Искусственное сердце

…Чьё сердце бьётся у тебя в груди?

      Скарамучча прокручивал произнесённое Кадзухой в голове, опуская взгляд из-за резко накатившей тяжести. Сердце билось словно сумасшедшее, следуя панике, и…       Скарамуччу будто бы окатили из ведра ледяной воды. Поднеся дрожащую руку к своей же груди, он боялся даже прикоснуться. Пальцы застыли в миллиметрах от сходящего с ума от эмоций сердца.       — Пожалуйста, скажи мне, — голос дрожал, — что это просто метафора.       Некогда убаюкивающий, привычный сердечный стук впервые казался ему настолько зловещим и пугающим.       — Нет, — Кадзуха тут же ответил, по-своему зеркаля потерянное состояние Скарамуччи, — не метафора, а реальный факт. Моё настоящее сердце бьётся в твоей груди.        Чувство ужаса накатило новой волной, пробивая на противную дрожь. Скарамучча почувствовал приступ тошноты, прикрывая рот уже почти что ледяной и взмокшей ладонью.       Он… Действительно не был готов. И теперь, отчасти, он понимал. Понимал Кадзуху.

Рассказать о таком чертовски сложно.

      — Почему, — Скарамучча прошептал меж разведённых пальцев, пиля потерянным взглядом напольные доски. — Почему, как, — желание сорваться на крик так и свербило, — почему оно…       И он тут же сбился, проглатывая часть фразы, вновь ловя себя на пугающих представлениях. Сердце любимого человека. В его груди. Суматошно бьётся, отдавая прямо в уши; качает кровь, болит или радуется…

Сердце Кадзухи.

      — Это тяжело принять и осознать вот так сразу, — Кадзуха произнёс понимающе, даже успокаивающе, — но я расскажу тебе абсолютно всё, если ты позволишь. Если ты готов, — небольшая пауза, словно он искал слова. — Если нет, я не стану давить, у нас ещё достаточно времени, чтобы…       — Нет, — Скарамучча тут же перебил, отрывая ладонь от лица и поднимая взгляд. — Я хочу знать всё. Ты расскажешь мне всё.

Понимающее краткое хмыканье.

      — Тогда за мной, — Кадзуха бросил и отвернулся, направляясь в самый центр гостиной, и Скарамучча, следя за каждым его шагом, прекрасно догадывался, куда.       Усевшись в своё кресло у кофейного столика, Кадзуха пригласительно вытянул руку вперёд, указывая на противоположное. То, в котором сидели все его гости.       — Почему именно сюда, — Скарамучча спросил, направляясь в сторону кресла несколько рваным, ватным шагом под вниманием выжидающих алых глаз. Усевшись, он закинул ногу на ногу, пиля Кадзуху хмурым взглядом в ожидании ответа.       — Я твоё затянувшееся проклятие, — он, наконец, ответил. — И именно я избавлю тебя от него, что и предполагает моя работа, — ещё одна пауза, а после более уверенное: — Поговорим о тебе, с этого и стоит начать, — Кадзуха резко увёл тему в другое русло.       — Ты знаешь, кто я? О моём прошлом, — Скарамучча тут же спросил, серьёзно прищуриваясь, — этих надоедливых кошмарах?       — Твои кошмары - следствие моей ошибки. Плохо переписанной памяти, — Кадзуха вздохнул. — Я не справился, и из-за этого часть воспоминаний стала возвращаться к тебе в виде обрывков, реалистичных кошмаров. Рано или поздно ты бы всё вспомнил сам, я понимал и смирился с этим, принимая любой возможный исход. А касательно тебя… — алые глаза дрогнули, — да, знаю. Знаю невероятно много. Если не всё.       — Кто я, — Скарамучча произнёс с нотками настойчивого желания узнать, — расскажи. Убийца, как мне и снилось? Марионетка, кукла? Как это… вообще возможно.       — Я расскажу. А теперь, пожалуйста, выслушай меня внимательно.       Молча кивнув, Скарамучча уложил голову на переплетённые пальцы, ярко чувствуя, насколько они слабые, податливые.       — Ох, в этот раз, думаю, обойдёмся без печенья и чая, — Кадзуха на мгновение прикрыл глаза, позволяя себе немного слабости, эмоций, после резко их открывая и бросая уже собранный взгляд на Скарамуччу, начиная рассказ: — Как я и сказал ранее, ты никогда не был фамильяром, Скарамучча. И ты никогда не был человеком, — его голос постепенно приобретал более серьёзные нотки. — Ты был правой рукой Электро Архонта, самой Сёгун Райдэн. Любимым творением, красивейшей марионеткой; отображением её видения и воли…       Та женщина, её голос… Тот тяжёлый образ из кошмаров. Пальцы Скарамуччи начали расплетаться, наливаясь ощутимой тяжестью. Она была… Архонтом? Его матерью.       У неё не было физического тела. Она была единственным Архонтом, который приходил к людям в облике своих же кукол.

В голове Скарамуччи всплыло.

      — …Ты казнил неугодных по одному её приказу. Стирал целые кланы, — заминка, очень тяжёлая заминка, — мой в том числе.

Но почему, за что. Глаза Скарамуччи так и спрашивали.

       — Шшш, — Кадзуха тут же подловил чужое настойчивое желание спросить, аккуратно успокаивая, — мы ещё дойдём до этого. Ох, нет, без чая всё же не обойтись, разговор предстоит слишком тяжёлый, — щелчок пальцами, и два стеклянных запотевших чайничка с водой аккуратно материализовались на столе вместе с чашками, мёдом и заваркой.

Мята и мелисса. И любимый чай Скарамуччи: черничный пуэр.

