Искусственное сердце

Мне жаль…

Прости, я ведь обещал себе…

Никогда не повторять старых ошибок…

Никогда не использовать её на тебе.

      Знакомый, отличительно мягкий голос повторял так потеряно, обрывками пробиваясь сквозь слои вязкой и густой толщи почти дремлющего сознания.       Резко раскрыв глаза, Скарамучча поднялся вверх резким рывком, впиваясь пальцами в смятое одеяло. Рефлекторно приложив руку ко лбу, он замер, стараясь осознать и прочувствовать: что, чёрт возьми, происходит. Прямо сейчас. Именно здесь и… где он?       Глаза забегали по (на первый взгляд) незнакомой комнате, стараясь зацепиться за любую характеризующую окружение мелочь и деталь: среди множества цветов и прочих растений, «вдыхающих» в тихую комнату жизнь, выделялись нежные белоснежные лилии; виднелись исписанные листы бумаги, выложенные на столе несколько небрежной, но симпатичной стопкой; обереги, маленькие статуэтки и кулоны, блестящие драгоценные камни; хаотично разбросанные на вертикальных поверхностях книг, и… коллекция мечей, а именно катан, выложенных на настенной полке особенно аккуратно. И открытое окно со светлыми шёлковыми занавесками, через которые так раздражающе пробивались и бегали солнечные зайчики.

Неужели это…

      Комната Кадзухи? Ранее у него не было… «времени», чтобы изучить её вдоволь.

Слегка поджав губы, Скарамучча нахмурился: и где же он сам?

      Ни намёка на его присутствие. Вторая половина постели была тоскливо холодной, впрочем, как и мысли самого Скарамуччи. Он прекрасно помнил, чем всё закончилось. И помнил то, что именно Кадзуха выбил его из сознания. Проболтавшись.       Горчайшая обида и непонимание подступило к горлу огромным комом, давя горечью на сердце.       Почему… Он вообще проболтался? Если Кадзуха знал его всё это время, если их действительно связывало общее прошлое - почему он проболтался именно сейчас, а не заведомо ранее? То, что ему хотелось всё это скрыть - очевидно, но…       Почему, судя по всему, он не смог это проконтролировать? Удержать рот на замке.       Снежный ком из эмоций, начавший набирать обороты ещё будучи маленьким снежком, рос и рос, грозясь разорвать его изнутри.       Как Кадзуха вообще посмел утаить что-то настолько важное, нужное. Их прошлое, их возможную связь, чёрт возьми. Скарамучча изводился месяцами, мечтая о большем, а Кадзуха взял и…

Руки сжались в кулаки, эмоции били через край, и злобное:

Где. Носит. Этого. Идиота.

…Сорвалось в виде громких мыслей и его не всегда контролируемой силы.

      Потушив пальцами ненарочно выброшенную от гнева искорку электричества, Скарамучча сделал глубокий, наигранно умиротворённый вдох. Не дай боже ещё испортить одеяло Кадзу…       Скарамучча тут же выдал себе добротную мысленную оплеуху. Не вестись на чувства, нет. Не сейчас.       Встав с кровати, стараясь не зацикливаться ни на одной из деталей интерьера (чтобы снова не повестись на дурацкие чувства, а именно - желание узнать как можно больше о любимом), он направился в ванную комнату, держа в голове одну-единственную чёткую мысль: Кадзуха от него не уйдёт. Не спрячется. Грустная, защитная ухмылка расплылась на губах:       Ведь их правило «не разделяться» всё ещё существует. И оно сыграет ему на руку.       Спустившись на первый этаж рваными и нервными, несколько торопливыми шагами (временно растеряв то отличительное изящество каждого движения), Скарамучча принялся моментально оглядываться, настороженно прищурившись.

Гостиная встретила его мёртвой тишиной.

      Закончив с ванной и заглянув на кухню, а после и в другие прилегающие комнаты, так показательно врываясь, а после и вовсе хлопая дверьми, Скарамучча прошёлся взглядом от угла к углу, двигая шеей, словно безликая кукла в руках умелого кукловода: резко и быстро, цепляясь за любое малейшее движение.       Кончики тёмно-синих локонов заискрились, передавая всю степень недовольства, всё то негодование, которое лицо, мимика, выражать не спешили. Высочайшую степень его раздражения.

Кадзухи не было дома.

      — Если ты прямо сейчас, — Скарамучча начал, даже не надеясь быть услышанным, — не найдёшься, — глаза угрожающе блеснули, — я разнесу весь дом в щепки, но откопаю тебя.

Точно. Сад. Его излюбленное место.

      Тяжело надавив на витражную дверь в самом боку кухни, Скарамучча, сделав ещё один отрезвительный выдох, толкнул её вперёд, моментально щурясь от ударивших в глаза лучиков солнца. Будь оно неладно.

