Искусственное сердце

      Грузно выдохнув, Скарамучча бил ногтями по колену в ритм лишь ему известной мелодии, не отрывая расфокусированного взгляда от растопленного камина; только одна мысль казалась цельной на фоне сотен других блеклых и невыразительных: вечер намечался насыщенным и тяжёлым. Для них обоих.       Во-первых, они ждали гостя, в сторону которого Кадзуха высказался подозрительно неоднозначно, а во-вторых… они договорились снова покопаться у него в голове, потому что некогда относительно «стабильная» проблема достигала своего возможного пика. Мигрень, тревога и бессонница - лишь вершина айсберга; даже некогда не вмешивающийся напрямую Кадзуха терял собранность, очевидно нервничал, так наивно надеясь укрыть это от Скарамуччи. Отвлёкшись от созерцания колышущегося огонька, он перевёл взгляд в сторону хозяина, моментально расплываясь в грустной улыбке.       Даже сейчас Скарамучча прекрасно видел, как нервно пальцы Кадзухи сжимали ручку чашки; он казался таким уязвимым и потерянным, и Скарамучча не мог до конца понять, почему…

Почему ему тоже так очевидно тревожно?

      — Расскажи мне больше, — Скарамучча резко произнёс, вставая с дивана одним уверенным движением. Пиджак скинулся с плеч, оседая на мягкой обивке. Неспешным шагом он направился к Кадзухе, который сразу же оторвался от чашки, поднимая взгляд.       — А? — он переспросил, и Скарамучча тут же заметил: в алых омутах мелькнула тень явной неуверенности, но мгновение, и собранность застелила всё то хрупкое, что фамильяр мог попытаться рассмотреть.       — Об этом госте, — Скарамучча спокойно продолжил, останавливаясь совсем близко; слегка приподними руку, и она точно соприкоснётся с пушистыми белоснежными локонами. — Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к чужакам. Особенно когда ты утаиваешь что-то важное, — следуя словам, он прищурился, параллельно заглядывая в чайную чашку хозяина. — Расскажи мне больше.

Скарамучча хмыкнул, замечая лишь листочки заварки на самом дне. Как быстро выпил.

      Вздохнув, Кадзуха поставил чашку на стол с тихим стуком, аккуратно утягивая одну из рук Скарамуччи к себе. Уложив нисколечки не сопротивляющуюся кисть на щеку, он прикрыл глаза, делая глубокий и медленный вдох:       — Я не до конца уверен в своих чувствах и ощущениях, — он произнёс тише, внешне оставаясь таким собранным, обманчиво расслабленным.       — В каком именно смысле? — пальцы Скарамуччи принялись оглаживать мягкую кожу щёк, даря, вероятно, действительно необходимую ласку.       — Я слышу и не слышу его одновременно, это сбивает, — ещё один вздох, задумчивая хмурость, — будто он показывает мне лишь то, что хочет показать. Но человеческое, нет, своё же собственное сердце тяжело обмануть, и я действительно почувствовал в нём накопившуюся боль, обиду, даже злость и ярость. А потом совершенно… ничего. Абсолютная тишина.       — Это необычно?       — Мягко сказано, Скара, — Кадзуха сдул упавшую на нос прядку, совершенно невозмутимо продолжая: — от этого лишь любопытнее, это первый подобный случай на моём опыте.       Так желая сказать: «я буду рядом», Скарамучча огладил щёку хозяина уверенным и прямолинейным движением самых кончиков пальцев, всем сердцем ликуя, стоило Кадзухе отреагировать, слегка-слегка улыбнуться. Так хотелось запустить ноготки в его мягкие и податливые молочные локоны; поперебирать их, повычесывать пальчиками, огладить подушечками, относясь бережно к каждому волоску, чтобы он, не дай бог, не запутался, принося хоть и незначительный, но всё же дискомфорт.       Но как же грустно, что даже несмотря на всё… между ними красовалась хоть и почти что прозрачная, но всё же стена: толстая, преломляющая. Любуйся, прикладывай руку, надеясь фантомно соприкоснуться, но за неё не заглянуть; не увидеть реальных, ничем не искажённых красок на второй стороне. Не заглянуть, пока оба не захотят её разрушить, но красивые ажурные трещины красовались лишь на хрупкой половине Скарамуччи.

