пробиваясь через любую преграду.

Почему его так сильно и импульсивно пробило на чувства именно сейчас?

      — Ведь это напрямую касается тебя, Скарамучча. ㅤ

──────── ✦ ────────

      Снежинки плавно оседали на тёмно-синие локоны, поблескивающие под мягким освещением городских фонарей, игриво вплетаясь в них на манер мельчайших - и уже таких родных Скарамучче - полевых цветочных лепестков подле их дома.

Вау…

      Он очарованно выдохнул, всматриваясь в крохотную снежинку, что так учтиво улеглась прямиком на его чёрную кожаную перчатку. Такая удивительно красивая, будто бы волшебная: идеальная по форме, симметричная, если присмотреться; маленькое чудо, созданное в рамках природы, и дальше если сильно постараться - повторить его в точности будет просто невозможно. Это казалось таким сюрреалистичным, но вместе с тем потрясающим, чарующе потусторонним. Не сдержавшись, Скарамучча сложил обе ладони вместе, надеясь поймать ещё одну, чтобы рассмотреть и её, сравнить с той, что уже так послушно и недвижимо лежала в его руках.

Это ведь вода. Просто замёрзшая вода. Потрясающе…

      Кадзуха, некогда наблюдающий, нет, любующийся им со стороны, аккуратно подошёл, плавно вторгаясь в его личное пространство. Уложив голову на засыпанное снежком плечо Скарамуччи, он принялся с таким же любопытством рассматривать маленькую снежинку в его ладонях. Он молчал, будто бы боясь сбить любимого с любования; прервать эту его маленькую медитацию. Мгновение, и алые глаза слегка засияли, и, к молчаливому восторгу Скарамуччи, в его ладонь улеглось ещё с десяток новых красивейших снежинок.       — Это удивительно…

Ранее, когда они заглядывали в Снежную по делам, ему не было особого дела до окружения, чего уж говорить о мелочах подобного плана.

      — М? — Кадзуха осторожно поинтересовался, переводя взгляд в сторону лица Скарамуччи; радужки вернулись к естественному окрасу.       — Снежинки. Они удивительные.       Будь рядом с ним кто угодно, не он, Скарамучча бы не обратил внимания на снежинки намеренно; цинично подчеркнул бы, что в снеге нет ничего особенного. Но с Кадзухой…       — Мм, Скара, — Кадзуха улыбнулся, не сдерживая нежного и любящего смешка; его взгляд снова сместился к снежинкам, которые, подчиняясь его молчаливому желанию, не слетали с ладошек фамильяра, позволяя ему как можно дольше наслаждаться этим маленьким природным чудом. — Соглашусь, это поистине удивительно и волшебно, особенно когда это так мило подмечаешь ты.       Скарамучча медленно перевёл взгляд на мило устроившегося на его плече Кадзуху, моментально ловясь в эти тёплые зрительные объятия. Он не развивал свою мысль более, но сколько же… невыраженных слов, любви таили его алые-алые солнышки.       — Почему ты подчёркиваешь именно то, что это подмечаю я? — Скарамучча приподнял одну бровь, параллельно так мило стараясь держать руки ровно, чтобы снежинки, не дай боже, не слетели с его рук. Только вот он не знал, что Кадзуха бы точно этого не допустил.       — Потому что любое твоё наблюдение и восхищение такое чистое и искреннее, милое, — холодный зимний ветерок пощекотал Скарамуччу по носу, словно бы следуя словам, из-за чего он тут же нахмурился, вынуждая Кадзуху улыбнуться вновь. — Услышать от вечно ворчащего котёнка что-то настолько чувственное - счастье для меня. Всё это делает эти, казалось бы, обычные маленькие снежинки… более особенными, даже удивительными. Твои чувства, Скара, — его заботливая рука, параллельно словам, подправила чуть осевший шарфик фамильяра. — Я готов восхищаться и подмечать их в каждой мелочи, кажется, вечность. Наслаждаться тобой.       Ну как же красиво… он говорил. Скарамучча смущённо прикрыл глаза, внешне оставаясь таким обманчиво собранным. Лишь порозовевшие щёки могли выдать его смятение, но как удобно, что мороз его прекрасно оправдывал.       Кадзуха был тем, кто выражал свои чувства красиво, складно, умея подбирать нужные слова для таких, казалось бы, сложных описаний. Проницательно, чувственно, как умел только он. Потрясающе поэтично. Скарамучча искренне восхищался, в какой-то степени являясь его полнейшей противоположностью: выражение чувств словами давалось ему тяжко, даже натужно. Его язык любви был по-милому молчаливым, выражаясь в заботливых и междустрочных действиях: приготовить что-то, что точно могло понравиться Кадзухе, пробить на едва заметную улыбку (на основе его долгих наблюдений и проб, и да, он действительно следил за любой реакцией хозяина, изучая его); принести чай с теми самыми двумя ложечками мёда после долгой работы или затяжного чтения; подбирать для стирки именно те средства, которые могли бы понравиться по запаху именно ему. Даже эти пионы. Он ухаживал за ними, когда Кадзуха пропадал у себя, как и за каждым его любимым растением. Оберегал всё, что ему дорого. И его самого в том числе.