Да. Вот оно. Нашёл.

Мята и персики.

      Волосы тут же вернулись к естественному состоянию, переставая поблёскивать и искриться; пригладились и улеглись, стоило только намёку на Кадзуху мелькнуть в поле «зрения».       — Я знаю, что ты здесь, — Скарамучча тут же бросил, смотря сквозь заросли ухоженных плодовых деревьев и садовых кустов, — к чему эта игра в прятки, — голос стал холоднее, но сердце, в противоречие, сдавило от боли, — ты и так слишком заигрался, тебе не кажется?       Тихий вздох послышался за пышной кроной совсем небольшого персикового дерева.       — Я и не прятался, — выйдя к Скарамучче уже лицом, Кадзуха произнёс так апатично, укладывая лейку на каменную садовую плитку, — иначе бы как ты нашёл меня так быстро? — он отвёл взгляд, произнося более тихо и так человечно в сравнении с тем, каким он был совсем недавно. — Более мне нет смысла убегать. Никогда не было, если говорить честно…       — Очевидно, Кадзуха, — Скарамучча сложил руки на груди, не сдерживая маленькой толики, абсолютной крошки среди так и рвущихся из груди колкостей.       — Слово «очевидно» звучит так глупо именно от тебя, — Кадзуха произнёс, уже смотря Скарамучче прямо в глаза. И это не прозвучало как сарказм или попытка задеть: его голос оставался отличительно учтивым, но вместе с тем таким горьким. — Ведь в истине тебе ничего не очевидно.

Кап. Последняя миниатюрная капелька в чашу его терпения.

      — Так сделай так, — ногти впились в ладонь, голос резал, словно самая острая льдина; раздражение переполняло каждую клеточку тела, — чтобы мне стало очевидно! — Скарамучча повысил тон, срываясь на относительно сдержанный крик.       И озлобленная молния внезапно разрезала ясное синее небо, впиваясь в крону недалеко растущего «дикого» дерева с яростным раскатом грома. Листва моментально вспыхнула, словно спичечная головка; огонь пожирал податливую зелень, поглощая всё на своём пути.       Но Кадзуха смотрел лишь на него, не теряя своего спокойствия, явной апатичности. Ещё один короткий вздох:       — Успокойся пожалуйста, — Кадзуха произнёс как можно нейтральнее, взмахом двух пальцев сдувая начавшее голодно разрастаться пламя.       Изрядно потрёпанное, но оставшееся в живых дерево превратилось в молчаливого слушателя назревающего конфликта.       — Как я могу быть спокоен? — искрящиеся пальцы принялись оглаживать нахмуренную переносицу; но стоило Скарамучче заприметить фиолетовые искорки - он тут же стряхнул их прочь грубым движением. — Ты буквально лгал мне, скрывая настолько важную вещь. Прекрасно зная, — голос грубел, — как сильно я мучаюсь от незнания прошлого. Ха-ха, — острая ухмылка тут же окрасила губы, — ещё и пообещал помочь мне найти его. Лжец.       Листья садовых деревьев тут же затряслись от начавшего бегать в суматохе ветерка.       — Лжец, — Кадзуха подтвердил, горько прикрывая глаза, — был им с самого начала. Именно он встретил тебя, когда ты открыл глаза впервые… после долгого сна.       — Я нашёл тебя сам, — Скарамучча тут же прервал, взглядом так и говоря: «только попробуй солгать мне ещё раз, я не стану сдерживаться». — Когда искал помощи и убегал от…       — От чего? — Кадзуха тут же перебил, делая резкий шаг вперёд. Разорвал всё то хрупкое расстояние между ними, сводя его к более близкому контакту. Он смотрел серьёзно и выжидающе, более не дополняя свой вопрос.

От чего…

      Скарамучча спросил себя, моментально упираясь в стену. Он не знал. Но помнил, был уверен в этом единственном цельном воспоминании «до».        — Ожидаемо, ты не можешь ответить, — Кадзуха не отрывал взгляда; он говорил спокойно, размеренно, но глаза прекрасно выдавали всю его тоску, — тогда скажи мне вот что, Скарамучча: уверен ли ты в своих воспоминаниях? Самоощущении.       Некогда холодный и непоколебимый взгляд Скарамуччи дрогнул.       — Что ты…       — Подумай, — Кадзуха тут же отрезал, — и загляни внутрь себя.       Скарамучча терялся, сливался с уверенности прямо на глазах, чувствуя пока что ещё тихое подобие паники.