Кадзуха утаивал от него нечто важное, тяжёлое; способное уничтожить.

      Скарамучча никогда не забудет эту злополучную фразу. Она имела смысл. Пугающий смысл, как бы Кадзуха не пытался ускользнуть из его рук; склизкие разводы всё равно оставались на пальцах, не желая стираться. Ну почему он… не был глуп. Было бы легче. Наивно, сахарно, так притянуто. Идеально.       Какая же отвратительная крайность: быть рядом, но вместе с тем так далеко. Жить осколками счастливой жизни, которая некогда приходила лишь в виде ослепительных грёз. Иметь возможность коснуться, но не вжаться. Думать, что всё хорошо до той поры, пока болезненное осознание не стукнет в голову: между ними слишком много недомолвок.       Сдерживая желание тяжело вздохнуть, Скарамучча осторожно отстранился, делая от кресла шаг назад. Молча взяв некогда полную чайную чашку в руки, он спокойно направился на кухню, закатывая один рукав. Стоило ему только перешагнуть маленький порожек, разделяющий гостиную и кухню вкупе с аркой, он сразу же заприметил хаотичное движение чего-то крупного периферийным зрением. Явно насекомого. Опять.       Не поворачиваясь и вытянув руку вбок, он «выстрелил» в сторону бедного создания залпом ярко-фиолетовой молнии. Ни эмоции, ни единого лишнего движения, лишь внутреннее смятение, походившее на холодный и густой утренний туман, вжавшийся в траву под гнётом своей же собственной тяжести. Не оборачиваясь, он спокойно бросил:       — Закрывай окна на ночь.       — Мхм, — послышалось из комнаты тихо.

Прекрасно, хах. Так. Нужно успеть заварить чай до прихода гостя.

──────── ✦ ────────

      Аккуратно перелистнув книжную страничку, Скарамучча потягивал кислый лимонный чай из своей большой (и самой любимой) кружки, краем глаза следя за Кадзухой, который, в свою очередь, отвлечённо поглядывал в окно, явно надеясь скрасить тягостное ожидание. Тихий ритмичный стук настенных часов разбавлял тишину, «одомашнивая» заметно напряжённую атмосферу. Только-только Скарамучча собирался мысленно поворчать на то, что хозяин не притрагивался к заботливо заваренному чаю, как Кадзуха, отведя от окна взгляд, потянулся пальцами к чашке.       «Вот так. Правильно», — Скарамучча мысленно похвалил.       Сделав первый пробный глоток, Кадзуха довольно прикрыл глаза, расплываясь в лёгкой-лёгкой улыбке, так и льстя Скарамучче, невидимый хвостик которого тут же завилял из стороны в сторону: да, он прекрасно знал, что нравится его хозяину; в каких именно пропорциях и соотношении. Он следил, он совершенствовался, и эта довольная улыбка на любимых губах - лучшая награда за труд. Заметно расслабившись, Кадзуха прикрыл глаза, но…

Маленькая идиллия не длилась долго.