Его тихий язык любви. Стал бы он так стараться ради абы кого? Конечно нет. Гордость и самоуважение - его верные спутники.

      Да, и именно из-за этого «тихого языка» любви Скарамучча так глупо пялился на Кадзуху, не зная, что ответить. Его по-хорошему выбили из колеи. Коснулись сердечка. И всё, что Скарамучче оставалось - пилить своего хозяина смущённо-хмурым взглядом, который, что забавно, тепло-тепло пялился на него в ответ, судя по всему, не ожидая никакого устного отклика.

Ммм... Ну какой же...

      Снежок сливался с белизной его чуть вьющихся от холода прядей, что почему-то так умиляло, и даже царапающее Скарамуччу желание наворчать на него из-за того, что он не надел шапку, таяло, словно эти самые снежинки, стоило им только коснуться его разгорячённых щёк. Улыбчивое плюшевое чудо, будто бы способное поглотить его целиком, пряча в себе десятки интереснейших и пылких окрасов. Но Скарамучча не станет сопротивляться. Не сможет. Не хочет. Он глубоко вздохнул, не разрывая зрительного контакта, так очевидно и явно любуясь.

...Красивый. Такой по-неземному красивый.

      — Осторожно, — Кадзуха резко отвёл взгляд, и, успев среагировать, удержал снежинки магией, замечая, как дрогнули ладони смущённого Скарамуччи. Стянув перчатку, он показательно приподнял руку, колдуя более явно. Намеренно показательно. — Они чуть не сбежали с твоих невнимательных лапок.

Чудо, защищающее его, забавно, чудесные снежинки.

      — Надень её обратно, — Скарамучча ворчливо пробубнил, смотря прямиком на оголённую ладонь хозяина.       — А кто тогда будет сторожить твои снежинки?       — Мне нет дела до снежинок, если твоя рука будет вот так мёрзнуть, — он взмахнул ладонями, нарочито безэмоционально стряхивая с перчаток то, что недавно так восхищённо рассматривал. — И вот это своё любимое: «я не мёрзну» попридержи пожалуйста. Просто надень.       — Хах, — Кадзуха мягко, но вместе с тем игриво усмехнулся, натягивая перчатку обратно под пристальным взглядом выжидающих тёмно-синих радужек; магия тут же рассеялась, стоило ему сбиться, — какое милое расставление приоритетов. Очаровательно. Не смею сопротивляться, и тем более тебе отказывать. Только вот колдовать я могу и в перчатках, — он признался, убирая голову с чужого плеча, — поймать тебе новые?       Как вовлечённо. Такое дурацкое занятие, но Кадзуха относился к нему столь серьёзно. Если Скарамучча предложит ему, например, вязание… интересно, он согласится? Возьмётся так же серьёзно? Фамильяр тут же ответил на свой вопрос: да, чёрт возьми. Согласится и возьмётся. Забавно, но моментами он так легко забывал, что у его хозяина две любопытнейшие полярные стороны. Мягкость и учтивость пьянили, так умело заигрывая с его сердцем.       Зачем он их тогда вообще снимал? Продемонстрировать колдовство нагляднее? Показать более явно, как он заботится и следит даже за такой мелочью? Как мило и несуразно. Только ничего снимать ради такого не было никакой необходимости. Дурак.       — Не нужно, — Скарамучча отмахнулся. Как гордый ребёнок, который показательно потерял интерес к занятию, которое делало его менее взрослым на вид. — Давай следовать нашим планам.       — Как официально, Скарамучча, — подыграв и использовав полную формулировку имени, Кадзуха смахнул с его шапки навалившиеся тонким слоем снежинки. — Мы ведь просто гуляем, я даже не думал, что у нас есть конкретные и чёткие планы. Хотя, признаюсь, ранее я вытаскивал тебя на улицу именно под их выдуманным предлогом…       — Ты обещал сводить меня в сырную лавку.       — О.       Скарамучча вопросительно приподнял бровь, не отрывая от Кадзухи любопытного взгляда.       — Точно, как я мог забыть. Наша маленькая обоюдная слабость, — Кадзуха заметно оживился, а после, переключившись, снова так серьёзно произнёс, смотря на уже заранее нахмурившегося Скарамуччу. Читаемое в алых радужках озорство, очевидно, заставило его насторожиться. — Один из пунктов нашего плана, а именно половить и поразглядывать снежинки, успешно выполнен. На очереди сырная лавка. Двигаемся дальше, м?       Скарамучча вздохнул, не сдерживая едва-едва заметной улыбки. Прекрасно. По-глупому (в хорошем смысле) несуразным себя чувствовал уже он. Но это не что-то плохое.       — Мхм, — Скарамучча ответил, возвращаясь к некогда собранному состоянию, — тогда веди, умник. Я понятия не имею, куда нам надо.       — Ох, — Кадзуха вздохнул, принимаясь оглядываться, — я не так часто бывал в Снежной до нашего… знакомства, и не могу сказать, что ориентируюсь лучше тебя. Что ж, — он улыбнулся, возвращаясь взглядом к Скарамучче вновь, — это только плюс. Раз уж мы никуда не торопимся и сегодня принадлежим лишь друг другу - давай искать. Может, по пути надумаем, куда ещё заглянуть. Обожаю такую ветренность и сумбурность, особенно в такой прекрасной компании.       И, протянув ему руку, Кадзуха перевёл взгляд на одну из уличных вывесок, будто бы пытаясь хоть маломальски сориентироваться. Если бы он только видел, как по-милому беспомощно Скарамучча пялился на его протянутую руку, слегка поджимая кончики пальцев, которые, словно под притяжением, так и тянулись к ладони любимого человека, минуя любую смутную неловкость. Аккуратно обхватив её, Скарамучча опустил взгляд, внимательно следя за тем, как пальцы Кадзухи тут же аккуратно и нежно сплелись с его, а большой палец (в уже таком знакомом жесте) принялся оглаживать кисть, как бы хваля за смелость и взаимность.

