Наше последнее лето

Удушающая, мерзкая вонь разложившейся плоти кружила голову. Она преследовала его повсюду, куда бы мальчик не свернул, в какую бы комнату не зашёл. Доски под ногами скрипели слишком громко, чтобы пытаться скрыть своё присутствие. Но он и не пытался. Вышагивал громко, торопливо, буквально бегал по заволочённым густым туманом коридорам, пытаясь отыскать выход. Он в ловушке. В давно проржавевшей, но не утерявшей своей прочности, клетке. Его невидимые крылья бились о прутья в попытке ощутить хоть каплю свободы и всё с тем же неизменным хрустом ломались, теряли перья, оседая за спиной изломанным, обезображенным грузом. В груди неприятно, больно тянуло от липкого ощущения крови на коже. Их крови. Неизменной, заевшей пластинкой звучали голоса. Тихие перешёптывания, плачь и смех сотен-тысяч голосов. Они отражались от пустынных стен коридоров и возвращались шелестящим эхом, смыкаясь на шее невидимой удавкой. Преследовали ещё с того момента, как мальчик открыл глаза и обнаружил под собой не мягкую кровать, а холодный, заволоченный густым туманом пол. Где он? Что происходит? Вопросы бесконечным потоком проносились в юной голове и, к сожалению, ответа на них никто не спешил ему давать. Осаму вдыхал запах смерти и слышал, как безумный шёпот восхвалял костлявую озорницу. Он смотрел на растерзанные, изувеченные тела дорогих ему людей, чувствовал, как заляпанные в крови руки дрожат и не понимал, как выбраться из этого кошмара. Это сон. Невероятно реалистичный, сводящий с ума сон. Осаму понял это, стоило ему открыть первые несколько дверей. Он пытался помочь, пытался спасти. Первые мгновения по его щекам неизменно текли слёзы, а всё нутро скручивало от боли, стоило завидеть изувеченное, истекающее кровью тело. Но все эмоции, как по щелчку пальцев стирало, стоило окровавленным губам разомкнуться. Из их ртов сыпались проклятия, обвинения в собственной смерти. Они желали смерти ему. И всё вокруг происходящее в одно мгновение теряло краски, показывая своё нереалистичное, обезображенное нутро. Друзья могли сколько угодно ругаться, злиться, но Осаму точно знал — они никогда бы не пожелали ему смерти. Причуда ли это его собственного мозга или же созданный монстром кошмар, Осаму не знал. Но желание проснуться становилось с каждой секундой всё сильнее. Пускай их острые, пропитанные ядом слова и превратились для Дазая в фоновый шум, но искорёженные, умирающие в муках тела не могли оставить его равнодушным. Бесконечная кишка коридоров не заканчивалась, открывающееся ему с каждой новой комнатой зрелище становилось всё более и более извращённее, а безликие голоса продолжали нашёптывать о сладких объятиях смерти. Желудок неприятно потянуло, в глазах собрались капельки слёз от чрезмерно концентрированной вони, когда он распахнул новую дверь и вдохнул ударивший ему в лицо спёртый воздух. Тишину в комнате прервал надломленный, едва слышимый смех. — Ты трус. Жалкий, ни на что не способный трус. Сидящий на коленях посредине комнаты Джуничиро прижимал к груди свою голову. Блёклые, залитые кровью рыжие волосы свисали паклями. Его маленькое, искалеченное тело дрожало. Из обрубка шеи выползло несколько личинок, тут же падая на пол и извиваясь. — Тебе даже не хватило смелости попросить у меня прощения. А ведь я… Я бы простил. Я бы понял тебя. Он поселил в наших сердцах страх, он желал нашей смерти. Но ты… Почему ты оставил меня? Почему бросил там одного? Тонкие, измазанные в грязи и засохшей крови пальцы впились в глаза, продавливая их и превращая в месиво. По покрытым язвами щекам потекли чёрные дорожки. — Почему ты позволил ему убить меня?! Почему я, а не ты?! Осаму поморщился от громкого, переходящего в визг крика и даже не удостоив Джуничиро взглядом, быстро закрыл дверь. Привычное зрелище и слова всё равно осели неприятным комком в животе. Прошло… Осаму не знал сколько прошло времени. Десять минут? Два часа? По ощущениям он бродил тут уже целую вечность. Конечности гудели от усталости и безостановочной ходьбы. И мальчик с удовольствием дал бы себе передышку, но он не мог остановиться. Не так давно во всей этой веренице голосов он услышал музыку. Тихую, едва различимую, совершенно не вписывающуюся в атмосферу этого мрачного, прогнившего места. И Осаму ухватился за неё, словно за спасительный круг, надеясь, что она приведёт его к выходу. Он быстрым шагом направился к следующей двери и мысленно умолял всех сраных богов, лишь бы это был выход, а не очередное представление, потому что его мозги уже не выдерживали. Он слишком устал для человека пребывающего во сне. Точно такая же, как и сотня других дверей быстро открылась и Дазай, уже готовый к очередному кровавому шоу замер. Музыка хоть и играла тихо, но звучала слишком отчётливо, чтобы усомниться в правильности выбора комнаты. А в том, что она была нужной, Дазай более не сомневался. Это оказалось не безликое, пустое пространство с залитым кровью полом и с кишащими тараканами и прочей живностью стенами, а вполне себе уютная и до боли знакомая комната, в которой Дазай бывал чаще, чем в собственном доме. Просторная, с усеянным флуоресцентными звёздами потолком, что сейчас ярко светились из-за отсутствия света. Стены обклеены плакатами с любимыми рок и метал группами. Над столом, среди всего этого, как однажды выразилась Элис, сатанинского безобразия, висит несколько фотографий. На них запечатлены все члены клуба неудачников. По-дурацки улыбающихся, кривляющихся, измазанных