«У меня нет имени, Кадзуха. Но дети и не самые умные взрослые называют меня…»

      — В народе тебе дали имя «Кабукимоно», — Кадзуха продолжил засыпая заварку в чайник с кипятком, — в первые годы своего появления ты казался созданием не от мира сего, чем и заслужил его. По всей Инадзуме ходили слухи о твоей робкости, даже наивности. И на тот период… я ещё не знал тебя. Но мы познакомились несколько позже, если тебе интересно.        «Мама, а почему… Эти люди больше не улыбаются? Даже не дышат», — голос юноши, держащего в руке изящнейшую катану, предательски дрогнул. Капли крови стекали на гэта с самых коленей, оставляя алые мерзкие полосы на белоснежной — словно холст — коже».       — Интересно, — Скарамучча тут же бросил, хватаясь за лоб вновь похолодевшими пальцами. — Продолжай.       — Я встретил тебя уже другим. Убийства, кандалы долга, служба Архонту изменили тебя, — Кадзуха произнёс с слышимой горечью. — Ты стал закрытым, эмоционально невыразительным, циничным, угасшим. Но всё равно таким невероятно красивым, чарующим. Раны и боль не испортили тебя, — уже нежная лёгкая улыбка расплылась на его губах. — И ты был первым, кого я не слышал. Моим личным чудом. С тобой было так удивительно тихо, — Кадзуха прикрыл глаза, словно бы погружаясь в воспоминания. — Раньше я не мог контролировать свой дар, если ты помнишь…       — Помню.       — Как мило и внимательно, Скара, — Кадзуха улыбнулся чуть ярче, не приоткрывая глаз. — Я влюбился, как последний наивный дурак, — он продолжил рассказ, — ты был самым красивым, самым удивительным человеком, да, я всегда считал тебя именно им… из всех, что я когда либо встречал…       Скарамучча, сам того не контролируя, почувствовал ощутимое смущение. Это было так… Приятно на фоне всех тех ужасных чувств, что он испытывал.       — Мы виделись на берегу моря недалеко от храма Наруками, — Кадзуха приоткрыл глаза, восстанавливая уже более тёплый зрительный контакт. — Первая наша встреча - чистейшая случайность. Ты был так холоден и сух, немногословен, но вместе с тем был прекрасным слушателем, — он мягко улыбнулся, наливая уже заварившийся чай Скарамуччи в его же чашку. — Тебе очень нравилось слушать мои рассказы о путешествиях, о мире; впрочем, как и сейчас, когда я читал тебе все эти энциклопедии, или показывал атласы… Я так хорошо знаю тебя, да и домашнюю библиотеку мы собирали вместе, следуя нашим общим интересам… А тогда ты напоминал гордого и дикого кота, которому так хотелось немного тепла, ласки, — алые солнышки продолжали так красиво теплеть, — ты словно бы аккуратно подсаживался ко мне всё ближе и ближе с каждой новой встречей, протягивая лапки. Приходил на пляж чаще, надеясь увидеть меня…       « — Ты… весь в крови, — мягкий голос сдержанно подметил.        — Разве тебе не противно? Ты ведь прекрасно знаешь, чья это кровь. Уверен, слухи уже разошлись по округе, — он спокойно обронил, краем глаза следя за тем, как красиво морской ветер игрался с чужими белоснежными локонами.       Шум бьющих о берег волн успокаивал, очищал сознание, как и его присутствие рядом. Зашагав вперёд, юноша оставлял на чистом песке яркие кровавые разводы, неспешно заходя в воду — даже не задирая подол кимоно — дабы смыть с себя всю эту «грязь». Жаль, что вымыть её из себя было фактически невозможно.       Этот пляж был единственным местом, где он чувствовал себя собой. Чем-то обособленным. Каждый раз, когда Мать оставляла контроль над его телом и сознанием, даря хоть немного жалкой свободы — он приходил сюда.       — Нет, мне… Не противно, скорее больно. Больно за тебя. Я бы так хотел оборвать этот цикл.       Болезненный смешок сорвался с губ. Как хорошо, что она не слышит. Иначе… Ему бы пришлось поднять клинок против молодого сына главы клана Каэдэхара».       Тяжёлый выдох, Скарамучча снова впился в лоб пальцами, стараясь унять резко уколовшую боль. Хотелось расцарапать зудящую подкорку ногтями.

Воспоминания, ассоциации и чувства укладывались в его голову, провоцируемые монологом Кадзухи.

      Стоило боли отпустить, Скарамучча уложил руки на чайную чашку, принимаясь отогревать их.       — Мы сильно сблизились, но не могли перейти черту. Судьба была против нас, — Кадзуха вздохнул, начиная заваривать уже свой чай. Чайные листочки залетели в чайник под действием его колдовства. — Именно поэтому я так ненавижу это слово. Она разделяла нас. Кукла Электро Архонта не могла иметь свою собственную волю, как и смертный не мог даже смотреть в её сторону. Всё было чертовски сложно, и стало лишь хуже, когда…

Губы Кадзухи болезненно поджались.

      — Когда мой родственник обрёк на гибель весь наш клан.       — Как? — Скарамучча тут же спросил. В глубине души ему не хотелось слышать ответ на свой вопрос.       — Думаю, по той же прессе ты прекрасно наслышан, что Инадзума - закрытая и полностью изолированная страна. Сёгун Райдэн, следующая лишь ей ведомой Вечности, заперла свой же народ в своей же стране, отрезая от мира. В прошлом ты много рассказывал мне о её страхах и боли; взглядах, виденье, понятии этой самой Вечности, — тихий выдох. — А мой родственник - Каэдэхара - как и большая часть клана, который, важно уточнить, был приближённым к самому Архонту, — взяв чайную чашку в руки, Кадзуха принялся массировать висок свободной ладонью, — помогал людям сбегать из Инадзумы через ту самую дверь, которую ты видишь каждый божий день у нас дома. Она - маленькое чудо, удивительное творение моей семьи, и словами не счесть, скольких людей с её помощью удалось спасти. Со временем всё, разумеется, вскрылось. Такое вмешательство в планы и виденье Сёгуна было воспринято, как жесточайшее предательство, и само собой…       — Казнь была неизбежна, — Скарамучча дополнил, болезненно хмурясь. — Моими руками.       — Твоими руками, но… — Кадзуха подтвердил, — в день казни всё перевернулось с ног на голову. Я могу назвать его роковым.       Поставив чайную чашку на стол с громким стуком, Кадзуха приложил ладонь к лицу, старательно продолжая:       — Я мог сбежать, у меня были все возможности; я был даже непричастен. Но осознание, что все те, кого я любил, с кем вырос и кого считал семьёй… умрут, превращаясь в корм для червей…       Скарамучча тут же подумал: это могло быть причиной, почему Кадзуха так тяжело отреагировал на него в тот день, когда уже совсем другой убийца пришёл за его жизнью. Это могло напомнить ему о прошлом, когда Скарамучча… безжалостно убил всех тех, кого он любил; с тем же присущим себе хладнокровием, входя в безэмоциональный режим. Задел старую рану.       — Я…       Рука задрожала, но Кадзуха, глубоко вздохнув, убрал её от лица, продолжая:       — …Я пришёл на казнь, желая умереть вместе с родными. И это добило тебя, Скара. Осознание, что ты убил почти всех, кого я любил, осознание, что за ними последую я…       Нежная и ласковая улыбка, тёплые алые солнышки, в которых не было и капельки ненависти, презрения. Солнечный, красивый, такой чистый на фоне устроенного им кровавого побоища. С этими белоснежными и пушистыми локонами, красивой закатной алой прядкой…

Каэдэхара Кадзуха.