Он отчётливо помнил переулок, который… А в нём…

      Именно сейчас воспоминания шли так туго и тяжело, стоило Кадзухе задать этот противоречивый вопрос с явным подвохом.       Переулок… Переулок, в котором он обнаружил большую кленовую дверь, сердцем моля о помощи и убегая от чего-то в панике. Открыл её, или же… она вообще открылась сама. А дальше…       Дальше он открыл глаза и увидел Кадзуху, чувствуя, как весь его разум напоминал белый, но не девственно чистый лист; с разводами, шероховатостями, следами потёртого простого карандаша, размазанного по всей поверхности тонким слоем.       Ужасная головная боль и чувство полнейшей дезориентации и потерянности. Это казалось более реальным, чем всё то, что он пытался вспомнить до этого.       А если они были связаны общим прошлым, зачем Скарамучче вообще пришлось вот так искать его? В воспоминаниях не было ни намёка на осознанный поиск Кадзухи, он не знал его. Всё сводилось к удаче, к тому, что Кадзуха волшебным образом услышал и приютил его, сделав своим фамильяром в итоге…       «Скарамучча, а ты когда-нибудь задумывался, что слишком осознан, слишком сложен для фамильяра?» — слова Дотторе тут же всплыли в голове.

Неужели…

Кадзуха…

      — Ты рылся в моей голове, — Скарамучча не спрашивал, он утверждал. — И изменил в ней что-то важное.       — Ты сделал правильный вывод, — Кадзуха продолжил, всё это время терпеливо выжидая, — ложные воспоминания так хрупки, стоит поставить их под сомнение единожды. Они не могут прижиться, как ни старайся, а я…       Взгляд Кадзухи гас с каждой минутой разговора всё больше и больше, теряя тот отличительный мягкий и тёплый огонёк. И не так, как в моменты, когда он терял много сил, превращаясь в нечто бездушное…

…Сейчас он гас, как самый настоящий человек.

      И Скарамучча не находил в себе сил считать его плохим. Ему искренне хотелось понять его; узнать, что стоит за каждый его решением и действием.       — Я действительно старался и не мог позволить себе, — его губы поджались, — разрушить то, что для меня дороже жизни. Но ты прав.       Отвернувшись, как бы сбежав от взгляда тёмно-синих глаз, Кадзуха произнёс то, что разбило Скарамуччу, вынуждая тут же рассыпаться на манер карточного домика.       — Именно я стёр твои воспоминания. Именно я внушил тебе, что ты фамильяр, коим ты никогда не являлся.        И не успел Скарамучча даже выдохнуть, застывая от ужаса и шока, как Кадзуха, схватив с садового стула свою накидку, удалился восвояси, бросая тихое:       — И никакая причина, никакая боль меня не оправдывает.

──────── ✦ ────────

      Скарамучча не считал, сколько времени он провёл в саду. Усевшись на плетёный стул под пышным деревцем сирени, он пилил взглядом одну точку, моментами забывая, как вообще дышать. Время текло как до безумия быстро, так и тягуче медленно.       Он словно бы потерял твёрдую почву, боясь совершить даже малейший шаг. Одно откровение, и даже жизнь… Казалась ему излишней тяготой. Ненужной.       Любимый человек стёр его воспоминания, делая вид, что никогда ранее не знал его. Это было настолько невыносимо, что от боли хотелось выть.       Но он не мог ненавидеть его; не получалось. Любовь не могла исчезнуть по щелчку пальцев или дуновению ветерка; она всегда была в нём и с ним. И Скарамучче не хотелось сводить всё к эмоциональным истерикам, крикам и оскорблениям. Скарамучча чувствовал пустоту, абсолютнейший вакуум в грудной клетке.       И ведь Кадзуха... Даже не рассказал всего. Раскрыл лишь малую часть, верхушку айсберга, и Скарамучча не был уверен: нужна ему горькая правда или же нет. Встав с кресла с тихим скрипом, он зашагал домой, даже не замечая, что ногой случайно задел горшочек с недавно высаженными саженцами.

«Я сказал себе однажды: пытаться восстановить сознание, собрать его по крупицам, изменить или переписать, просто лезть туда, куда не стоит - опасная игра…»

      Любимый (и от этого было безумно горько) голос всплыл в голове воспоминанием.

«Она так легко ломает то, что ты так сильно любишь, потому что руки твои всё равно столь предательски дрожат, как бы ты не старался сделать всё как можно аккуратнее…»