чёрти чем, но таких счастливых, что губы сами собой расплываются в улыбке, стоит взглянуть на них. В свой двенадцатый день рождения Рюноске получил от Хироцу полароид и с того момента стал таскать его практически повсюду. На стене Чуи висела лишь малая часть. Дома у Рюноске их было куда больше и небольшая коробка, в которой всё это добро хранилось, грозилась в скором времени лопнуть. Осаму мог бы улыбнуться, предавшись мимолётным воспоминаниям. Но он не улыбается. Всё его внимание привлекает стоящий посреди комнаты спиной к нему Чуя. Мальчик недвижим, его миниатюрная фигура объята лунным светом, что струится сквозь открытое окно. Осаму замер, не зная, что ему делать. Атмосфера в этой комнате совершенно иная. Здесь нет запаха разложения, нет искалеченных тел друзей, никто не обвиняет его в своей смерти, голоса, преследовавшие его затихли и… Это напрягает. Дазай только сейчас заметил на столе небольшой радиоприёмник. Из динамиков доносилась тяжёлая музыка и бодрый мужской голос. Песня казалась жутко знакомой, но звук настолько тихий, что Осаму не мог разобрать и слова. — Ты ведь понимаешь, что всё это сон, знаешь как выбраться, но продолжаешь ходить вокруг да около, как глупая овечка. Осаму вздрогнул, не ожидая, что с ним заговорят. За всё это время он как-то отвык от того, что его собеседники могут издавать какие-либо другие звуки помимо крика, предсмертных хрипов и харканья кровью. Он ожидал именно этого, а потому неслабо удивился. Сказанные Чуей слова всколыхнули в нём лёгкое раздражение, но и одновременно с этим облегчение. Он так устал видеть смерть дорогих ему людей, слышать заевшую пластинку обвинений и проклятий, что эти странные слова стали для него глотком свежего воздуха. — Я не глупая овечка, — нахмурившись, пробубнил мальчик. — Это ты… — привычная колкость уже почти сорвалась с языка, но так и осталась невысказанной. Встретившись взглядом с неестественно яркими, голубыми глазами, Осаму не смог произнести и слова. Этот Чуя не был похож на изломанный, пропущенный через мясорубку труп. Целый и невредимый, даже гипс на руке отсутствовал. Он не кричал и не проклинал. Взгляд у него был спокойным и до дрожи пронзительным, казалось, смотрящим в саму душу. На губах играла мягкая улыбка, а весь образ… Он казался Осаму слишком неправильным для этого места, слишком эфемерным, воздушным. Словно он наконец нашёл выход из этого безумия и вот-вот проснётся. Дазай чувствовал подвох, чувствовал, что так просто не могло быть. Это ловушка, очередная фальшивка. Стоило ли оставаться и в очередной раз смотреть, как сквозь пальцы утекает жизнь? Ему так не хотелось снова вдыхать едкий запах метала и разложения, ощущать липкую, горячую кровь на руках. И вопреки своим мыслям он сделал шаг вперёд. А потом ещё один, второй, третий. Осаму и сам не успел понять, когда оказался слишком близко, едва не соприкасаясь носами с рыжеволосым мальчишкой. Чуя усмехнулся, склоняя голову к плечу. — Правда? Тогда почему ты всё ещё здесь? — Я не знаю как мне проснуться, — едва слышимый шёпот сорвался с его губ. Щёки обожгло от собственной глупости и незнании простых, как казалось бы, вещей. Чуя покачал головой. — Знаешь, просто боишься последствий. Всегда боялся. Когда рука Чуи легла на его затылок и притянула к себе, позволяя уткнуться носом в плечо, Осаму сначала напрягся, ожидая подставы, но стоило пальцам легко пройтись по волосам, выдохнул. Казалось, весь тот груз, что так долго лежал на его плечах, наконец-то исчез. От лёгких поглаживаний по голове кожа покрылась мурашками и Осаму не сумел сдержаться, прикрывая глаза и обнимая мальчика в ответ. Его внезапно одолела такая усталость, что захотелось хотя бы на несколько мгновений забыться, позволяя себе раствориться в этой лёгкой и такой желанной близости. В реальности всё намного сложнее. Чуя не позволит вот так просто приблизиться к себе и обнять без особой на то причины. Дазай это понимал. Но здесь, в этом фальшивом мире, рядом с фальшивым Чуей он мог себе это позволить. — Эй, Осаму. Ты помнишь как я впервые пришёл к тебе в больницу? Помнишь, как долго сидел с тобой и рассказывал о поездке с родителями? — голос Чуи тихий, мягкий. Он не похож на ту безумную песнь, что преследовала Осаму в бесконечных коридорах. Шатен медленно кивнул, хотя внутри начало зарождаться напряжение. — Ты смотрел на меня мёртвыми глазами, а я улыбался. Пытался отвлечь тебя, вывернул всю историю наизнанку, лишь бы тебе хоть немного стало легче. Я так отчаянно скрывал мертвеца внутри себя, а ты… Тот, кто всегда видел окружающих насквозь, просто проигнорировал его. Тупая, тянущая боль в груди окончательно привела Дазая в себя. Чуя говорил тихо, спокойно, словно рассказывал ему о каких-то обыденных, незначительных вещах, но для Осаму эти слова стали самой сильной в мире пощёчиной. Судорожно вдохнув, он отстранился от друга и посмотрел ему в глаза. От увиденного комок в горле встал, а ладони покрылись ледяным потом. Слёзы. Они катились по бледным, веснушчатым щекам, но вопреки спокойному голосу, в глазах стояла боль и… жалость. Жалость к Дазаю. И от этого у мальчика лёгкие сдавило, заставляя немо открывать рот, когда как в голове крутилось бесчисленное количество слов. Он не знал о произошедшем. Боже, ему было восемь и он потерял мать с братом, едва не умерев сам. Он не мог заметить странностей в поведении друга, когда как сам пребывал на границе отчаяния. Он не мог стать опорой для