Только вот взгляд алых глаз успел вернуться и поймать его с поличным.

      — Мм, — Кадзуха выдохнул, так открыто любуясь чужими реакциями, — очаровательно. И как я люблю говорить: это так взаимно, Скара, — приподняв руку любимого, он поднёс её к губам, оставляя поцелуй на перчатке, но Архонты, как ярко сам Скарамучча чувствовал это необъяснимое тепло, — я тоже не могу устоять перед любованием. Не могу сопротивляться этому волшебному трепету, когда ты касаешься меня, — Кадзуха принялся поглаживать ладошку Скарамуччи более явно, прекрасно зная и видя, как очарованно, как внимательно он смотрит.

Никакие снежинки не могли и близко сравниться с тем, как красиво их руки соприкасались. Даже в перчатках.

      — Так что прошу, — убрав руку Скарамуччи от губ и приопустив её, Кадзуха заглянул фамильяру в глаза; такой плюшевый взгляд, Архонты, Скарамучче хотелось завыть, — не бойся показывать мне своих чувств всегда, когда они будут проситься наружу. И я, не сомневайся, оголю тебе свои. Моё сердце принадлежит тебе.       Прикрыв глаза, Скарамучча тяжело выдохнул. Прекрасно, теперь уже его переполняли чувства, причём так невыразимо удивительно: дыхание казалось тяжёлым, а в грудной клетке, будто бы по волшебству, собралось густое тёплое облачко из чувств, то и дело давящее изнутри. Не сдержавшись, Скарамучча отпустил руки Кадзухи, игнорируя его удивлённое и мило расстроенное «а?», руками обхватывая мягкие щёчки. Господи, ну какая же сладкая плюшка…       Скарамучча покажет. Покажет делом. И совершенно неважно, что до этого он проворачивал то же самое по нескольку раз на дню. Сейчас особенный случай.       Беспринципно притянув Кадзуху к себе, Скарамучча впился в его губы, смущённо прикрывая глаза, не сдерживая милой и такой говорящей хмурости. Утянул к себе ненамеренно грубо, несуразно и прямолинейно, но так… любяще, как бы говоря: «нужны мои чувства, Кадзуха? Прекрасно, вот, получай».       И Кадзуха, чёрт возьми, получил их с удовольствием, к большой радости Скарамуччи, наконец, тоже сбиваясь с колеи и своей присущей умиротворённой уверенности. Из хитрого белого лиса превратился в маленького-маленького лисёнка, который, кажется, старался даже не двигаться; буквально не дышать. Придя в себя и вернувшись в реальность, он уложил руки на талию своего блещущего смелостью фамильяра, принимаясь оглаживать чёрный бархатный кашемир; не посягался, не нападал в ответ, позволяя именно Скарамучче выразить все свои чувства. Вкушал их с его губ, расплываясь в счастливой улыбке…

…Которая с каждым днём после признания становилась всё ярче и ярче.