      Кадзуха никогда этого не скрывал. Говорил об этом прямо и честно, лишь не называл имён. И именно его имя, прискорбно, было главным героем этих глубоких откровений…       Скарамучча тут же поймал маленькую скользкую мысль за хвост: а знает ли Кадзуха его настоящее имя?       Зайдя домой, он тут же поймал знакомую белую макушку взглядом. Кадзуха сидел на диване в гостиной, удивительным образом не скрываясь от Скарамуччи, что-то читая.       Скарамучча не видел его лица, но понимал прекрасно: ничего хорошего за десятками слоёв масок точно нет. Алые солнышки и так всё показали ещё в саду.       — Сегодня я никого не принимаю, — он обронил, не отвлекаясь от чтения, — можешь посвятить весь день себе.       Так, словно ничего и не было. Нет, нет-нет-нет, Скарамучча устал от этих игр. Внезапная решимость накатила огромной волной.       — Я бы предпочёл разговор, — подойдя к нему поближе, Скарамучча принялся пилить Кадзуху взглядом сверху вниз. — Ты должен мне его. И это ещё мелочь.       — Действительно должен, действительно мелочь, — Кадзуха вздохнул, аккуратным движением рук захлопывая книгу. — Только проблема не во мне, — он поднял голову, ничего не выражающим взглядом встречаясь с ледяными глазами Скарамуччи, — а в тебе.       — Во мне? — Скарамучча неверяще переспросил, чувствуя, что раздражение начинает аж шкрябать изнутри.       — Не в том смысле. Я не перевожу стрелки и не ухожу от ответа, — Кадзуха вздохнул, на секунду прикрывая глаза. — Этот разговор перевернёт всё, Скара. Я знал, что он наступит, но всё равно продолжал бояться его… подобно смерти. Я готовился к нему месяцами, — Кадзуха нахмурился, — а вот ты…       Это не может продолжаться вечно. Трусливое желание сбежать от правды казалось сладким, но обманчивым. Никому от этого не будет лучше.       Их отношения и так выстроились на огромнейшем пепелище общего прошлого, все пути всегда вели к одному…       — Я готов, — Скарамучча уверенно бросил, складывая руки на груди на излюбленный лад, — не хочу быть таким же трусом, как ты.       — Хах, — Кадзуха горько усмехнулся, — не путай трусость с отчаянием.       — Тогда переубеди меня, — Скарамучча не лишался циничности и колкости. Следовал своему уверенному настрою до конца.       — Я не собираюсь тебя переубеждать, лишь начну с самого основного, плавно подводя к сути, — отложив книгу в сторону, Кадзуха поднялся с дивана, вставая к Скарамучче лицом к лицу. — С причины, почему я допустил все эти глупые ошибки. Для начала ответь мне на один-единственный вопрос, — нежно-алый не отрывался от ледяного тёмно-синего, — ты слышишь, как бьётся моё сердце?       Щелчок пальцами, и все окна в гостиной и близлежащих комнатах закрылись настежь с громкими хлопками, блокируя любой уличный шум. За ними последовали даже двери; гостиная превратилась в маленький изолированный уголок тишины.       Судя по всему, Кадзуха не играл с ним; даже не собирался. Не открещиваясь, Скарамучча последовал правилам.       Прислушавшись - благо, установленная тишина позволяла - он тут же напугано выдохнул. Что за…

Тишина. Ни единого сокращения, ни единого звука.

Лишь стук его собственного сердца, участившего ритм.

      Какого... Чёрта. Вся колкость, грубость и самоуверенность растворились почти бесследно, сменяясь неуверенностью и переживаниями. Паникой. Чувствами.       — Кадзуха… — Скарамучча произнёс тише, делая неосознанный аккуратный шажок поближе.       — Ты можешь вжаться, — Кадзуха произнёс, на мгновение дёргая рукой. Словно бы желая приподнять её и погладить выбитого из колеи Скарамуччу, но запрещая себе.       Не став даже противиться и переспрашивать, Скарамучча вжался в грудную клетку «хозяина», нервно закусывая губу; надежда на малейшее постукивание грызло изнутри, но…       …Тишина. Безумно пугающая тишина. Словно Кадзуха был куклой, мертвецом, чем-то пугающе обесчеловеченным. Теперь буквально.       — Твоё сердце, — Скарамучча встревоженно прошептал, неосознанно вжимаясь ухом в грудь Кадзухи сильнее, наивно надеясь, что это может хоть немного помочь. Что его просто подводит слух, но нет, — оно не бьётся.       — Ему не нужно, — Кадзуха спокойно ответил, ненароком следя за каждым действием Скарамуччи.       — Но оно же билось, я слышал…       — Я симулировал. Для тебя и твоего спокойствия, — ещё один тихий вздох, — но разве моментами ты не слышал, как оно молчит? В моменты, когда я был «не в себе», например.       Слышал. Слышал тишину. Сердцебиение Кадзухи остановилось в момент, когда Скарамучча впервые увидел его обессиленным и опустошённым. Другим…       — Но почему, — Скарамучча спросил, проигнорировав вопрос, ответ на который так быстро обнаружил сам.       — А как ты думаешь, Скарамучча…       Нутро Скарамуччи сжалось от одной лишь постановки вопроса, как и от внезапно серьёзного и более вкрадчивого тона. Он даже не знал, что это то самое злополучное, долго мучающее откровение…       — Чьё сердце бьётся у тебя в груди?

…Способное уничтожить.