кого-то, будучи потерявшим всё маленьким ребёнком. Его нельзя за это винить. Но теперь, после утреннего разговора с Чуей, он винил себя. Понимал, что это глупо, но ничего не мог поделать. Дазая не оказалось рядом, когда Чуе нужна была поддержка. Он столько лет держал всё в себе, улыбался, а Осаму не замечал, не знал, что пришлось пережить его другу, утопая в собственной скорби. Если бы он знал… Если бы Чуя дал ему хотя бы крошечный намёк, Осаму ни за что не позволил бы ему страдать в одиночку. Он бы сделал всё, чтобы облегчить ту ужасную, мерзкую ношу, что Чуе приходилось носить изо дня в день. Это больно, очень больно. Особенно когда тебе говорят об этом в лицо. И пусть это делал фальшивый Чуя, меньше боли Осаму от этого не испытывал. — Чуя… Накахара покачал головой. Рука плавно переместилась с волос на щёку, слабо поглаживая. — Я ненавижу тебя, Осаму. Ты бросил меня в том чёртовом коридоре, оставил одного. Ты позволил ему подобраться слишком близко. Я почти умер. Осаму отчаянно замотал головой. Нет! Нет! Нет! Это Пеннивайз разъединил их! Дазай никогда не проступил бы так. Он никогда не бросил бы Чую одного. Он не позволил бы ему умереть! — Ты жалкий трус, Осаму. И всегда им был. — Нет… Ты ошибаешься. Я бы никогда… Острая, резкая боль не позволила ему договорить. Карие глаза широко распахнулись и удивлённо посмотрели вниз. На руку Чуи, сжимающую нож и на вошедшее в живот по рукоятку лезвие. На светлой футболке быстро расползлось алое пятно, а в горле у мальчика застыл крик, переходящий в болезненный хрип, стоило Чуи вытащить нож и резко вонзить его снова. Всё вокруг расплылось из-за хлынувших слёз. Лицо Чуи исказилось и теперь Осаму видел перед собой другого человека. До боли знакомые карие глаза смотрели всё с той же неизменной жалостью, только теперь в них присутствовало презрение. — Почему ты выжил? Почему они, а не ты? Рот наполнился мерзким привкусом метала, Осаму захрипел, чувствуя, как по подбородку потекла кровь. Он попытался отстраниться, сделать хоть что-нибудь, лишь бы уйти от этих пронзительных, смотрящих с жалостью глаз, лишь бы перестать чувствовать разрывающую внутренности боль. Все попытки оказались бесполезны. Сильный толчок в грудь заставил его покачнуться и упасть на пол, от удара головой о пол всё закрутилось перед глазами. — Из нас всех, ты единственный заслуживаешь смерти больше всего. Знакомые лица сменялись одно за другим. Полные боли и злости голоса драли эфемерными когтями сердце, заставляя захлебываться собственной кровью и слезами. Страх ледяными щупальцами обвил конечности, не позволяя сделать и вдоха, стоило почувствовать тяжесть на бёдрах, а после разрывающую боль от вонзившегося в живот лезвия. С каждым разом, стоило лезвию войти в плоть, музыка в комнате становилась громче. Осаму больше не слышал голосов, полностью потонув в трясине из боли и бьющей по ушам музыке. Уплывающее сознание не позволило ему разглядеть нависшего над ним человека, но прозвучавший над ухом собственный голос от чего-то поселил в сердце ещё больший ужас. — Порой лучший выход — это смерть. Осаму едва разглядел занесённую для удара руку, в лунном свете блеснуло лезвие ножа. Пронзительный хруст от вошедшего в глазницу лезвия слился с оглушающей громкостью песни. Окутавшая его тьма была мимолётной. Открыв глаза, мальчик резко сел. Заполошно бьющееся сердце и сбитое к чертям дыхание говорили о том, что он всё ещё жив. Это успокаивало, но не настолько, чтобы мгновенно придти в себя. Зажав ладонью рот, Дазай едва сдержался, чтобы не выплюнуть весь ужин прямо на себя. Тошнота скрутила горло, кожа покрылась ледяным потом. Ощущение лезвия в глазу до сих пор преследовало его, словно некто невидимый всё ещё проворачивал острие в глазнице, превращая карюю радужку в кровавое месиво. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Дазай почувствовал, что его постепенно отпускает. Дрожащие пальцы прошлись по животу, желая окончательно убедиться, что всё это грёбаный сон и его внутренности не вываливаются прмо сейчас на кровать. Осаму судорожно выдохнул, борясь с желанием кинуться к зеркалу и увидеть зияющую вместо глаза дыру. Мокрые от пота бинты неприятно холодили кожу, взмокшая чёлка лезла в глаза, из-за чего приходилось зачёсывать её назад. Когда по ушам садануло громким, протяжным мужским голосом, а на фоне заиграла электро гитара, Осаму скривился и наконец-то понял, что его оглушало всё это время. Скинув наушники, он на пару мгновений оглох от давящей, звенящей тишины. Боже… Это кошмар. Самый обычный кошмар, коих в его жизни было достаточно. Но почему же тогда на сердце так тяжело? Неужели события последних дней так сказались? Подобная чушь снилась ему не впервые, такое бывало и раньше. Только вот в этот раз всё оказалось куда неприятнее. Вспоминать о собственной малоприятной смерти, что, как оказалось, являлась выходом из всего того кошмара, не хотелось. От того насколько он был осознанным и реалистичным, мурашки бежали по коже, а желудок неприятно скручивало. Порой лучший выход — это смерть. Нет. Думать о сказанных своей копией словах не хотелось. Нужно было отвлечься. На что угодно, лишь бы заглушить собственный голос в голове. Проведя ладонью по лицу, Дазай тяжело вздохнул и посмотрел на спящего рядом мальчишку. Рыжие волосы разметались по одеялу, очки съехали вбок, из уголка приоткрытого рта тянулась ниточка слюны. Загипсованная рука покоилась на груди, когда как вторая закинута за голову. Грудь