      Кадзуха оживал, но в каком-то особом понимании, которое Скарамучча не мог выцепить, дабы объяснить свои ощущения. Эмоционально сиял, грел своими тёплыми лучиками; противоположность того отчуждённого и закрытого, прячущегося за десятками виртуозно выполненных масок.       Словно бы он стал… правильным? Таким, каким и должен быть. Скарамучча не мог до конца объяснить, но он знал, что прямо сейчас перед ним стоит именно он.

«Его Кадзуха»

Громкая мысль вгрызлась в голову, грубым движением скидывая всё лишнее, словно с полочки.

      Сердцебиение участилось, и Скарамучча, поддаваясь накалившимся чувствам, слегка углубил поцелуй, словно бы желая распробовать всё существо, суть, каждую возможную эмоцию; вкус удивительного человека, которого он так сильно любил. И, кажется, их понесло.       Кадзуха нежно прикусил губу Скарамуччи, вытягивая из его груди приглушённое урчание, проявляя ответную инициативу, и стоило ему углубить поцелуй сильнее - оба грозились потерять голову окончательно. И как было бы прекрасно прямо сейчас оказаться дома, а не на…

…Одной хоть и малолюдной, но всё-таки не лишённой прохожих улочке Снежной.

      Ну чёрт. Скарамучча чувствовал себя так недовольно: словно котёнок, которого обстоятельства насильно оттаскивали от мисочки вкуснейшего молока. Оторвавшись от любимых губ с явным усилием, он впился в глаза Кадзухи заметно расфокусированным взглядом; забавно, но они всецело зеркалили друг друга.       — Сырная лавка, — Скарамучча тяжело выдохнул, на секунду прикрывая глаза. Снова все эти чувства нужно запихивать в маленький чемоданчик, дабы снова «овладеть» собой. Приоткрыв глаза, он был сразу же пойман улыбающимися алыми радужками, — нам надо в сырную лавку. Я хочу приготовить фондю. И ты от него точно не откажешься.       — Определённо не откажусь.       — Так… Так веди, — Скарамучча прикрыл глаза рукой, так ярко чувствуя, как губы жгло приятным теплом, как их тянуло обратно. Пальцы принялись поглаживать переносицу. Чувства, чтоб их. — Воспользуйся своим магическим рентгеном, или что там у тебя, ой, понятия не имею. Просто веди нас к сыру.

Как несуразно это прозвучало, ну господи.

             Кадзуха, не сдержавшись, рассмеялся, заправляя выбившийся после поцелуя локон Скарамучче за ушко, любуясь тем, как его любимый фамильяр буквально «надувался» прямо у него на глазах: и от смущения, и от желания наворчать; сбить с этого умиляющегося смеха.       — Это, конечно, работает не так, как ты описал, — Кадзуха ответил, — но твоё видение, хах, Архонты, — он снова усмехнулся, — такое любопытное. Прискорбно, Скара, но мы будем искать её самым обычным и приземлённым способом. Ммм, я не могу, — Кадзуха вновь так заулыбался, к большему смущению Скарамуччи тоже прикрывая лицо ладонью, после произнося ласково-плюшево: — ты такой милый.

Прекрасно.

От смущения Скарамучче захотелось затопать ногами.

──────── ✦ ────────

      Скарамучча с воодушевлением всматривался в красивую резную вывеску с изображением сырного ломтика, сжимая обеими ладошками тёплый-тёплый стаканчик горячего шоколада. Не приторного, что принципиально важно: на основе тёмного горького шоколада и неподслащённого молока; он чувствовал себя таким довольным и удовлетворенным, в его вкусы попали метко и точно.       Они потратили на поиски лавки, без шуток, несколько часов, но какими же насыщенными они выдались. Есть что-то особенное в прогулке под неспешно падающим снежком и вечерними фонарями; особое волшебное очарование, что-то сентиментально праздничное. За стенами их дома царило почти что вечное лето, а тут… кусачий мороз и снежинки, тонким слоем украшающие собой его пальто. Нечто противоположное, тихий сон. Оказывается, ему действительно так сильно нравилась зима: холод, спокойствие и дремота; природная тишина.

Приятно было узнать о себе что-то новое. Ещё один, хоть и не такой значимый, но фрагмент пазла его воспоминаний, прошлого «я».

      И как же хорошо, что он был сыт. Выбор сыра превратился бы в самую настоящую пытку: в голодные и жадные попытки найти повод, чтобы купить каждый заинтересовавший (голодный желудок в большей степени) сорт, оправдывая это десятком надуманных причин. Блинчики, продаваемые прямо на мостовых улочках Снежной с пылу с жару, спасли его (точнее Кадзуху, наглядно доказавшего, что ему отказывать он почти не способен) от лишних трат. Да и… блинчики эти были чертовски вкусными, следуя почти что одинаковому концепту: сложенные в аккуратный треугольничек, уложенный в твёрдый пергамент, чтобы не дай бог не запачкать руки. Разнились лишь начинки, и как же сильно хотелось попробовать все…       — Скара?       Скарамучча поднял голову, украдкой замечая, что рука Кадзухи улеглась на дверную ручку лавки заранее, но сам он вопросительно смотрел именно на него, чуть склонив голову.