      Стоило дверной ручке слегка дёрнуться, Кадзуха застыл с чашкой в руках, только-только поднеся её к губам, но не делая глоток, моментально привлекая внимание Скарамуччи. Нетипичная реакция. Нечитаемая полуулыбка окрасила его губы, но веки оставались расслабленно прикрытыми.       — Как тихо, удивительно, — Кадзуха произнёс, плавным движением укладывая чашку на стол, не лишаясь улыбки, — лишь единожды в жизни я встречался с чем-то подобным. Правда, тишина ваша была слишком уж разной. Любопытно.       Тихий скрип приоткрывающейся двери разбавлял его слова, и Скарамучча недовольно поморщился: тяжёлый смолистый смрад грубо ударил по носу, вот-вот грозясь пробить на кашель. Словно бы двери открыли в самых тёмных закоулках промышленного района: запах гари и пыли протиснулись в комнату, вызывая у фамильяра моментальное острое раздражение.       — Хах, — холодная усмешка не заставила себя долго ждать. Незнакомец слово бы показывал зубы заранее, даже не переступив порог, — я прекрасно знал, к кому именно иду в гости…       Приоткрыв глаза, Кадзуха перевёл взгляд уже сияющих алых радужек в сторону полностью открывшейся двери, слегка наклоняя голову. Приветственная улыбка преисполнилась сухости, ответного холода.       — …Каэдэхара Кадзуха.       Скарамучча застыл, чувствуя, как пальцы словно бы каменели, лишаясь чувствительности, а после так быстро наливались слабостью. Он впился в фигуру высокого мужчины, с тревогой осознавая, что у него совершенно не получается сосредоточиться. Ни на одной чёртовой детали. Словно бы его с головой окунули в ледяную воду с балластом, накинув на шею тугую петлю; происходящее где-то там, за безмолвным слоем водяной глади, казалось чем-то ненастоящим, фантасмагоричным. Всё, что он слышал - лишь свои собственные мысли, громкий сердечный стук.

Каэдэхара…

      Десятки слов и обрывок фраз ворвались в черепную коробку, словно стая противных жужжащих мух, принимаясь копошиться и роиться; пробуждать и цеплять то, что пробивало на страх и чистейшую панику. Неприятные мурашки, провоцирующие зуд, покрыли кожу, и Скарамучча сам не заметил, как громко, как тяжело он задышал, теряя ту самую тонкую ниточку, связывающую его с пониманием реальности.       …Предательство. Наказание и правосудие; искупление. Поддержание Вечности, честь, очищение. Священная благородная роль, воля высших сил, направляющих его волю…

«Казни предателей. Сотри клан Каэдэхара с лица земли»

Чайная кружка упала на пол, выскальзывая из дрожащих пальцев.

      Её извечно спокойный и равнодушный голос резал изнутри, вспарывая то, чему он не мог давать названия. Снова. Холодный, но вместе с тем полный сухого разочарования, ноток сдержанной злобы. Он чувствовал, как острые ногти впивались в хрупкие плечи, так и грозясь разодрать тонкий слой искусственной кожи.

Она была в ярости. Кому, как не ему знать.

      — Откуда тебе известна моя фамилия? Как интересно, — тихий и спокойный голос Кадзухи послышался откуда-то извне; зрачки Скарамуччи расширились, но он, не в силах даже шевельнуться, опускался на самое дно, чувствуя, как трескается по швам подобно хрупкой кукле, — ведь она была стёрта из мира вместе со всеми…       Острый металлический запах ударил в нос, вызывая невозможные для его тела рвотные позывы. Впервые за всё его существование. Густая и тёплая, окропляющая чистейший иссиня-чёрный шёлк и оголённые лодыжки, так мрачно, но красиво поблескивающая под лучами восходящего солнца. Нечто ненавистно-родное, то, к чему он обязан был привыкнуть за все эти долгие годы, но…       — …Кого я любил. Уверен, тебе это известно, — послышался скрип кресла и размеренные неспешные шаги. — Кто ты? Нашу встречу, очевидно, тяжело назвать случайностью, — холодные безэмоциональные нотки прорезались в родном голосе. — Я весь внимание.

Скарамучча сжал ладонь, болезненно впиваясь ногтями во влажную кожу.

      Кровь… Кровь именно этих людей раскалывала его на части, окончательно надламывая всё то хрупкое и тонкое, что в нём старалась поддерживать Мать. Мог ли… Мог ли среди всех них быть он? Взгляд опустошённых радужек бегал от лица к лицу, но руки, следуя приказу своей создательницы, исполняли кровожадный, но такой плавный и красивый танец, сопровождаемый криками; страхом и отчаянием, угасающими мечтами и надеждами. Танец, начинающийся в обширном зале, полном жизни, разношёрстных людей; танец, из которого он всегда выходил в одиночку, оглядываясь в сторону десятков безжизненных тел. Его проклятие: уничтожать то, что он считал таким красивым. Удивительным.

И он не мог позволить…

Ввязаться в этот танец ему.