мерно вздымалась, что говорило о крепком сне. И это хорошо. Осаму не хотел бы разбудить Чую из-за каких-то кошмаров. В уши вставлены наушники, только в отличие от Осаму, Накахару адская громкость совершенно не смущала, позволяя и дальше пускать слюни и видеть десятый сон. Дазай проиграл. Его самоуверенное заявление в доме Мичизу разбили в пух и прах. Рюноске и правда каким-то неведомым образом сумел претворить свою угрозу в жизнь. Только вот откуда он мог знать, что Коё отпустит Чую? С чего была такая уверенность? Неужели понадеялся на трюк с жалостливыми глазами Ацуши? Нет. Чушь полная. Эту женщину подобным не пронять. Даже если всем вместе сбиться в кучку и со слезами на глазах жалобно протянуть: «Ну пожа-а-алуйста». Тут скорее всего какая-то неведанная человечеству аномалия произошла. Дазай, если честно, не очень хотел разбираться в этом. Видимо вселенная решила, что в этот день абсолютно всё должно пойти для него наперекосяк. Его желания не учитывались. И не то чтобы он так уж сильно не хотел видеть этим вечером Чую. Дазай всегда хочет его видеть. А с недавних пор это желание, вкупе с тахикардией при взгляде на друга, усилилось. Просто после произошедшего днём хотелось немного отдохнуть и попытаться снова заставить себя смотреть в глаза Чуе, когда как из-за гложущей внутренности вины делать это было крайне сложно. Человек, который нравился ему, пострадал из-за него же. Это не то, чем можно гордиться. В подобную ситуацию Осаму попадал впервые. Он с Чуей и ребятами часто оказывались из-за шайки Демона в разных передрягах. Не редко у кого-нибудь из них случалась травма, а то и две. Но ни разу, если это происходило из-за него, Дазай не чувствовал себя настолько виноватым, что в глаза посмотреть тяжело. И когда в дверь постучали, а Осаму, с наглухо отбитым инстинктом самосохранения открыл, не спрашивая кто там, то не смог произнести и слова, как, собственно, и в последующие часы их совместного пребывания. Это была их самая тихая и малообщительная ночёвка. Обычно ни один из них и на минуту рта закрыть не мог, трепясь без остановки о любой фигне. Но в этот раз всё оказалось иначе. Чуя не пытался закопать его на заднем дворе за звонок матери, а на вопрос: «Как рука?», говорил, что всё нормально, не ампутировали и хорошо. Колкие фразочки не кидал, да и словно почувствовав настроение друга, настаивать на какой-либо, привычной их ночёвкам деятельности не стал, лишь устало плюхнулся на кровать и предложил послушать музыку. Вот так просто полежать рядом и позволить себе немного расслабиться, утопая в голосах любимых исполнителей и своих мыслях. Искать кассеты с определёнными группами и жанрами никто не хотел, а потому уже выученным движением плеер переключился на режим радио. То самое, что Сюдзи на дух не переносил, но так нравилось ребятам. Радио на самом деле хорошее. Для истинных меломанов, так сказать. Там тебе и «Van Helen» с «Metallica» и «AC/DC» включат, а между ними обязательно вклинятся «New Kids on the Block», «Queen» или «A-ha». Идеально для ребят, чей вкус в музыке, по-сути и состоял из подобного винегрета. Правда, Чуя всё же склонялся больше к более тяжёлой музыке. Но даже когда грохочущие аккорды и грубый бас сменялись на лёгкую музыку со слащавым голосом, он не противился. Осаму его предложение оценил, потому как что-то делать или говорить, ни сил, ни желания не было. Потому что, во-первых, Чуя пришёл достаточно поздно, часам к одиннадцати и учитывая события прошедшего дня, хотелось не просто уснуть, а умереть. А во-вторых, у Дазая слишком сильно плыли мозги от последних событий, чтобы связно поддерживать диалог. После разговора с Марком на душе поселилась тревога и мальчик ещё долгое время никак не мог от неё избавиться. Он думал об этом пока ехал домой, пока сидел не меньше часа в ванной, стирая мочалкой прошедший день до покрасневшей кожи. Пока готовил с отцом ужин, перебрасываясь редкими фразами. И вот тогда Осаму решил рискнуть. Нет, он не стал рассказывать Сюдзи о разговоре с Твеном, но окольными путями решил выведать, что за хрень происходит на работе отца, потому что внутренности жёг как и интерес, так и твёрдо засевшая там тревога. — У тебя всё нормально на работе? — спросил Осаму не отрывая взгляда от разделочной доски. Порция мелконарезанной морковки отправилась в стоящую рядом миску, а следующая жертва легла аккурат под лезвие ножа. Осаму заметил краем глаза, что мужчина замер, прекращая разделывать курицу и скорее всего прожигает его взглядом. Когда молчание затянулось, мальчик всё же посмотрел на отца. Тот стоял на противоположной стороне стола и выражал всем своим видом желание отрубить кому-нибудь голову. Хотя, может были и какие другие эмоции, никогда точно нельзя сказать, что думает Сюдзи, хотя бы потому что выражение его лица неизменно пребывает в состоянии «Я убью тебя и всю твою семью» уже на протяжении нескольких лет. — С каких пор ты начал интересоваться моей работой? Мальчик пожал плечами и вернулся к нарезанию морковки. — Ты выглядишь уставшим. Подумал, может случилось что. — И что по-твоему могло случиться? От холодного тона мурашки по спине побежали. Осаму сделал вид, что не заметил сжавшихся на разделочном ноже пальцев. Окей. Тема работы, судя по-всему, не очень приветствовалась в данную минуту. Судя по реакции, там и правда что-то случилось. Не спроста же Марк попросил не выдавать его. Можно было бы спросить прямо, но Осаму не самоубийца. Во всяком