Выпал из реальности, думая о блинчиках. Не удержавшись, Скарамучча усмехнулся.

      Кошмары так и твердили ему, что в туманном прошлом он мог быть чудовищем; самым настоящим отбросом, лишённым эмпатии и чувств. Марионеткой, измазанной в крови от макушки до пят. Тем, кем он бы никогда не хотел стать, ища всё новые и новые поводы и оправдания для того, чтобы не верить в реальность этих грязных лоскутков и обрывков, приходящих к нему во снах. Слишком, будь они прокляты, реальные. Реалистичная реальность, прекрасная тавтология. А сейчас он… так умиротворённо думал о сыре и блинчиках, возможно, в своей истинной сути являясь беспощадным кровожадным убийцей. Ну какая же ирония.       Отмахнувшись и покачав головой, Скарамучча взглядом как бы сказал Кадзухе: «всё, идём-идём», на что последний, моргнув, приоткрыл дверь, приглашающе указывая на неё свободной ладонью; вместе с дверным скрипом послышалось приветственное звучание колокольчиков. Мм, ну какой джентльмен, Скарамучча не устанет подмечать и подчёркивать.       — Здравствуйте-здравствуйте, ой, как с улицы сквозит. Добро пожаловать, господа! Будьте добры, закройте дверь поплотнее, — бодрый низкий голос послышался со стороны прилавка, стоило Скарамучче только переступить порог. Насыщенный сырный аромат ударил в нос, моментально вынуждая принюхаться сильнее, чтобы различить каждую нотку, зацепиться за тонкие запахи уже знакомых сортов. Как же сильно он любил сыр; даже самых красивых и возвышенных метафор для описания степени не хватит. — Бореслав, закончи за меня работу, будь добр.

Боре… Кто?

А, это имя.

      Только Скарамучча хотел украдкой глянуть на Кадзуху, который только-только подошёл к нему, параллельно стряхивая с волос уже начавшие таять снежинки, как ответ на его «вопрос» материализовался сам, спешно вбегая в торговое помещение из другой комнаты, по пути почти что сбивая ненадёжно стоящий на табуреточке цветочный горшок. Небрежно запустив руку в волосы, выглядящий откровенно несуразно юноша запыханно уставился на подозвавшего его лавочника, очевидно не понимая, что именно от него ждут.

Кадзуха и Скарамучча молча переглянулись.

      — Порассматривай пока ассортимент, — Кадзуха наклонился к ушку Скарамуччи, произнося тихо-тихо, моментально вызывая сладкие мурашки. — Хотя я уверен… — он перешёл на шёпот, — что ты остановишься на Тильзитере, — нежный поцелуй отпечатался на самой мочке, моментально вырывая из груди фамильяра довольный выдох. Как прекрасно, что прямо сейчас от них, о чудо, отвлеклись.       — А ты…       — Попробуй угадать, — Кадзуха улыбнулся, — уверен, сердце тебе подскажет.       «Сердце подскажет» — Скарамучча задумался, прокручивая слова хозяина вновь. Стянув с кисти влажную перчатку, он приложил ладонь к подбородку, принимаясь перебирать варианты, взглядом цепляясь за сырные головки, аккуратно лежащие на деревянных полочках. Может, он просто волшебным образом наткнётся на нужную, и она окажется именно «тем самым»?       Рокфор? Нет. Эмменталь, Гауда? Банально, но может, Пармезан? Или Моцарелла? Маскарпоне… Фета? Нет, всё не то. Не вяжется, не подходит. Скарамучча отбрасывал всплывающие в голове варианты в сторону почти сразу же, выискивая то самое: сливочное, мягкое и нежное. С ореховыми нотками. И вообще, откуда он знает, в какую именно сторону вести поиски; с каких пор его сердце вообще обладало даром ясновидения?

О.

Камамбер? Нет. Но очень тепло, почти горячо. Он совсем близко.

      Заметив, что продавец вновь обратил на них внимание, Кадзуха вежливо ему улыбнулся, приподнимая руку в жесте, так и говорящем: «подождите секундочку, пожалуйста». Украдкой взглянув на Скарамуччу, его улыбка с радушной сменилась на понимающе-выжидающую, но он учтиво молчал, принимаясь неспешно расстёгивать пуговицы своего бежевого зимнего пальто. Тихонечко вздохнув, он принялся рассматривать ассортимент, следуя примеру Скарамуччи. Правда, в отличии от последнего, спокойно и неспешно, задерживая взгляд на особо заинтересовавших его сортах.