      — Ха-ха, — мужчина рассмеялся, учтиво закрывая за собой дверь, — я? Лишь обделённая твоим вниманием жертва, — скинув плащ с плеч, он повесил его на напольную вешалку, проходя в комнату без всякого приглашения. — Ну, точнее, как я…       Скарамучча вздрогнул, впиваясь пальцами свободной руки в уже начавший покалывать лоб. Холодный пот размазался по подушечкам, но ему было всё равно: он бился, словно птенчик о прутья, повторяя злосчастное: «соберись-соберись-соберись».       Кадзуха не сводил с гостя спокойного взгляда, внимательно следя за каждым шагом. Он занял удобную позицию, вставая поодаль от дивана и Скарамуччи, безмолвно контролируя ситуацию.       — Моя дочь, — гость произнёс более грубо, моментально лишаясь былой очевидно наигранной учтивости. Усевшись в кресло рядом с местом Кадзухи, он закинул ногу на ногу, продолжая свой монолог: — В моменты отчаяния всем людям свойственно искать спасение, не так ли? В лекарствах, дрянных варевах, целителях и магах; в глупом чуде.       — Абсолютно верно, — Кадзуха без тени противоречивых эмоций поддержал разговор, мельком бросая уже очевидно взволнованный взгляд в сторону Скарамуччи. — Мне прекрасно известно, что такое отчаяние, как и вера в «глупое чудо».       «Не мог, не его. Нет-нет-нет. Даже если она не оставит от него и запчасти, ни единого шарнира, выкинет, как всех остальных», — мысли Скарамуччи тараторили и вопили, впиваясь и раздирая его нутро до кровавых рубцов. Сердце стучало, вот-вот грозясь вырваться из бренной телесной оболочки; проломить уже кажущиеся хрупкими рёбра.       — О, действительно? — мужчина усмехнулся, вскидывая брови. — По слухам и не скажешь. Многие отзывались о тебе, как о бесчувственном и холодном колдуне, но, забавно, альтруистичном. Я выискивал каждого, кто был хоть как-то связан с тобой; любого, кто видел тебя, просто контактировал. Моментами мне даже казалось, что существуют несколько «Кадзух», и это сбивало с поисков, — он ухмыльнулся, смотря Кадзухе прямо в глаза. — Светлый и эмпатичный, дружёлюбный и учтивый; холодный и безэмоциональный, кажущийся бесчеловечным, но всё равно с достоинством выполняющий свою работу, впрочем, мне нет дела до твоих личных секретов…       Кадзуха усмехнулся, на мгновение прикрывая глаза, продолжая так учтиво слушать.       — Вероятно, ты так долго репетировал и проговаривал эту речь, — Кадзуха произнёс спустя небольшую заминку, слегка наклоняя голову. — Как замечательно и удачно, что я хороший и опытный слушатель. Даже для такого грязного и беспринципного убийцы, как ты, — он приоткрыл глаза, улыбаясь этим горящим ярко-алым. — Благодарю, что наконец дал себя услышать. Твоё умение контролировать и отключать чувства вызывает восхищение, мой дар почти бесполезен, — сделав пару шагов в сторону кофейного столика, Кадзуха невозмутимо спросил: — Чаю?       — Обойдёмся без любезностей, Каэдэхара, — гость отрезал, укладывая руку на подлокотник и подпирая ей голову; всем видом демонстрируя, что чувствует он себя явно как дома. — Я скажу тебе, зачем пришёл. Не будем ходить вокруг да около, — холодный взгляд впился в смотрящие на него алые глаза, выбрасывая, словно кинжал: — Я пришёл отомстить, — он прищурился, — и задать глупое «почему», долго меня мучающее.       — Ох, вот как…       Мысли Скарамуччи тут же затихли, стоило этому ледяному «я пришёл отомстить» влиться в его ушную раковину. Он навострил слух, не двигаясь, почти что даже не дыша. Его некогда склизкое и бесформенное «‎я» собиралось в крупные ртутные капли, твердея и заостряясь.       — Я с удовольствием тебе отвечу, — Кадзуха закончил фразу.