случае, этот день он хотел закончить хоть в какой-то степени мирно. А именно — доделать чёртов ужин и лечь спать. Приключений ему на сегодня хватило по самую глотку. Поэтому, не смотря на лёгкое раздражение от отсутствия ответов, он выбрал самый безопасный путь. — Да что угодно. Ты же не продавцом мороженного работаешь. Просто… — ссыпав уже порядком надоевшую морковку в миску, Осаму отложил нож и посмотрел на отца. — Переживаю о твоём самочувствии. Мужчина, казалось, превратился в статую. Потупив взгляд, Сюдзи прожигал мальчика чёрной бездной глаз долгую минуту и в какой-то момент Осаму подумал, что отец окончательно сломался. Ну или в него вселилась какая-то потусторонняя дрянь и теперь плавила ему мозги, нашёптывая убить всех, кто попадётся на пути. От такого поведения было не просто некомфортно, от него волосы на загривке дыбом вставали. И только он открыл рот, чтобы хоть как-то разрушить эту малоприятную затянувшуюся паузу, как мужчина засмеялся. И вот это оказалось по-настоящему жутко. Осаму не слабо так передёрнуло. Он даже в какой-то момент подумал, что это очередные фокусы клоуна, хотя в ближайшие дни не рассчитывал увидеть его. Осаму не помнил, когда отец смеялся в последний раз в его присутствии вот так, открыто и легко. От этого становилось некомфортно и одновременно теплело в груди. Осаму пялился во все глаза на отца и не знал что сказать, хотя бы потому что слов в принципе не находилось. И от того, что произошло дальше, мальчик и вовсе забыл о такой простой вещи, как речь. — Тебе не стоит переживать обо мне, Осаму, — спокойно проговорил мужчина и вернулся к разделке курицы, словно ничего не произошло. — В городе сейчас не спокойно, а работа в полиции и правда изматывает. Но это мелочи. Ты хороший сын, раз беспокоишься о таком отце, как я. Мы с мамой гордимся тобой. В тот момент Осаму показалось, что у него в очередной раз за день земля ушла из-под ног. Он стоял с широко раскрытыми глазами, смотрел на грёбаную морковку и не мог поверить в то, что только что услышал. Может он подцепил какую-то дрянь в том доме и теперь ловил слуховые галлюцинации? А может и вовсе умер? Осаму не знал, но бешено колотящееся сердце и прилившая к щекам краска не позволили ему ни поднять головы, ни дать нормального ответа. С губ сорвалось лишь тихое «Угу» и дальнейшая готовка продолжилась в обоюдном молчании, прерываемая лишь короткими просьбами что-то подать, да тихими голосами радиоведущих, рассказывающих о приближающейся неделе дождей. Сейчас Осаму уже не так бурно реагировал, вспоминая разговор на кухне. В груди талым мёдом растекалось тепло, но и одновременно с этим ощущалась горечь. Всё же тяжело поверить в правдивость слов Сюдзи после всего, что между ними произошло. Странно, непривычно и… Осаму не хотел давать себе ложной надежды, не хотел наступать на одни и те же грабли в очередной раз. Но он не мог по-другому. Где-то там, глубоко внутри он всё ещё верил в то, что Сюдзи поправится, выберется из своего гнилого кокона скорби. Какое бы дерьмо этот человек не творил, он был его отцом, единственным, что у него осталось. Да, Осаму злился, боялся, проклинал его и порой желал смерти, но всё равно любил. Он ещё не забыл каким этот человек был, пока не похоронил себя вместе с женой и сыном в тот проклятый день. Осаму чертовски тяжело, настолько, что порой собственные шутки про суицид кажутся единственным верным выходом из всего этого дерьма. Но он всё ещё не сдался. И чёрта с два он так просто даст Марку лишить отца родительских прав, а себя отправить в грёбаный детдом, когда сегодня, впервые за сраные пять лет в Сюдзи проклюнулось что-то человечное. Даже если это была единоразовая акция, Дазай уверен, что справится с этим. Ему скоро стукнет тринадцать, а там останется пять лет до совершеннолетия. Многие дети уходят из дома и живут самостоятельно уже в шестнадцать. Так что Осаму не очень сильно переживал по этому поводу. Три года или пять лет, неважно. Ему есть куда пойти если снова что-то случится. У него есть друзья на которых он может положиться. Ацуши когда-то рассказывал им о жизни в детдоме и это… Честно говоря, это какой-то ад. Возможно мальчику просто не повезло и он попал не в самое лучшее место, но это не отменяло того факта, что жизнь там напоминала пребывание в вольере, забитом голодными хищниками. Что взрослые, что дети, не имело значения — жестокости им было не занимать. Тоже самое можно сказать и про приёмные семьи. Нет, счастливых историй достаточно много, в их число входила и нынешняя жизнь Ацуши. Ему очень повезло с приёмным отцом. Но никто никогда не гарантировал, что ослепляющие своими улыбками, пришедшие по твою душу добродушные парочки, не окажутся на самом деле чудовищами. Изнасилования, продажа на органы, постоянные избиения, всё это не раз мелькало в заголовках газет. Дазай не хотел бы оказаться на месте этих несчастных. Процент попадания в подобное дерьмо, конечно, не велик, учитывая, что теперь потенциальных родителей проверяют более рьяно, но, тем не менее, имел место быть. Просидев так ещё некоторое время, мальчик понял, что не сможет заснуть. Не то что бы ему не хотелось, глаза слипались, а из-за очередного зевка уже челюсть сводило, но проваливаться в очередной кошмар хотелось меньше всего. Лучше уж он потом каждый косяк соберёт, чем снова окажется подушкой для втыкания ножей. Взгляд против воли снова скользнул по загипсованной руке. Тихо вздохнув, Осаму выключил музыку и