И неужели он… Больше никогда не увидит его улыбки?

Из-за этого чёртового правосудия? Лишь ей понятных идеалов?

Нет… Нет-нет-нет.

Нет.

      — Это добило тебя. Ты впервые за долгие годы пошёл против её воли. Перебил её своей, обретая полный контроль над телом, — Кадзуха не притрагивался к чаю, хотя это была его самая настоящая привычка. Он пил его даже при самых отчаянных гостях. — Я до сих пор так хорошо помню, как ты замахнулся мечом с ужасом и паникой в глазах, совершенно не контролируя себя, как самая настоящая марионетка, а после… резко остановился, сказав тихо и моляще: «уходи. Беги. Пожалуйста, просто живи». И я был… поражён, — его пальцы улеглись на горлышко чайной кружки словно бы рефлекторно, — ты спас мне жизнь ценой своей свободы. Но понял я это не сразу.       — Из снов я помню замкнутое пространство, тишину, затхлость и иногда неприятный шум. Чувство беспомощности, будто я не мог даже пошевелиться, — Скарамучча произнёс, разбавляя чужой монолог.       — Ох, какое точное описание, Скара. Верно, всё абсолютно верно, — Кадзуха тут же подхватил. — Сёгун, пораженная твоим предательством и неподчинением, заперла тебя в павильоне «Сяккэи». Ты был её любимым творением, она не смогла разобрать тебя по частям, как других твоих… изношенных «предшественников»; она не позволяла тебе угаснуть даже ментально, чтобы ты прослужил как можно дольше. Невероятно жестоко.       Скарамучча мысленно подчеркнул на основе внутренних ощущений: она любила его по-своему. Извращённо, контролирующе, отчасти даже неправильно. Но любила.       — Когда я узнал через не совсем легальные слухи, что у Сёгуна появилась новая марионетка - внутри меня… что-то умерло. Тогда я впервые познал чувство глубочайшего отчаяния, — голос Кадзухи стал заметно тише. — Не мог смириться с тем, что она могла избавиться от тебя. Из-за меня. Живя в Ли Юэ, я собирал любые связанные с тобой слухи, каждую капельку информации…       — И нашёл. Иначе бы меня, очевидно, здесь не было, — Скарамучча логично подытожил.       — Нашёл. До меня дошла информация о полной изоляции южной части Каннадзуки по личному приказу Сёгуна. Я до сих пор безумно благодарен этим людям, кстати, тоже сбежавшим из Инадзумы. Без них я бы точно не нашёл тебя, хоть и был готов прочесать каждый уступ, каждый камушек на всех островах, — пальцы оглаживали тёплую керамику. — Ох, тут важно уточнить, пока я не забыл: дом, в котором мы живём, принадлежал моему клану. Как и дверь, способная выстроить наикратчайший путь к любому уголку Тейвата. Вот так переместить его в безопасное место, наше цветочное поле, я смог не сразу. Об этом позже.       — Нет, давай сразу, чтобы не забылось, — Скарамучча тут же оспорил.       — Мы ещё не дошли до этой темы, но я отвечу кратко: мои магические силы вышли на новый уровень по причине, которую я ещё не озвучил. Лишь благодаря этому я смог переместить наш дом в относительно безопасное место. Возвращаемся назад, — Кадзуха спокойно продолжил. — Я действительно нашёл тебя. И это самое удивительное, самое невероятное событие. Словно бы тогда ещё моё сердце привело меня к тебе. Мы всегда были так по-особенному связаны. С самого знакомства, — наконец сделав глоток чая, Кадзуха внезапно нахмурился, судя по всему, поддавшись мрачным воспоминаниям. — Я никогда не забуду, что там увидел.       Скарамучча посмотрел выжидающе, цепляясь за каждую деталь рассказа.       — Стоило мне открыть двери и переступить порог, пол аж похрустывал от накопившейся за многие года пыли и кленовых листьев, — Кадзуха продолжил спустя небольшую заминку. — Но страшно не это. Куклы, Скара. Десятки изуродованных и изношенных кукол: предыдущих вместителей сознания Электро Архонта. И все, — ещё одна тяжёлая заминка, — похожие на тебя по образу и подобию, но… обезличенные. Пустые. Разные в деталях, но схожие в сути. Разного пола, возраста. Словно костюмы для Сёгуна, — пауза, — отвалившиеся руки, пальцы и ноги, выпавшие и перекатывающиеся по полу глазницы, крошащиеся и отслаивающиеся слои искусственной кожи…

Неприятная дрожь, чувство склизкого отвращения.

      И Скарамучча с ужасом осознал: в том сне… том самом сне-воспоминании о павильоне он слышал необычный грохот. Грохот отваливающихся от кукол кусков тела. Чувство отвращения подкатило уже к горлу.

Он «спал» в окружении трупов себе подобных марионеток.

      И ведь если опираться на обрывки кошмаров-воспоминаний — Мать говорила ему, что он особенный. Может, он первая созданная с чувствами и собственным сознанием кукла? Иначе зачем ей было вот так беречь и опекать его; буквально как собственного сына, от которого она хотела ещё и любви помимо службы.       — И ты, начавший «оживать», стоило мне отпереть двери. Моё маленькое сокровище, которое я, наконец, мог спасти и уберечь. Живой, такой прекрасный и удивительный на фоне всех тех ужасов, что я описал, — Кадзуха сдержанно улыбнулся, — и маленькое кленовое деревце. Как это… Иронично, правда? Символ моего клана, оказавшийся там из чистой случайности.       — Действительно… И ты смог вот так легко забрать меня?       — Как я и сказал, юг острова был изолирован, но сам павильон не охранялся, находясь на людьми забытом отшибе. Но я бы, не сомневайся, миновал любую охрану, хах, — Кадзуха впервые позволил себе усмешку. — Тебе было тяжело привыкнуть к ходьбе в первое время, ибо пролежал ты там несколько долгих лет. Я так прекрасно помню, — Кадзуха вновь прикрыл глаза, не сдерживая нежной улыбки, — как выносил тебя на руках прямо под лучиками закатного солнца, по которому ты безумно соскучился. Ты словно бы учился жить заново, даже на траву вставая с большим немым восторгом, знаешь, как с теми снежинками, — улыбка стала ярче. — Такой очаровательный и удивительный. Котёнок, наконец попавший в любящие руки…