Тяжёлая тишина воцарилась в комнате. Секунды превращались в минуты.

      — Почему? — гость холодно и резко выплюнул. — Почему ты игнорировал мои мольбы так долго? Неважно, кто я, — он принялся подниматься с кресла, впиваясь в мягкую обивку ногтями, словно озлобленное животное. — Почему ты игнорировал мольбы маленькой девочки, проклятой просто за то, в чём она даже не была виновата? Зовущую тебя каждую ночь, каждое чёртово утро. Перед завтраком, перед ужином, на прогулках, откашливаясь собственными же внутренностями, ха-ха, боже, — нотки ранее сдерживаемой ярости мелькнули в голосе. — У тебя ведь есть принципы…

Некогда спокойный и уверенный взгляд Кадзухи дрогнул. И Скарамучча отчётливо почувствовал, как сердце неприятно кольнуло.

      — Помогать людям, которые страдают от несправедливости. Несчастным. Я знаю. Так чем же она, — мужчина подошёл к Кадзухе поближе, но не вплотную, опуская голову и впиваясь в его уже потерянное лицо прожигающим взглядом; веки так и дрожали от вырывающихся эмоций, которые ранее он так умело скрывал, — была хуже? Ответь мне, почему. Почему ты её не услышал, почему…       — Я…       — Почему я… вынужден был похоронить её так рано, — он перебил, сжимая руки в кулаки: до хруста сухожилий, беления костяшек на изрубцованной коже. — Да. Да я грешник, убийца, нелюдь, судить лишь богам, но она, ха-ха… чистейшее создание, полное любви и веры. Заслуживающая будущего больше, чем все те оборванцы. Так почему же, Кадзуха?       Некогда пылающие ярко-алым глаза потухли, и последняя фраза, произнесённая, словно некая заключительная кровавая подпись, вынудила его поднять поверженный, виноватый и опустошённый взгляд.       — Почему ты ей не помог.

Вновь воцарившаяся тишина в несколько секунд ощущалась так вязко, противно.

      — Мне жаль, — Кадзуха произнёс, смотря в тёмно-карие глаза с нескрываемой виной; радужки гостя словно бы покрывались метафоричной коркой льда прямо у него на глазах. — Но я её не слышал. Даже тихого нашёптывания. Я не могу, — он вновь опустил взгляд, пряча глаза за чёлкой, — услышать абсолютно каждого. Как бы сам того не хотел.       «Не смей» — внутренний голос Скарамуччи огрызнулся, проходясь по стенкам его некогда замолчавшего сознания гулким эхом. Словно первый раскат грома в преддверии сильнейшей грозы. Уже подвластные контролю пальцы улеглись на лицо, прикрывая его, но, даже несмотря на это, ненамеренно расплывшаяся на губах холодная нервная ухмылка прекрасно проглядывалась:

«Не смей винить себя опять»

Вместе с произнесённой мысленно фразой громкий раскат грома послышался за окнами, вынуждая Кадзуху удивлённо поднять голову.

      — Думаешь, спустя столько месяцев, — гость хладнокровно продолжил, прищуриваясь, — когда я жил этим моментом, выискивая тебя в каждой вонючей дыре Тейвата, — рука потянулась к кожаной набедренной кобуре; одно умелое и отточенное движение, и красивый, словно произведение мрачноватого искусства, резной револьвер оказался в его ладони, — мне хватит этого жалкого «мне жаль»? Это чудом вернёт мне Беллу? Чудом, хах, — он навёл револьвер прямо на лицо не двигающегося Кадзухи, который, кажется, даже не планировал сбегать, мучаясь от сомнений. — Я не настолько наивен и глуп. А вот ты... твои принципы сыграют против тебя.       — Это не выход, — Кадзуха ответил, смотря гостю прямо в глаза. Его брови сочувствующе свелись к переносице; ни капли страха, лишь тягостная горечь, — и ты это знаешь и понимаешь лучше меня. Месть не избавит тебя от скорби.

Некогда тревожные мысли Скарамуччи всё также молчали.