осторожно, чтобы не разбудить мальчика, убрал наушники с плеером на прикроватную тумбочку. Чуя даже не шелохнулся, продолжая крепко спать, когда матрац рядом с ним промялся. Хотя, чего удивляться, если его даже резкое пробуждение Дазая не выдернуло из сна. Не сказать, что сон у Накахары был гиперчутким, но порой он мог проснуться от едва слышимых шагов в доме. Всё зависело от уровня усталости. И в этот раз, судя по-всему, Чуя выбил уровень белоснежки. Белоснежки. О, боже… От подобного сравнения захотелось одновременно и рассмеяться и выстрелить себе в голову. Да что же такое?! Осаму быстро отвернулся, смотря куда-то в стену со смесью раздражения и смущения в глазах. Щёки неприятно жгло. Чёрт. Как же хорошо, что Чуя спал и не видел этого позора. Осаму явно стоило поработать над фильтрацией своих мыслей и действий. Они сегодня совсем ни к чёрту и живут отдельной жизнью. В голове полнейший раздрай и чёрт бы его знал, из-за чего-то конкретного или же из-за всех событий целиком. Его весь день кидало из крайности в крайность, заставляя творить такой ад, что даже сам Осаму удивлялся себе, про реакцию друзей можно вообще не говорить. Ещё и сон этот, чёрт бы его побрал, подлил масла в огонь. А теперь Дазай, просто вишенка на торте, сидел рядом со своим лучшим другом и в голову лезла такая сопливо-романтичная хрень, что от стыда впору бежать обратно в пасть к Пеннивайзу. Вдох-выдох. Ему снова стоило отвлечься на что-нибудь, вызывающее не такой ураган эмоций. В противном случае голова грозилась взорваться. Серьёзно. Виски прострелило такой болью, что мальчик невольно поморщился. Только вот что можно поделать посреди ночи, не имея возможности включить свет? Чтение и рисование сразу же шли в топку. Осаму — не Баки, способностью видеть в темноте ещё не овладел. Желания слушать музыку не было, тратить заряд батареек на плеере не хотелось, запасные он так и не купил. А продолжать и дальше пялиться на спящего друга… Ну, это как бы во всех имеющихся смыслах стрёмно. Осаму и так перед ним напортачил, да так, что в глаза смотреть стыдно, а чувство вины желудок скручивает. А если Чуя проснётся и заметит, что на него пялились пока он спал… Осаму не хочет даже продолжать зародившуюся в голове логическую цепочку. Он бы, конечно, выкрутился, отпустив очередную шутку, но если бы он был персонажем игры, то, несомненно, каждая возможная концовка его сюжетной линии с Чуей вела бы стопроцентно к самому дерьмовому финалу. Тяжело вздохнув, Дазай всё же решил прогуляться до кухни. Стакан воды — такое себе удовольствие. Какая-нибудь слащавая дрянь сейчас пришлась бы больше по душе. Но, на его несчастье, подобного добра в доме не водилось, а все имеющиеся запасы вкусняшек кончились ещё с прошлой ночёвки у него Чуи. А было это… Недели три назад? В общем, грустно всё это. Встав с кровати, Осаму едва не споткнулся о спящего на полу кота. Словив на себе недовольный взгляд ярко-жёлтых глаз, он улыбнулся и едва слышно прошептал: — Извини. Кот на его извинения, в силу своего «прекрасного» характера, плевать хотел, а потому недовольно мяукнул и несколько раз ударил хвостом по полу. Осаму на это только глаза закатил и переступив пушистую мину, вышел из комнаты, оставляя дверь чуть приоткрытой. Не хотелось бы, чтобы этот минимизированный бог хаоса своим царапаньем по двери разбудил Чую. Хотя, что-то подсказывало Дазаю, друга сейчас даже взорвавшаяся за окном бомба не разбудит. Пройдя неспешно на кухню, Осаму взял чистый стакан с сушилки и налив воды из-под крана, осушил за пару глотков. Чего и следовало ожидать, никакого удовлетворения следом за этим не пришло. Открыв холодильник, мальчик на некоторое время завис, скользя взглядом по полкам. Какая-то зелень, яйца, молоко, кастрюля с карри, контейнер с рисом, в общем, ничего интересного. Словно что-то могло измениться с момента, когда он готовил с отцом ужин. Хотелось бы, конечно, увидеть пирожные или парочку бургеров, но подобные изыски стоило искать в холодильнике лет пять назад. Изучив быстрым взглядом содержимое и не найдя ничего, что сейчас пришлось бы по душе, Осаму с недовольным видом закрыл дверцу и едва не вскрикнул, покрывшись мурашками, когда что-то цапнуло его за ногу. Быстро обернувшись, мальчик наткнулся на пару очень наглых, ярко-жёлтых глаз. Зевнув, Баки мотнул пушистым хвостом по полу и мяукнул. Выдохнув, Осаму прикрыл глаза и покачал головой. Боже, что за несносное животное? И почему кошки такие бесшумные? Это же реальная угроза для человеческих сердец. Присев перед котом, Осаму почесал того за ухом и дождавшись пока он прикроет от удовольствия глаза, щёлкнул по носу. Уши в ту же секунду встали торчком, тоненький вертикальный зрачок мигом затопил всю радужку. Острые не по наслышке зубы молниеносно принялись жевать нанёсшую неизгладимый урон руку. Дазай тихо засмеялся, опрокидывая кота на пол и вцепляясь пальцами в его пушистое пузо. — Ты только посмотри на это пузо, Баки, — он снова побарабанил пальцами по брюшку, на что получил мгновенный удар задними лапами. — И ты ещё требуешь ночной перекус, жирдяй? Баки подобное к себе обращение не оценил от слова совсем и под возмущённое «мяу», принялся изничтожать пойманную в лапы руку с ещё большим усердием. Эта игра могла быть бесконечной, во всяком случае, для самого Баки, но не для руки Осаму, с которой, судя по ощущениям, снимали кожу, как перчатки. Но Дазай и не возражал, играть с этим усатым средоточием зла было весело. — Может