Ох…

      — Я даже научил тебя вальсу, и тебе так нравилось танцевать его вместе со мной. Помнишь то наше маленькое свидание среди звёзд? Ты так удивил меня, ведь твоё тело… Всё ещё помнит, как его танцевать. Помнит меня, как партнёра; каждый твой шажок был удивительно точным, просто чудо…       Скарамучча вновь так невовремя выпал из колеи, смущённо хмурясь и делая показательный громкий сюрп чаем.       — Прости, просто дальше начинается самая тяжёлая часть, — Кадзуха натянуто улыбнулся, — позволь мне небольшую слабость. Эти воспоминания, даже мысли мне безумно дороги. Мм, — вздохнув, он продолжил, — после твоего освобождения мы прожили первый счастливый год вместе. Связали и сплели наши души особой магической связью, чтобы никогда более не потерять друг друга. Она сблизила нас по-особенному, позволяя видеть и чувствовать друг друга более… тонко на уровне чувств. Метка на твоей спине - некое её отображение. У меня она тоже есть, но в другом месте, — он тут же уточнил, заранее предугадывая вопрос Скарамуччи: — Я покажу её потом.       Тот сразу же наигранно-недовольно хмыкнул, принимаясь постукивать ногтями по колену.       — Вся работа, которой мы занимаемся; помощь нуждающимся, избавление от проклятий и несправедливости - твоя старая мечта. Чувство вины ужасно душило тебя, груз сотен убитых людей не отпускал, и мы… начали помогать другим, используя мой тогда ещё не столь развитый дар. Предложил это я, но ты хоть и колко - в своём стиле - но поддержал, начиная «оживать». И ты попросил меня продолжить наше дело, дать обещание не бросать его, когда… ох, вот мы дошли до этого…       Прикрыв лицо ладонью, Кадзуха откинулся на спинку кресла, делая глубокий и тяжёлый вдох; пальцы видимо задрожали. Белокурые прядки тут же заплясали под дуновением забегавшего по комнате холодного ветра.       Чувства Кадзухи, Скарамучча понимал. Ветер всегда был неким компасом к ним.       — Счастье не могло длиться долго, как назло, — он произносил уже так горько, болезненно, не убирая ладони. — Вся наша история состоит из этих извечных трудностей и сложностей. Отчаяния. Как бы сильно мы не любили друг друга…       Сердце Скарамуччи, нет, Кадзухи, болезненно кольнуло. Подождите, значит вся эта боль до этого… Из-за чувств Кадзухи? Это многое объясняло: вот она, природа его моментами внезапной сердечной боли.       — Ты начал умирать, разрушаться прямо у меня на глазах, — губы Кадзухи болезненно поджались, — с каждым днём, месяц за месяцем. Кожа начинала покрываться глубокими трещинами, изнашиваться. Стоило отделить тебя от создательницы, стоило лишить тебя «подпитки» - ты начал гаснуть. Ты не просто марионетка, ты совершенно другое для понимания создание. Отчасти, сплетенное из сущности Электро и слившееся с созданным Райдэн податливым кукольным телом. Я… Долго изучал твою природу, когда ты окончательно угас, превращаясь в одну из марионеток, что я видел в павильоне…       « — Пожалуйста, я молю, просто убей меня, — грустная улыбка расплылась на красивом и идеальном, но покрытом уродливыми и глубокими тёмными трещинами лице. Взяв дрожащие руки смотрящего на него юноши, он уложил их на свою шею, сдавливая так крепко, как только мог. — Мы оба понимаем, чем всё закончится…».       Скарамучча впился в чашку крепче, чувствуя, как неприятно ладони начали скользить по ней.       — Ты буквально умер тогда, — пальцы Кадзухи задрожали сильнее. — Я искал других магов, подобных себе. Выбивал консультации. Поил тебя зельями и снадобьями; отводил к заговорщикам и тёмным колдунам; обвешивал твою комнату сотнями купленных оберегов, зная, слыша, что на моём горе наживаются. Изучал десятки магических книг, надеясь оживить тебя, но всё бестолку. Я почти не ел, не спал. Каждый вечер, — он сбился, делая ещё один вдох, — я приходил к тебе, чтобы просто увидеть. Увидеть, как крепко ты спишь, надеясь, что рано или поздно я верну тебя в этот мир вновь. Если на тот момент окончательно не состарюсь, когда будет уже совершенно поздно. Отчаяние было моим верным спутником, Скара, пока… я не вышел на Дотторе.       Скарамучча тут же нахмурился. Усевшись ровнее, он впился в Кадзуху более собранным взглядом. Чувства душили, сердце щемило, но он старался держаться из уважения к человеку, что так старательно и последовательно рассказывал их историю.       — Очевидно, что он не вызывал доверия. Мой тогда ещё слабый дар на него не действовал; я не мог услышать и толику его мыслей, — убрав ладонь с лица, Кадзуха неспешно восстановил зрительный контакт, и Скарамучча болезненно подметил: в алых глазах читалась полнейшая апатия. — Но он был единственным, кто предложил мне самый действенный выход: твоё нечеловеческое тело не может существовать без создательницы, но если… очеловечить его; сделать самодостаточным, — Кадзуха сухо прищурился, — ты сможешь жить, как полу-человек. — заметив, как глаза Скарамуччи расширились от тяжелейшего осознания, он невозмутимо продолжил. — Я никогда не рассказывал тебе, но Дотторе - безумный, но гениальный учёный, знающий о куклах Райдэн больше, чем кто-либо ещё. Знающий в принципе подозрительно много, будто живёт он… не одну сотню лет. Я говорю это неспроста, мы приближаемся к сути.

Сделав глоток чая, он вновь принялся оглаживать висок.

      — Для «очеловечивания» тебе было необходимо именно человеческое сердце. Дотторе, официально работающий хирургом, пробовал пересадить тебе десятки донорских, но ты отвергал абсолютно каждое. Кроме, — тяжёлая пауза, — моего.       Так вот почему глаза Дотторе так инстинктивно пугали. Вот почему он сам вызывал неоднозначные тревожные чувства. Именно он вскрывал и оперировал его, зная о нём даже больше, чем нужно. Отдалённые ассоциации остались в подсознании ещё с тех самых пор.