      Это состояние было ни с чем не сравнимым: он чувствовал, как в каждой вене, каждой артерии стыла кровь, но совсем не от страха. Наоборот. Полная осознанность и контроль, собранность и понимание, быстрый анализ ситуации; словно бы он вытянул себя из состояния паники за шиворот грубым рывком, следуя странному внутреннему порыву. И Скарамучча наконец понял, кто именно стоял перед ним, кто именно пришёл к ним домой.       Такой же убийца, как и он сам. Смотря на него, Скарамучча чётко и ярко видел отражение именно самого себя. Себя из тех злополучных обрывков памяти, кошмаров, он уже не сомневался. Это был именно он. Образ палача из снов был ему удивительно впору, как и все его чувства. Взгляд пугающе сосредоточенных тёмно-синих глаз прошёлся по гостю:       Уверенная поза, спокойный и равномерный голос, лишённый всего лишнего; ни нотки сочувствия и малейшего колебания. Отключение эмоций, словно по щелчку, ведь его руки, вероятно, были по плечи в крови долгие-долгие годы. Вероятно, он стёр десятки, если не сотни имён и фамилий, обрекая других на несчастье, но так яростно и эгоистично отстаивал своё…

Своё счастье.

      Взгляд Скарамуччи тут же переметнулся к Кадзухе. Он знал и прекрасно понимал: Кадзуха будет сомневаться до последнего, следуя своим идиотским принципам «не навреди». Позволит отбросу бить по его хроническому чувству вины, пытаясь решить всё миром до последнего, ведь это не проклятие - это реальный человек. Только вот люди моментами бывают гораздо, гораздо хуже.

Страшнее любых самых жестоких проклятий.

      — Оставь свои сладкие речи, — гость сухо бросил, палец без единой замешки улёгся на курок, — Каэдэхара Кадзуха.

Мысленный громкий щелчок.

Он не позволит…

      Радужки Скарамуччи объял искрящийся электрический ток, и как же сильно, как ярко он чувствовал, как энергия переполняет всё его тело: каждую клеточку, венку и мышцу. Будто бы он состоял из неё и только. Все лишние эмоции стёрлись с лица, словно слой пыли под каплями холодного дождя; его взгляд впился в наставленную на Кадзуху кисть, ярко сверкая, прожигая насквозь. Ещё один громкий раскат грома послышался совсем близко, нисколечки его не тревожа; некогда чистое небо прорезала слепящая фиолетовая молния, заливая комнату ярким светом на хрупкое мгновение.

…Кому-либо покуситься на жизнь Кадзухи вновь.

      Стоило пальцу на курке дёрнуться и улечься плотнее, стоило мужчине совершить уверенный вдох, Скарамучча расслабил веки, мысленно отпуская всё то, что так рвалось и просилось наружу. Сбил домино аккуратным, но уверенным движением пальцев; отпустил ниточку, что удерживала тяжелейший груз.

Спокойный выдох, которому никто не придаст значения, и…

      Уши тут же заложило от оглушающего грохота очередного раската, но Скарамучча лишь наблюдал, не двигаясь с места: холодно, безэмоционально; кукольно. Дрожь прошлась по полу, словно предвещающий нечто страшное гул. Тончайшая вибрация отдавала в подошву домашней обуви, наполняя всё тело блаженным расслаблением. Секунда…       …И оконное стекло пробило с громким хрустким треском; осколки посыпались на пол шрапнелью, ударяясь о деревянные доски, не в силах противостоять огромнейшей силе. Ярко-фиолетовая молния незванно ворвалась в гостиную, минуя любое вставшее на пути препятствие, вгрызаясь в руку гостя с огромнейшим голодом, так учтиво, так заботливо избегая Кадзуху. Громкий болезненный вопль заставил глаза Скарамуччи довольно блеснуть.       «Не ожидал, да?» — внутренний голос насмешливо произнёс. Скарамучча знал: стоило ему дёрнуться ещё тогда, чуточку раньше, совершить один неосторожный шаг - пуля бы без промедления полетела в лоб Кадзухи. Он знал, с кем вёл игру. Принимал её правила. Только вот… это убожество - нет. Оно не знало, что удар, наказание может настигнуть его оттуда, откуда он совершенно не ждёт. Не учёл, что мельком упоминаемый в слухах фамильяр представляет большую опасность для людей, чем его хозяин.       Скарамучча спокойно, даже изящно встал с дивана, стоило гостю осесть на пол и впиться в изуродованную конечность в состоянии молчаливого шока. Рефлекторно и вяло ощупывал некогда здоровую руку, от которой, кажется, совершенно не осталось и толики живого места. Искры бегали по плоти, кусая и вгрызаясь в ещё чувствительные ошмётки, словно стая голодный крыс; остатки расплавленного под яростью молнии револьвера остались на коже - её подобии - застывая раскалёнными блестящими пятнами и разводами. Как приятно, как сладостно: теперь ничто не помешает ему…