стоит завести тебе друга? Не скучно одному весь день тусоваться? — ответом послужила довольно сильная царапина. Шикнув, мальчик быстро выдернул руку и усмехнулся, заметив злобный взгляд. — Понял-понял. Тебе и одному тут… Прервавшись на полуслове, Осаму резко поднял голову и посмотрел в сторону гостиной. Ему показалось или… Нет, не показалось. Кто-то играл на пианино. Поднявшись, Дазай удивлённо посмотрел на кота и проговорил: — Я надеюсь ты тоже это слышишь. Баки, словно в подтверждение его слов, встал и засеменил в сторону гостиной. Нахмурившись, мальчик медленной, неуверенной поступью направился следом за котом. Первой мыслью Дазая было радио, но отметалась она сразу же, ведь радиоприёмник стоял на кухне, а звук шёл из глубины дома, а второй… Об этом Осаму даже мысли допустить не мог. Но чем ближе он подходил, тем сильнее подтверждались догадки. От этого мурашки побежали по коже, а когда он остановился напротив двери в комнату отца и мелодия стала более отчётливой, то и вовсе потерял дар речи. В который раз за день. Это шутка? Скажите, пожалуйста, что нет. Потому что в ином случае это будет слишком жестоко, даже для его поехавшего давным-давно отца. Пока Осаму стоял каменной статуей и осмыслял происходящее, мелодия стала более плавной, нежной. Такой, какой её запомнил мальчик ещё в далёкие восемь лет. Он, честно признаться, никогда её не забывал и навряд ли когда-нибудь забыл бы. Эта музыка принадлежала целиком и полностью Сюдзи. Сочинённая от первой и до последней ноты для Мичико Дазай. Музыка, что неизменно наполняла их дом все те годы, что Осаму помнил себя. После похорон отец больше не притронулся к пианино, благо, что не разбил и не выбросил. Оно так и стояло все эти годы в его комнате и пылилось. Болезненное напоминание о лучшем и навсегда утраченном. И сейчас, стоя под дверью отца, Осаму слышал, как льётся мелодия, буквально видел как порхают над клавишами длинные пальцы мужчины и не мог остановить грёбаные слёзы, что так отвратительно жгуче стекали по щекам. Из горла против воли вырвался смешок, а губы растянулись в кривой, дрожащей улыбке. Он бы хотел, чтобы этот миг никогда не заканчивался, чтобы вспыхнувшая в груди надежда не оказалась в полутора метрах под землей. Осаму очень, очень хотел бы в это верить. А ещё он бы хотел почувствовать щемящую радость и облегчение, но вместо этого в груди засела такая боль, что захотелось кричать срывая голос. Громкое «мяу» заставило его крупно вздрогнуть. Переведя взгляд на кота, Осаму шмыгнул носом и размазав по щекам слёзы, направился в комнату. Достав из-под кровати припрятанную пачку сигарет, он максимально тихо, насколько позволяли дрожащие руки, открыл окно и сел на подоконник, свесив ноги наружу. Чиркнула зажигалка. Кончик сигареты на мгновение вспыхнул яркой алой точкой в ночной темноте. Выдохнув облачко дыма, мальчик уставился невидящим взглядом куда-то в траву. Идиотские слёзы всё продолжали катиться по щекам, но Осаму уже не обращал на них внимания, как и на происходящее вокруг. Он не слышал ни запрыгнувшего на кровать кота, ни недовольного бубнежа. Из мыслей Осаму вынырнул только в тот момент, когда рядом с ним уселся причитающий о невоспитанности котов Чуя. — Когда ты его уже отучишь прыгать людям на лицо? Я чуть к предкам не отправился, — потерев, словно забитые песком глаза, Чуя зевнул и посмотрел сначала на зажатую меж пальцев сигарету, а после медленно перевёл взгляд на самого Дазая. Рыжие брови от удивления поползли вверх. Чуя на всякий случай проморгался и уже после этого прищурился, вглядываясь в лицо друга более внимательно, словно не мог поверить в то, что видит. — Чувак, ты что, плачешь? Дазай покачал головой. — Нет. У тебя очки в слюнях Баки, — и словно в подтверждение слов друга шмыгнул носом. — Он любит прыгать на лицо, а не облизывать его, — ответил Чуя. Он на некоторое время замолчал, наблюдая за рассеивающимися завитками сизого дыма. В груди неприятно сдавило. Он не знал в чём причина такого поведения друга и от этого на душе становилось неспокойно. — Это из-за Джуничиро? Осаму невесело усмехнулся и покачал головой. — Прозвучит эгоистично, но я не стал бы плакать из-за едва знакомого мне человека. Оставь это Ацуши с Мичизу. У них сердце куда менее чёрствое, чем у меня. Чуя в лице не изменился, продолжая всё так же буравить мальчика чуть прищуренным взглядом. — Чё за хрень ты несёшь? Расскажи нормально, без твоих дурацких увиливаний. Я ведь до утра отсюда никуда не уйду. В ответ — молчание. Лишь громкий стрёкот сверчков, да возня соседской собаки разбавляли ночную тишину. Накахара тяжело вздохнул, понимая, что ответа, скорее всего так и не услышит, а если и услышит, то не сразу. Возведя глаза на небо, мальчик привалился плечом к Дазаю и без особого интереса заскользил взглядом по редким серебристым лучам, прорывающимся сквозь тучи. На долго его не хватило, от созерцания ночных красот начало снова клонить в сон и хоть в сложившейся ситуации Чуя предпочёл бы послать сон куда подальше, уставший и вымотанный за весь день организм всё равно требовал своё. Поэтому Чуя попытался сконцентрировать внимание хоть на чём-нибудь не настолько монотонном и мрачном, как сегодняшнее небо. Взгляд поймал мелькнувший рядом красный огонёк и Чуя, осторожно вытащив из расслабленных пальцев сигарету, затянулся. Поморщился от мерзкого, растёкшегося по языку вкуса, но не более. Кашлять, как сегодня днём уже не хотелось. Это не первая