Именно он… Пересадил ему сердце Кадзу…

      — И ты, вероятно, спросишь…       Скарамучча тут же переключился на другую, более важную мысль, моментально поддаваясь тревожности.       «Как ты остался жив, отдав мне своё сердце?», — внутренний голос Скарамуччи напугано прошептал где-то в самом горле, напоминая ком.       — Как я остался жив? — Кадзуха повторил этот внутренний вопрос, закидывая ногу на ногу. — Всё просто, а вместе с тем не совсем. В моей груди, прямо за рёбрами, — он показательно уложил ладонь на упомянутое место, — установлено искусственное сердце. Единственное, что могло позволить мне выжить тогда. Ты не услышишь о нём в самых лучших медицинских университетах и академиях Тейвата, потому что это то, что невероятно тяжело найти, и тем более обуздать.       — В каком смысле…       — В прямом. Искусственное сердце - технология совершенно не нашего мира. Оно нуждается в постоянной подпитке, чтобы обеспечивать жизнь; технология его работы безумно сложна, корнями идя из руин давно разрушенной цивилизации. Многие люди отдают миллионы, чтобы заполучить его, наивно прибегая в лапы Дотторе и совершенно не зная, что они лишь поле для его экспериментов. Видишь ли…       «Насколько же вам повезло, детишки. Прекрасный врач, как я; наверное, входящий в группу единиц, способных вживить искусственное сердце правильно. Имеющий опыт его эксплуатации, скажу больше. Да еще и разбирающийся в марионетках Электро Архонта и технологиях Дахри. Ну просто находка, Зузу, ты выиграл лотерею, как и я, честно говоря. Мы определенно стоим друг друга», — в голове выжглось вновь. Он… Он слышал их тогда? В своём долгом «сне»?       Скарамучча пугался ударов сердца, стараясь зацикливаться на каждой произнесённой Кадзухой буковке. Ощущение дискомфорта и страха душили, как и десятки фрагментов воспоминаний, наслаивающихся друг на друга на манер папье маше.       — Если не дать искусственному сердцу достаточно подпитки, оно высосет из тебя абсолютно всё. Превратит в ходячую машину без функций и цели, поглощая всю твою человечность. Страшная судьба. Но многие маги идут на неё ради силы, которую лишь оно способно дать.       Так вот почему Кадзуха бывал именно таким, когда уставал. Вот почему он терял эмоции, вот почему…       И вот почему у него, возможно, так неестественно, но красиво светились глаза. Потусторонне, так словно бы механически. Зажигались, стоило ему прибегнуть к особо сложным видам магии.       — Моё родство и связь с ветром, умение слышать и контактировать с сутью, сердцами других людей вместе с ним вышло на новый уровень. Всё моё колдовство и его разнообразие. Когда-то неспособный навязать даже мысль, пробраться ближе к сути, я… могу переписать память, вытащить то, что ранее никогда не мог; переплести то, что кажется безумно сложным, но это моё табу. И то, что поддерживает и питает моё новое сердце, — Кадзуха слегка замедлился, внимательно смотря в тёмно-синие радужки, — ты.

А?

      — В каком смысле я? — Скарамучча тут же вскинул брови.       — Тоже в самом прямом. Я живу лишь благодаря тебе, — Кадзуха вздохнул, — и это совсем не радует, никогда не хотел быть для тебя жалким подобием груза. В своей истинной форме ты чистая и яркая энергия электро. Ты так мило искришься моментами, может, обращал внимание, — осторожная пауза, будто бы он позволил себе лишнего. — Именно твоя связанная с божеством суть, энергия, подпитывает моё сердце. Как иронично, даже поэтично, не находишь?

Именно поэтому…

      — Что мы живы лишь благодаря друг другу.

Именно поэтому и существует это ранее непонятное правило…

      — Потому я и ввёл ту договорённость: не разделяться, не отходить друг от друга. Стоит тебе уйти от меня далеко - я превращаюсь в жалкое подобие человека. Именно таким ты и увидел меня на празднике Морских фонарей в Ли Юэ, стоило нам разойтись. И моё сердце остановится, если, — грузный выдох, — тебя долго не будет рядом. Да и я, если говорить честно, боюсь себя в такие моменты.       — Почему? — Скарамучча тут же спросил, чтобы не дай боже Кадзуха не упустил такую важную деталь.       — Когда пропадает часть человечности, морали и некой осознанности, что остаётся внутри? — Кадзуха спросил, слегка наклоняя голову.       — Я задал вопрос тебе.       — Инстинкты. Кричащие потребности, и позволю себе ещё один вопрос, даже если ответить на него придётся самому. Как ты думаешь, Скара, — он приблизился к столу, укладывая голову на ладони, смотря Скарамучче в глаза так нечитаемо, — какая острейшая потребность может быть у меня, м?       Скарамучча тут же выдохнул, лишаясь былой серьезной собранности. Он знал ответ.       — Я.       — Верно, умница. Ты, — Кадзуха хваляще улыбнулся. — После долгой разлуки, после стёртых воспоминаний… Я так нуждался в тебе, но не мог себе позволить переступить черту твоего комфорта, — улыбка пропала. — Когда я изматываю своё сердце тяжёлым колдовством, Скара, я теряю часть осознанности. Именно поэтому каждый раз, боясь сорваться, прильнуть к своей самой главной и необходимой потребности - я сбегал, пока ещё маломальски контролировал себя. А ещё я… Особенно разговорчивый в такие моменты, мог проболтаться. Привычные, всё усложняющие установки просто размываются…       — Не думаю, что ты бы навредил мне, — Скарамучча уверенно ответил. — Даже в такие моменты ты остаёшься относительно собой, разве что значительно прямолинейнее. Я никогда не чувствовал угрозы.       — Я обрубал любые возможные риски, не мог позволить себе даже одной ошибки. Отнесись с пониманием.       — Хорошо, мм, значит, в такие моменты тебе не нужно есть или пить? Тебе нужен сон? Ты стареешь?       — Как много вопросов. Верно, не нужно. Я в принципе более не являюсь человеком, Скара, мы частично поменялись местами. Сон, как психологический отдых и привычка, но не более; даже восприятие температуры изменилось, что тебя постоянно тревожило. А касательно старения… я застрял в своих двадцати четырёх годах. Мы оба не стареем в привычном понимании.       — Почему у тебя плохая регенерация? — Скарамучча задал ещё один вопрос.       — Дотторе всё-таки сказал тебе, прискорбно, — Кадзуха нахмурился. — Многие процессы в теле остановились после установки искусственного сердца. Естественная регенерация - один из них. Потому моментами мне просто необходима помощь Дотторе, благо, он никогда не откажет.       — Он выглядит, как незаинтересованный ни в ком эгоист. Какого чёрта он вообще так выделяет и боготворит нас? — Скарамучча аж скривился, вспоминая эту противную зубастую морду.       — Прекрасный вопрос, я много размышлял об этом. Мы исключение из любых правил, Скара. Один из немногих удавшихся экспериментов. Дотторе видит в нас подобие совершенства, баланса. Мы для него словно любимые дети, прошедшие естественный и лишь ему понятный отбор. Я говорил тебе, что ему, судя по всему, не одна сотня лет, — Кадзуха глянул на Скарамуччу уже задумчиво. — В его груди тоже «бьётся» искусственное сердце. Но принцип его работы мне неизвестен даже приблизительно, — тихий вздох.       — Может, именно из-за этого он кажется таким аморальным придурком, — Скарамучча цинично подметил, делая глоток чая. Чувства так и вопили, но он держался, как мог. — Скажи мне. Твоё сердце, — произнеся эту злополучную фразу, он тут же сбился, чувствуя, как всё тело вновь пронзила дрожь.       — Скара…       — Твоё сердце связано с твоими чувствами? Тобой, — Скарамучча выдавил из себя, принимаясь пилить стол помутневшим взглядом.       — Мы переходим к заключительной части, я обязательно отвечу на твой вопрос, — Кадзуха бросил на него изрядно обеспокоенный взгляд, допуская неуверенную паузу.       — Продолжай, — Скарамучча вяло махнул дрожащей рукой, как бы дополняя слова.