Так. Горячо, очень горячо. Неужели это…

      — Если я окажусь не прав, будь добр, — Скарамучча произнёс, возвращаясь в реальность, моментально поворачивая голову к Кадзухе, который тут же обратил на него всё своё внимание, вопросительно приподнимая бровь, — ответь на свой вопрос сам. Я хочу знать, даже если ошибусь.       — Я бы не стал утаивать.       — Бри? — теперь сам Скарамучча смотрел на хозяина выжидающе, складывая руки на груди. Больше всего на свете ему не хотелось ошибиться прямо сейчас.       — Ох, — Кадзуха удивлённо уставился на него, начиная плюшиться, так мило смягчаться (казалось бы, куда больше) прямо на глазах. Даже приглушённое освещение не смогло спрятать от внимательного взгляда тёмно-синих глаз вырисовывающийся на щеках нежно-розовый румянец. — Хах, боже…

Погодите, он не ожидал, что Скарамучча и правда попадёт прямо в яблочко?

      — Да, Скарамучча, — с губ Кадзухи сорвался такой говорящий тяжёлый выдох; словно его снова переполняли чувства, — правильно, именно так: я без ума от Бри. Мой самый любимый сыр. Ты, хах, — он усмехнулся, прикрывая глаза, — угадал.       Лавочник прокашлялся, поглядывая на двух парней выжидающе, устало сводя брови к переносице. Пыхтение юноши, который, судя по всему, приступил к работе, и хаотичные удары лезвия ножа о деревянную досочку маломальски разбавляли воцарившуюся неловкую тишину. Ну, почти…       Как же раздражающе этот парниша бил лезвием по доске, держа его в руках явно неправильно, совершенно не рассчитывая прикладываемую силу. Никакой плавности и аккуратности, он будто втупую рубил и давил, а не резал. Это било Скарамучче по ушам. Сильно било. Буквально раздражало. Что он вообще там делал?       — Есть особые пожелания? — Кадзуха обратился к фамильяру, аккуратно проводя пальцами по его костяшкам, ласково привлекая к себе внимание. Незаметно для чужих глаз. — Для того же фондю хотелось бы чего-то особенно сливочного. Может, возьмём ломтик Гауды или Грюйера? Они прекрасно сочетаются вместе, да и плавятся просто прекрасно, мм, — оживившись, он сжал ладонь Скарамуччи покрепче, вынуждая последнего едва заметно смутиться, улыбчиво предлагая: — можем ещё и взять тебе сухого красного вина на обратном пути. Насыщенного, хорошего.

Кадзуха, как и всегда, знал куда бить. Утвердительный кивок не заставил себя долго ждать.

      — А вы разбираетесь, — лавочник ехидно подметил, подпирая пухлую щёку кулаком.       — Мхм, можно сказать и так, — Кадзуха ответил мягко, но заметно сухо, явно незаинтересованно, что забавно контрастировало с особой оживлённостью и вовлечённостью, стоило ему обратиться к Скарамучче. — Не стесняйся и выбирай всё, что приглянется. Мне хорошо известно, как сильно ты любишь сыр. Меня не обманешь.       — Давай сделаем фондю из Бри, — Скарамучча принялся разглядывать аккуратно лежащую за витринным стеклом белоснежную сырную голову. Свежую, выглядящую так аппетитно. — Докупим к нему мёда и грецких орехов, раз речь зашла о вине. Розмарин… — он метнул взгляд в сторону парнишки, который, судя по всему, всё это время нарезал твёрдый сорт сыра; зашумел он особенно громко, грубо привлекая к себе внимание.       — Розмарин? — Кадзуха переспросил, всё это время так внимательно, так очарованно его слушая.

О Архонты.

      — …Должен был ещё остаться дома. Что ты, чёрт возьми, делаешь? — Скарамучча колко и холодно выдал, обращаясь напрямую в бедолаге, который, оказывается, всё это время небрежно нарезал - точнее беспощадно крошил и раскалывал - дорогущий на вид Пармезан. Хорошо выдержанный, судя по аппетитному виду. Скарамучча не мог не вмешаться, этот парниша совершал безвкусное грубое «убийство» прямо у него на глазах.       — Скара, нет, — Кадзуха моментально бросил.       — Кто вообще держит рукоять вот так, — принципиально не отпуская руку, которую сжимал Кадзуха, Скарамучча приподнял свободную, принимаясь указывать на неправильно лежащую на ноже кисть. Строго тыкал пальцем. — Ты кости дробишь, или, может, кирпичи нарезаешь? Даже дураку понятно, что…

Скарамучча.

Не делай вид, что не услышал. Как непослушно с твоей стороны.