Совершить самосуд.

      Цокот низких каблуков по полу разбавлял болезненные хрипы, и Скарамучча намеренно не спешил, смакуя момент. Он знал: эта мерзость - посмевшая ввалиться в их дом грязь - не сбежит от него. Не теперь. Он не отрывал холодного и беспристрастного взгляда от бегающих и напуганных глаз, замыленных от боли и явной дезориентации. Каждая морщинка, каждая отражающаяся на лице эмоция; каждый выдох и заминка, болезненный стон… всё отпечатывалось в его памяти, пополняя то, чему он не мог дать полноценного названия. Галерею, лишённую каких-либо картин. Полную лишь их протёртых настенных отпечатков. И как жаль…       Что он не видел, с каким страхом, с какой острой тревогой на него смотрели родные алые радужки. Если бы он только видел, как резко Кадзуха сделал шаг назад, словно бы теряя равновесие, дрожащей рукой хватаясь за лоб. Если бы Скарамучча только… обратил внимание на сковавшую его сердце боль, леденящую тревогу.       — Не волнуйся, я не стану затягивать, — Скарамучча равнодушно произнёс. Носочки его блестящей чёрной обуви почти что соприкоснулись с чужими коленями; он наклонил голову набок резким движением, слегка прищуриваясь и мысленно раздражаясь: этот сброд не спешил поднимать голову. Впившись в чужие смольные волосы грубым движением, он, несильно напрягая руку, потянул её вверх грубым рывком, игнорируя чужой болезненный хрип. — Ну же, посмотри на меня.       Насильно подняв голову мужчины до уровня глаз, чувствуя, как мышцы и сухожилия напряглись, вырисовываясь на руке тончайшим рельефом, он впился взглядом блещущих и искрящихся тёмно-синих радужек в лицо гостя, принимаясь холодно всматриваться. Паника, первобытный страх, застеклённый и отчаянный взгляд. Мало.       — Я хочу увидеть твои эмоции, — Скарамучча сухо бросил, грубым рывком свободной руки обхватывая чужой подбородок, отпуская волосы; вес чужого тела моментально перенёсся на неё. Ногти впились в кожу, словно острые когти, — покажи их мне, — тёмно-фиолетовый ток угрожающе скользил по пальцам, перепрыгивая с костяшки на костяшку, вот-вот грозясь сорваться. Стоило гостю слегка дернуться, попытаться вырваться, глаза Скарамуччи блеснули, и ток тут же соскользнул с пальцев.       Напуганные глаза впились в него, принимаясь замыливаться, дрожать, поддаваться самым первобытно-напуганным чувствам, но он так ярко видел в них безмолвно признанное поражение. Да… Это именно то, что он так хотел увидеть. Как опытный убийца будет дрожать от страха в его руках; сдастся, сломается и сгинет из этого мира…

Посягнув на то, что ему дорого.