Алые солнышки опечалено дрогнули.

      — Я знал, что ты не сможешь принять тот факт, что я отдал тебе своё сердце. За всё время нашей совместной жизни тебя пожирала глубочайшая вина, и как бы я не пытался залечить эту ранку, — грустная улыбка расплылась на губах Кадзухи, — она продолжала кровоточить вновь и вновь. Мы стали зеркалами друг друга.       — И ты не придумал ничего лучше…       — Да, — Кадзуха натянуто, так болезненно улыбнулся. — Я стёр твои воспоминания; слегка переписал твоё видение себя, чтобы ты чувствовал себя фамильяром. Начал жизнь заново. Я боялся, что осознание того, что именно моё сердце бьётся в твоей груди… окончательно сломает тебя. Глубочайшая вина, а после и факт того, что любимый человек отдал тебе своё сердце - грубейший удар по гниющей ране. Я не знал, как поступить иначе, я хотел как лучше, но… Посягнул на то, на что никогда не имел права, — голос задрожал сильнее, чем раньше. — Даже понимание того, что я стёр себя из твоей головы, — сбивчивая пауза, — не было таким тяжёлым, как то, что я лишь отсрочил неизбежное, переходя все границы. Я люблю тебя больше жизни, Скара, и я никогда себя не прощу…       Только Скарамучча хотел что-то сказать, как Кадзуха, подняв руку вверх, учтиво остановил его.       — Я говорил про нашу заключённую связь ранее. Именно она и стала причиной того, что ты вот так чувствуешь и считываешь мои эмоции через моё же сердце; резонируешь, — Кадзуха сделал глоток чая, обхватывая чашку как можно крепче. — Когда мне больно, ты чувствуешь это. Когда мне грустно и плохо, тревожно - ты тоже это чувствуешь. Именно поэтому… Я не имел права проявлять их ярче положенного. Я держал все свои чувства в узде, чтобы боль не перешла от меня же к тебе. Наверное, — виноватая улыбка, — я мог казаться ужасно отстранённым, сухим и своенравным. Но это не так. Не было и ночи, чтобы я не думал о тебе…       — Я… Я отдал ей всё, что у меня было. Сердце, всё отцовское состояние, да свои лучшие годы в конце концов.       — Ох, вау. Согласен, мне никогда не понять вот этой чистоты твоих чувств. Этого трагичного самопожертвования, — Кадзуха задорно усмехнулся.       Именно на этом сеансе у Скарамуччи сильнее всего разболелось сердце. В момент, когда гость обвинил Кадзуху в том, что ему никогда не понять горя утраты…       — Кадзу, — губы Скарамуччи поджались от грусти. Грусти за любимого человека, которому пришлось… Пройти через маленький ад.       — Касательно любви проклятий к тебе, — Кадзуха продолжил, капельку теплея, замечая чужие переживания. — Ты ходячий комочек энергии, заключённый в уже очеловеченной оболочке. Вкуснее тебя для них, вероятно, никого нет. Ох, — Кадзуха погладил себя по переносице, — кажется, я рассказал всё. Если что-то упустил, а я мог - не бойся спрашивать. Это важно. Между нами более не должно быть стен.       — Каким образом я вообще умею перевоплощаться в кота? — Скарамучча тут же спросил. Прямо сейчас этот глупый на фоне всего вопрос всплыл в голове; каким вообще образом, как? Это казалось безумно сюрреалистичным.       — Здесь всё проще, чем кажется, — отвечая, Кадзуха принялся добавлять в свой чай ложечку мёда, — вплести в твою голову маленькое заклинание перевоплощения, которое, очевидно, такая могущественная сущность как ты, выучить и использовать сможет без каких-либо проблем - совсем не сложно. Как и сделать его неким подобием инстинкта, чтобы перевоплощение происходило естественно… Кстати, а ты когда-нибудь задумывался, — он улыбнулся, — почему ты выбрал именно форму кота, м? Твой выбор не ограничивался на образах домашних животных, но подсознание выбрало именно кота, хах, просто очаровательно…

Скарамучча вопросительно приподнял бровь.

      — Потому что я всегда, — улыбка стала нежнее, заметно теплее, — называл тебя своим котёнком.

Котёнком…

      — Вот как…       Тёплая волна любви прошлась по телу, разбавляя всю ту тягость и боль, сковавшую его несколько ранее. Скарамучча хорошо выстоял, стараясь удержать их в узде, но прямо сейчас он словно бы трещал по швам. Стоило Кадзухе замолчать, воспоминания, мысли, чувства и эмоции закопошились в голове на манер мелких муравьёв.       Его прошлое «я», срастающееся с нынешним. Боль, страх, вина.

Тяжёлое непринятие.

      Тишина пробивала на панику, выпуская на свет всё то, к чему он был не готов.        Убийства; сотни мёртвых, моментами изуродованных лиц; гора трупов, на которой он восседал долгие годы. Счастливая, а после угасающая улыбка Кадзухи; видимо отчаяние, застилающее его солнечную ауру тёмными плотными шторами. Его слёзы, которые он так старался скрыть, наивно надеясь, что трескающийся, изрядно ослабленный Скарамучча их не услышит.       Глубочайшее чувство вины за смерть всех этих несчастных людей. За приченённую Кадзухе боль, за его слёзы, за чувство утраты. За его… Сердце.