      Скарамучча тут же застыл, сбиваясь с речи. Словно бы на его губы уложили невидимую ладошку, ласково, но бескомпромиссно затыкая, слегка надавливая на губы. Голос Кадзухи томно огладил его изнутри, проходясь по всему телу сладкими тягучими волнами, словно бы самыми-самыми ноготками; и он сам дал ему разрешение на это, сам просил его об этом совсем недавно. Ммм, ну боже, почему именно сейчас…       — …Что сыр нужно нарезать. Осторожными поперечными движениями, а не рубить, как ограниченное скудоумное животное, впервые взявшее нож в руки.       — Хах, вот как, — Кадзуха усмехнулся, не сдерживая игривой ухмылки. — Хорошо, Скара. Я принимаю правила твоей игры.       Скарамучча не видел, к его же личному счастью, что таил в себе его взгляд: некогда нежный и плюшевый алый начал разбавляться более тёмными окрасами; словно к мягко-красному капнули капельку густой бордовой краски. Его взгляд так и выделялся на фоне тусклого освещения, приковывая к себе внимание что юноши, что лавочника, словно бы вынуждая их посмотреть на себя; отвлечь внимание от Скарамуччи.       — Господа, не обращайте на нас внимания, — он умиротворённо улыбнулся, и стоило ему только закончить фразу - глаза блеснули; неестественный свет мягко окутал радужки. Стоило прикованным взглядам затуманиться, заметно остекленеть, он перевёл взгляд на Скарамуччу, не сдерживая уже более явной лукавой улыбки. Более им никто не мешал.       — Не стоит привлекать лишнего внимания, — взгляд тут же приобрёл более мягкие нотки; он был читаемо хитрым, по-особенному томно-заинтересованным, но вместе с тем таким нежным. — Веди себя хорошо. Не думаю, что нам нужен конфликт на пустом месте, м? Ох, как жаль, что моментами я не могу держать твой чудный колкий рот на замке, котёнок.

Скарамучча по-хорошему выпал. Нет, это плохо, очень плохо, теперь ему…

      — Но если ты продолжишь - я постараюсь. Я не позволю тебе произнести и слова, Скара, моментами ты меня недооцениваешь. Собью тебя насильно, заткну твой очаровательный ротик сам, хах, потому что так хорошо знаю, как правильно с тобой обращаться.

…Хотелось вести себя плохо из принципа.

      Ворчать он начал не из глупой вредности или желания уколоть; видеть, как безалаберно обращались с продуктами (ещё и такими дорогими) прямо у него на глазах - противно, особенно когда с готовкой была связана большая часть его нынешней жизни; это было большим, чем просто хобби или обязанность. Господи, особенно когда он так сильно любил сыр! Высказаться было буквально делом чести и принципа, ну не мог он остаться в стороне. Но сейчас… Чёрт, ему хотелось посмотреть, что такого Кадзуха может сделать.       — Я предупредил тебя, Скарамучча, — Кадзуха спокойно бросил, приподнимая руку вверх. Щелчок пальцами, и взгляды двух околдованных бедолаг прояснились. Очаровательно улыбнувшись им, он опустил взгляд ниже, вновь принимаясь рассматривать часть ассортимента. Будто бы ничего и не было, будто бы не он буквально пару мгновений назад промышлял таким любопытным колдовством.       Лавочник, забавно, вёл себя так, будто бы вообще не слышал всех выкинутых Скарамуччей колкостей, выжидающе поглядывая на гостей. Ну очень любопытно, Кадзуха действительно не переставал удивлять.       — Вероятно, пока что я остановлю свой выбор на Моцарелле и Камбоцоле, с Бри мы определились обоюдно, — он говорил так спокойно, это только провоцировало: Скарамучча знал, что за всей этой умиротворённостью, некой внешней собранностью и невозмутимостью прятался хитрый и голодный лис. — Ты уже выбрал что-нибудь?       — Мм, да, пожалуй определился. Тильзитера будет достаточно. Благо, полутвердый сыр не крошится, — Скарамучча не сдержал ухмылки, — его сложно испортить неудачной нарезкой, а тут, как я вижу, с этим небольшие проблемы.       — Проблемы? — мужчина принялся раздражающе постукивать ногтями по стойке, не сводя с довольного Скарамуччи пронзительного взгляда, так и говорящего, как сильно ему хочется огрызнуться в ответ. — Выражайтесь конкретнее, молодой человек, нам так важно ваше мнение! Может, ещё и жалобную книгу принести? Мы ценим любой отклик, а то в мире так много безразличных людей, знаете.

Ой, а неплохо.

      — Я предпочитаю излагаться устно, потому…       Тихий и довольный смешок послышался в голове, моментально пробивая на дрожь.

Потому прямо сейчас я напомню тебе, какой ты хороший и покладистый на самом деле.