      «Дорого», что прямо сейчас наблюдало за всем происходящим со стороны, осев на полу и впиваясь в рубашку в районе груди ослабленной дрожащей хваткой. С немым ужасом. Но он не произнёс и слова: ни мысленно, ни физически. Ни единого звука. Он лишь смотрел, словно скованный невидимыми путами.       Ладонь Скарамуччи схватила чужое лицо, грубо накрывая его; ногти впились в лоб, вынуждая кожу под ними болезненно покраснеть. Не произнося и слова, он холодно, совершенно безэмоционально смотрел в выглядывающие меж пальцев глаза. Глаза загнанной в угол добычи, принявшей свою судьбу, скоропостижную кончину. Ток окутал ладонь, превращая её в оружие, важнейший атрибут его маленькой казни. Громкий вопль и шипение лопающейся плоти ударили в уши, но он не слушал, он смотрел. Смотрел на то, что походило на дежавю, на то, что выглядело безумно знакомым, родным. На то, как из человека выскальзывает жизнь. И он поддерживал зрительный контакт до последнего, чтобы рассмотреть абсолютно всё.       Стоило глазам окончательно потухнуть, Скарамучча усилил хватку. Некогда окутывающий его ладонь ток разросся, словно бурное пламя, жаждущее добавки. Комнату залило слепящим ярко-лиловым светом. Мгновение, и под рукой Скарамуччи остались лишь жалкие крупицы сероватого порошка, плавно оседающего на пол. Искорки подхватывали и его, прожорливо поглощая всё, что могло остаться; окончательно стирая некогда живого человека с лица земли, не оставляя ни единого следа. Грубо тряхнув рукой, он отвернулся, словно бы потеряв интерес, безразлично прикрывая глаза.

Его ждёт большая… безумно насыщенная уборка.

      Тяжёлый выдох, донёсшийся совсем рядом, заставил его распахнуть глаза, резко «переключая»; вбивая в голову всё то, что он отбросил на эти долгие минуты.       Кадзуха впивался дрожащими пальцами в уже взлохмаченные волосы, пиля потерянным взглядом пол. Сердце Скарамуччи замерло. И вся та боль, которую он игнорировал, сосредотачиваясь на одной единственной цели: «защитить» - ударила по нему мощным шквалом, тут же сбивая с ног. Сердце ныло, скулило, кололо и резало. Некогда тёмные, способные заставить кровь в жилах застыть синие радужки смягчились, искрясь переживанием и чувствами.       — Кадзу…       — Нет, нет… Пожалуйста, — Кадзуха тихо пробормотал, старательно выговаривая каждый слог. Успокаивающе, словно бы не он прямо сейчас пребывал в состоянии тревоги и видимой паники, — дай мне время, я…       Скарамучча тут же сорвался с места, шагая в сторону хозяина быстрыми и рваными шагами. Осев на пол, он крепко обнял подрагивающего Кадзуху, чувствуя, как сердце разрывается на части: не только от боли, но и от его собственных чувств.       — Приду в себя, — он договорил спустя заминку, громко выдыхая.

Им точно… Нужно поговорить.

      — Не надумывай себе лишнего, — Кадзуха резко произнёс, вынуждая Скарамуччу вздрогнуть. Как точно, как вовремя он прошёлся по начавшим кусать его тревогам, — я не считаю тебя монстром или чудовищем, не виню тебя. Я знаю, что ты хотел защитить меня. Так, как умеешь.       Ну почему… Когда помощь нужна ему, когда, казалось бы, говорить и успокаивать должен именно Скарамучча, Кадзуха всё равно так сильно заботился о нём.

Тревожная мысль ворвалась в голову, грубо перебивая его.

      Мог ли он… быть тем, кто убил всех тех, кто дорог Кадзухе? Стереть его фамилию, что-то невероятно ценное, родное. Отобрать у него что-то важное. Мог ли...       Сильнейшая дрожь ту же прошлась по телу, и лицо Скарамуччи обессиленно упало в чужое плечо. Казалось, что всё его «я» погрузилось в мёртвую тишину. Если это правда, если все эти возможно дурацкие мысли имеют смысл… почему? Почему он был с ним прямо здесь и сейчас? Кем они являются друг другу на самом деле? Почему. Снова. Десятки злосчастных «почему» всплывали в голове одно за другим, облепливая всю её подкорку. Почему Кадзуха мог лгать ему.       — Я понимал, что он не станет слушать. Знал, чем закончится. Это всё - лишь мои дурацкие чувства.

И они снова продолжат вести себя так, словно ничего не было? Поддерживать этот дурацкий театр уже двух актёров?