Он отдал всё, абсолютно всё ради него.

      — Ты никогда не был виновен…       Тёплый голос Кадзухи из прошлого утирал его ещё фантомные слёзы.       — Прости себя. Ведь настоящий ты…       Уже настоящие слёзы потекли по щекам Скарамуччи, пачкая холодные щёки. Грудь аж жгло от чувств, и слёзы… были лишь малым их отображением.       — Никогда не был убийцей.       — Хей, хей-хей-хей, Скара, — Кадзуха тут же привстал, бросая на Скарамуччу обеспокоенный нахмуренный взгляд. — Тише, шшш…       — Я не заслужил такой жертвы, — голос Скарамуччи дрожал. Ногти впились в ладонь до яркой боли. — Мой любимый человек вынужден жить на грани, пока я… ношу в груди его настоящее сердце…       — Скара, я бы жить не смог без теб—       — Смог бы. Ты обязан, — тут же перебив, Скарамучча повысил голос. Слёзы закапали на пол, но он оставался пугающе серьёзным. — Ты вообще хоть представляешь, каково это, — пальцы свободной руки впились в лицо, пряча его, — жить с осознанием, что самый любимый тебе человек… отдал своё сердце, обрекая себя на лёгкую смерть. Отдал сердце убийце, который, — ногти впились в кожу сильнее, — лишил его семьи, всего. Хах, ты только подумай…       Заставил любимого человека страдать и идти на лишения. Был лишь жалкой и ненужной обузой.       Нервный смешок некотролируемо вырвался из груди. Скарамучча смеялся, вот-вот грозясь расцарапать нежную кожу лица до крови. Эмоции, чувство безнадёжности так и душили, затмевая столь необходимый здравый смысл. Обилие информации, чувств, всех озвученных ужасов…

Убило всякую рациональность и осознанность.

       Рука покрылась угрожающе прыгающей от пальца к пальцу молнией. Эмоции окончательно выходили из-под контроля, сменяясь бездумной импульсивностью.       — Я никогда не заслуживал твоего прощения, Кадзуха, — фиолетовый свет плавно окутывал и поглощал его кисть. — Мне никогда не отмыться от совершённых грехов, мы оба…       Не успел шокированный Кадзуха вообще что-либо ответить, выговорить и слога, рука Скарамуччи тут же сорвалась к груди.       — …Всегда это знали.       Надеясь пробить её насквозь и вытащить то, что он не мог принять. Не заслуживал. То чистое и светлое, что его грязное прокажённое тело… Не имело права носить в себе.       — Нет! — громкий и отчаянный крик тут же отрезвил Скарамуччу, но его руки не остановились.       Мгновение, и его кисти крепко сковало; всё электричество тут же соскользнуло с пальцев на манер густой жидкости, падая прямо на пол вместе со слезами. Крепкие невидимые путы стянули их вместе, блокируя любое, даже малейшее движение.       — Прости, — тихий и поникший шёпот.       Скарамучча поднял несколько обескураженный взгляд, приходя в себя. Получив некое подобие ментальной пощёчины. Он поддался импульсивным эмоциям, теряя голову. Влажные от слёз щёки неприятно зудели, но ему удалось успокоиться, немного отрезветь, и как хорошо, что Кадзуха успел…       — Прости меня, — вытянутая вперёд рука Кадзухи дрожала, и Скарамучча, наконец, посмотрел на него. — Я так не хотел…       Кадзуха… плакал? Извечно сдержанный, словно бы непробиваемый; умиротворённый и спокойный, невозмутимый. Сердце заскулило от боли, стучась о рёбра в страхе и панике.

Это были их общие чувства.

«Нет… Не нужно, пожалуйста…»

      — Использовать её на тебе снова, — слёзы текли по щекам Кадзухи, а взгляд алых солнышек выражал такой сильнейший страх, такую панику, что Скарамучча тут же почувствовал яркое и острое желание обнять его. — Пожалуйста, я не могу… Потерять тебя снова, я…

«Пожалуйста, не плачь…»

      Скарамучча чувствовал, как слёзы подступают с новой силой. Видеть, как Кадзуха плачет, причём ещё и впервые, для его нового «я» — невыносимо. Хотелось сорваться с места, но он не мог. Магия сковала всё его тело.       — Я люблю тебя, Скара, — голос задрожал ещё сильнее, — больше всего на свете. Для меня нет никого дороже тебя, и не будет. Ты единственный, единственный такой для меня… и какая бы вина тебя не душила, как бы не было тяжело, прошу: позволь помочь тебе, позаботиться и вылечить. У нас ещё не получилось, — рука опустилась вниз резким грузным движением, тело Скарамуччи тут же налилось свободой, — жить счастливо без трудностей, но сейчас… мы можем, Скара. Мы можем хотя бы попытаться. Пожалуйста…       Сердце защемило, но уже от собственных чувств. Кадзуха… такой настоящий Кадзуха: уязвимый и искренний. Руки Скарамуччи так и дрожали, желая коснуться, утереть слёзы. Нужда успокоить, поддержать и вытащить из омута всего того, что ему пришлось пережить…       …Было сильнее всякой импульсивности. Эмоции улеглись на свои места, позволяя включить голову и прислушаться к себе.       — Кадзу… — Скарамучча прошептал, делая неуверенный шажок вперёд. Он так боялся коснуться его после той чуть не совершённой вспыльчивой дурости. Пальцы дрогнули вновь, передавая лишь малую часть этой бескрайней душевной бури.       — Я никогда не хотел быть для тебя обузой, — пауза, — кандалами, ненужной тяготой. Я так хочу, чтобы ты был счастлив, это мечта всей моей жизни. И если ты захочешь…       Прекрасно понимая, что именно Кадзуха хочет сказать, Скарамучча сделал уже уверенный шаг вперёд, шагая к своему единственному прекрасному солнышку. Смахнув вновь накатившие слёзы, он глубоко вздохнул, держа точный шаг. Либо сейчас, либо никогда.       — Я отпущу тебя, помогу всем, чем смогу. Не нужно думать обо мне и моей жизни, я молю тебя. Я лишь…       — Лишь единственное, что мне нужно в этом мире, — Скарамучча закончил сам, обнимая уже удивлённого Кадзуху, запуская пальцы в любимые, такие мягкие и плюшевые локоны. — Ты, шшш, — он повторил на излюбленный манер Кадзухи. — Тише, Кадзу, я ведь…       Кадзуха застыл, будто бы уже заранее догадываясь, что именно Скарамучча хотел сказать. Алые радужки дрогнули, всё тело ощутимо навострилось.       — Так сильно люблю тебя, — Скарамучча не сдержал улыбки, произнося эти слова в самый первый и самый значимый раз.