О боже.

И как жаль, ммм, малыш, но ты никуда от меня не сбежишь: выслушаешь, вкусишь каждое сказанное мной слово. Я приручу тебя заново; заставлю убрать коготки.

И ты примешь всё. Всё, что я захочу тебе дать. Каждый слог, каждую буковку. Всё до последней капельки...

      Тяжело выдохнув и аккуратно бросив взгляд вбок, Скарамучча увидел: этот засранец спокойно разглядывал сыр, выглядя таким спокойным, таким собранным и милым, но как прекрасно глаза его выдавали. Не поворачиваясь, Кадзуха усмехнулся, не сдерживая довольной улыбки, вынуждая смутившегося фамильяра отвести взгляд в сторону в то же мгновение.

Поразглядываешь меня дома. Ну же, продолжай. Тебе ведь так хотелось поговорить, подействовать людям на нервы, разве нет?

      — Потому с удовольствием укажу на то, что…       Да, прелестно. Как же мне нравится, когда ты такой непослушный; это распаляет, давит на мой голод и желание овладеть тобой без каких-либо правил и ограничений. Я начинаю терять голову, и мне это нравится.       — Брать на работу, ммм, — Скарамучча впился в тыльную сторону ладони Кадзухи ногтями, срываясь на тихое мычание; от такого сладкого, ощутимого медового говора хотелось осесть на пол; особенно когда он так довольно усмехался, замечая его реакцию, — такого неумелого и…       Хах, вау. Тебя так изводят слова? Ощущение собственной беспомощности, когда я вот так загоняю тебя в маленький импровизированный угол? Какой ты милый, какой чувствительный и беспомощный, да…       Невидимые юркие пальчики будто бы гладили его «я» изнутри, спускаясь всё ниже-ниже, и как же неловко, но Скарамучча сходил с ума, возбуждаясь до абсурдности быстро. Тяжёлое дыхание срывалось с губ, это было по-сладкому невыносимо: слышать Кадзуху именно так.       Скарамучча чувствовал. Чувствовал, как вновь становился таким до абсурдности жалким. Кадзуха был прямолинеен, но не переходил черту. Следовал рамкам, которые сам фамильяр не до конца мог чётко обозначить.       Это был не просто шёпот, не просто разговор на уровне мыслей: Кадзуха играл на тонких струнках его собственного «я»; наматывал их на собственные пальцы, словно тонкую шёлковую ниточку, смягчая то, что когда-то могло казаться твёрдым и недружелюбным, совершенно неподатливым, даже колючим: самого Скарамуччу.       Чувство, похожее на мурашки, переходящее в сладкую-сладкую негу, грозясь перерасти в острейшее вожделение. Скарамуччу так гладили, так ласкали, трогая абсолютно везде; там, где никто не мог увидеть. Шепча туда, что невозможно было даже объяснить и визуализировать, дать название. Зажали в стену в его же собственном теле, шепча в самую суть:       Только я могу прикоснуться к тебе вот так, прямо здесь, не правда ли? Мягко сломать, делая окончательно своим на уровне твоей чувствительной нежной сути; сплести из неё тугой красивый узелок, ведь ты без раздумий отдашься в мои руки. Уверен, ты всегда хотел, всегда мечтал об этом, разве нет?

Скарамучча тут же кивнул, причём так слабо, едва заметно, стараясь держать лицо, но он знал: Кадзуха точно заметит.

Да, вот так, умница. Так важно было показать? Мм, мой хороший мальчик.

      — Не вам решать, куда мне устраивать собственного сына в своей же собственной лавке, — лавочник раздражённо выплюнул, забавно, параллельно принимаясь жестом прогонять паренька из комнаты.

А, ох.

Ну же, давай, скажи что-нибудь ещё. Я с удовольствием расскажу тебе ещё больше в ответ; подлей масла в огонёк нашей игры.

      Если бы только Скарамучча знал, что ждёт его дома после; как глубоко его поцелуют, стоит им только переступить порог и закрыть за собой дверь. Если бы он только знал, как глубоко, как жёстко его отымеют за такое поведение, всё проявившееся непослушание, вынуждая скулить и хныкать от удовольствия; принимать каждый сантиметр на дрожащих руках и покрасневших коленках. Отымеют, как маленького шаловливого засранца, наказывая: до хлюпающих звуков и пошлых шлепков, доводя до вкуснейшей крайности. Если бы он только знал, как жалко он будет насаживаться на член хозяина самостоятельно, плавно поддавая бёдрами, принимая каждый шлепок с благодарностью; получая удовольствие от того, как пошло Кадзуха комментировал то, как мило его ладонь отпечатывалась на некогда чистой белоснежной коже.

Если бы он знал...

Он бы точно завредничал ещё сильнее.