В первый раз за всю новую жизнь.

──────── ✦ ────────

            Пересыпав ещё тёплое сырное печенье в симпатичную плетёную корзину, Скарамучча удовлетворённо выдохнул: оно выглядело почти идеально. Насыщенно-жёлтое, с тончайшим ароматом полюбившегося чеддера и хороших, тщательно подобранных под их вкусы специй. Взяв её в руки без лишних промедлений, он направился в сторону двери в сад, приоткрывая её с особым и трепетным замиранием сердца. Они не виделись всю первую половину дня, и…

Он успел соскучиться.

      Вышагивая между уже плодоносящими фруктовыми деревьями, Скарамучча высматривал лишь одно интересующее его чудо, игнорируя обилие всевозможных ухоженных и дышащих жизнью цветов (за которыми ухаживал совсем не он). Заприметив алую прядку меж пышными зарослями алой садовой камелии, Скарамучча не сдержал лёгкой улыбки: нашёл.       — Всё трудишься? — Скарамучча спросил, замечая, как слегка растрепавшиеся прядки на макушке так мило дёрнулись, дрогнули.       — Ммм, — Кадзуха ласково протянул, сразу же выглядывая из-за пышных цветов, — Скара, — его глаза так и улыбались, выражая всё то, что он не мог уместить в банальнейшие слова.       Скарамучча не стал прятать улыбки, замечая, с каким счастьем Кадзуха направился к нему, откладывая все свои дела на садовом обеденном столике. И красивая мысль тут же пришла в голову: сколько не стирай ему память, сколько не пытайся спрятать его чувства за десятками замков - он всегда найдёт ту единственную тропу, ведущую лишь к нему одному.       Огромнейшее сгоревшее пепелище их прошлого, измазывающее стопы страхами ошибок… всё равно смогло взрастить в себе маленький хрупкий росток, переросший в нечто большее. Их чувства всегда были сильнее.

Сильнее любой навязанной судьбы.

      — Как я рад тебя видеть, — Кадзуха ласково произнёс, тут же приобнимая Скарамуччу обеими руками, стоило ему только подойти. Слегка приподняв его вверх, он произнёс с большим умилением, заглядывая ему прямо в глаза: — От тебя так вкусно пахнет выпечкой…       — Из-за таких фокусов, — Скарамучча впился в плечо Кадзухи, отчаянно хватаясь за корзинку свободной рукой, дабы она не перевернулась, — вся «вкусная выпечка» может оказаться на земле. И никакое твоё колдовство не сметёт с них всю налипшую грязь, я их после такого есть точно не буду.       Кадзуха улыбался, смотря Скарамучче в глаза и слушая так внимательно, после, пользуясь заминкой, произнося заметно тише:       — Я соскучился по твоему ворчанию.       — Мы не виделись всего лишь несколько часов.       — Всего лишь? — Кадзуха приподнял бровь, так хитро прищуриваясь. Резкая перемена настроения заставила Скарамуччу смутиться, — я же вижу по твоей улыбке, глазам, как сильно ты соскучился в ответ. Какие мы гордые, ммм, очаровательно.       Все дороги всегда вели к Кадзухе. В каждой возможной вселенной, в каждой реальности… он влюбился бы в него без сомнений, минуя любые установки и правила. Как бы провидение не старалось вмешаться.

…Кем бы он ни был. Даже кукла без сердца смогла бездумно влюбиться в него.

      — Дурак, — Скарамучча ответил ворчливо, но ласково. Универсальный ответ, который, очевидно, подразумевал под собой полное отсутствие слов. Маленькое поражение. — Ты подготовил фрукты для чая?       — Подготовил почти всё, — аккуратно поставив Скарамуччу (который вновь впился в его плечо ноготками на манер обеспокоенного кота) на землю, он повернулся в сторону стола, — лишь хотел, чтобы ты помог с выбором яблок. Покислее или послаще? Хотя, ответ очевиден, — он слегка улыбнулся, — но спросить я обязан.       — Покислее, — Скарамучча ответил, сразу же замечая понимающий и утвердительный кивок.       Усевшись за красивый плетёный садовый столик прямо под самым любимым Скарамуччей деревцем нежно-фиолетовой сирени, они принялись рассматривать ранее собранные в саду яблоки, выбирая самые красивые и аппетитно зелёные на вид. Аккуратное нарезание их кольцами и уютное обсуждения планов на готовку из всего того, что удалось собрать в этом сезоне; обсуждение выпечки и сыров; неловкие комплименты и шутки, такое красивое единение двух некогда израненных душ.

Маленькая идиллия, к которой они годами стремились.

      Счастье и безмятежность, которых удалось достичь так легко и просто за столь короткий срок в несколько месяцев. Пепелище прошлого зарастало, восстанавливалось, превращаясь в пышный и красивейший лес.       — Завтра у нас есть гости? — Скарамучча спросил, заливая уже давшие сок яблоки и каркаде горячей водой, так и тянясь к палочке с корицей, которую хотелось забросить дополнительно в качестве вкусового эксперимента.       — Во второй половине дня. Вечер и ночь я хотел провести с тобой, а вставать рано, — заметив чужой повышенный интерес, Кадзуха взял в пальцы ту самую палочку корицы, протягивая её без лишних слов и вопросов, — нет никакого желания. Хах, — он усмехнулся; корица была похищена из его рук почти моментально. Умиление и нежность так и теплились в алых глазах. — Я люблю тебя.       Скарамучча застыл - и совершенно неважно, что эту фразу он слышал каждый день - с палочкой корицы над чайничком, чувствуя, как приятное смущение накатывало вновь. Небрежно бросив её в воду, словно ведьма в колдовское зелье, он повернулся в сторону Кадзухи, моментально тая: им любовались, подперев голову рукой; так гладя, так ластя одним лишь взглядом. И тихое: «иди ко мне», добивая, так и потянуло Скарамуччу к нему…

Мята и персики, и нежная, но такая выразительная лаванда.

      Нежный поцелуй, разбавленный двумя лёгкими и такими радостными улыбками. Тёплые, даже робкие прикосновения рук; полуобъятия, согревающие не хуже растопленного в гостиной камина.       «И я так сильно люблю тебя», — внутренний голос Скарамуччи прошептал, надеясь быть пойманным, услышанным…

Я знаю.