в его жизни сигарета. Ни сейчас, ни несколькими часами ранее. Наверное каждый ребёнок когда-нибудь, увидев впервые в руках отца или крутого школьного хулигана подобную дрянь хотел им уподобиться. Стать взрослым и автоматически крутым. Чуя видел, но уподобляться этим кретинам не хотел. Просто нервы в какой-то момент сдали, а извечно лежащая на кухонном столе пачка отцовых сигарет показалась лучшим выходом из ситуации. У него тогда и мысли не промелькнуло, что его запалят и накажут. Пропадающая сутками на работе Коё этого не заметила бы, а отключившийся от количества в крови промиль отец не смог бы и двух слов связать, если вообще открыть глаза. Впервые попробовав, Чуя понял, что больше никогда не прикоснётся к этому дерьму. Лёгкие рвало так, что хотелось на месте умереть, о вкусе и речи быть не могло. Не удивительно, что отцу так нравилось курить. Отвратительные вещи всегда притягиваются, как магнитом. Следующие несколько раз произошли примерно по тому же сценарию. Только вот никакого успокоения, как любили вечно трепаться старшеклассники, не приходило. Вредная пустышка, сжирающая лёгкие. Играть во взрослого Чуя не планировал, а потому быстро свернул с этой дорожки. Сейчас успокоение Чуе не требовалось, но отчего-то захотелось разделить с Осаму этот момент. Просто прихоть, ничего более. И хоть Чуя говорил, что не одобряет привычки друга, но сидеть вот так с Дазаем, плечом к плечу и делить одну сигарету на двоих оказалось очень приятно. Хоть и причина по которой они так сидели, была, судя по всему, далека от хорошей. — Это из-за отца. Чуя моргну пару раз и перевёл взгляд на друга, не уверенный в том, что ему не послышалось. Но встретившись с покрасневшими глазами понял, что нет, не послышалось. Стоило бы порадоваться, что с ним наконец-то вышли на контакт, только вот ответ принёс ещё больше вопросов, как и беспокойства. — В смысле? — Чуя отстранился и быстро оглядел мальчика. — Я же был всё время с тобой. Мы… — Нет. Не в этом смысле, — Осаму покачал головой. Затушенный о край подоконника окурок полетел в траву. Заметив как шатен потянулся за следующей, Чуя взволнованно покосился на него и перехватил руку. — Что случилось? Осаму едва заметно дёрнулся от прикосновения, но руку вырывать не стал. — Я не знаю. — В смысле, не знаешь? — Я не знаю! Не знаю, Чуя! — воскликнул Осаму и посмотрел на друга таким взглядом, что у мальчика в груди всё сжалось. Стоило из карих глаз потечь слезам, как Чуя и вовсе потерялся, не зная что сказать. Он уже очень давно не видел Осаму таким. — Я не понимаю что происходит! Он ведёт себя очень странно. Сначала говорит, что ненавидит меня и желает смерти, а потом заявляет, что я хороший сын и он с мамой мной гордятся. То бросает на меня свои ненавистные взгляды, а потом смеётся. Он сегодня смеялся, Чуя! В последний раз я слышал от него смех только в пьяном угаре и доброжелательным он нихера не был! А сейчас… Сейчас я слышал как он играет на пианино. Музыку, которую он сочинил для мамы! Он пять лет к нему не подходил. И… И я не знаю, что происходит. Чуя переплёл их пальцы и сжал руку, сильно жалея сейчас только о том, что не может сдавить мальчика в объятиях так, как делал это той ночью на крыльце собственного дома. — Всё это и правда странно… Но, может это и есть то, о чём ты говорил? Может он наконец идёт на поправку? Осаму всхлипнул и быстро стёр ребром ладони слёзы со щёк. — Я очень, очень хочу в это верить. Но это… Это страшно. И я… Я не понимаю себя. Я должен радоваться. Но вместо этого чувствую лишь страх. Я так хотел, чтобы он поправился, но теперь, когда вижу его попытки… — пальцы сжали футболку на груди. — Когда я услышал музыку, мне словно нож в сердце вонзили, понимаешь? Это не нормальная реакция, Чуя. Почему мне так больно? Чуя хотел бы ответить, хотел бы поселить в сердце Дазая уверенность, что всё будет хорошо. Он бы много чего хотел сейчас сделать для Осаму, лишь бы в карих глазах больше не было столько боли, а по щекам не текли без остановки слёзы. У Чуи самого сердце разрывается и комок в горле стоит. Но единственное, что он сейчас может, это осторожно высвободить руку и вплетая пальцы в тёмные кудри, притянуть Дазая к себе, позволяя уткнуться в собственную шею. Ему плевать на заляпанную слезами и соплями футболку. Чуе сейчас вообще на всё, что не касается Дазая плевать. Если это хоть как-то поможет ему успокоиться, Чуя готов просидеть так хоть до следующего дня. Сам Дазай, на облегчение Чуи, противиться не стал. Сидел, вжавшись носом в шею и изредка всхлипывал, позволяя мягко гладить себя по волосам. В какой-то момент Чуя почувствовал руку на спине, но ничего говорить не стал. Хотя бы потому что ничего против не имел. Он был рад, что его помощь приняли, а не начали, как обычно покрываться иголками, съезжая с темы. Наверное… Чуя понимал Дазая. Никогда нельзя сказать наверняка, что происходит в голове другого человека, но в реакции мальчика Чуя не видел чего-то сверхъестественного и не правильного. Если долгое время обижать человека, вернуть его доверие будет очень не легко. Не удивительно, что по прошествии стольких лет, стоило Сюдзи начать вести себя по-человечески, Осаму испугался. Как если бы врачи решили снова сломать неправильно сросшуюся кость. Ты знаешь, что это правильно и так будет лучше, но испытываешь страх, думая, что этим тебе сделают только хуже и заставят испытать снова только-только позабытую боль. Так всегда бывает. И Чуя не винит Дазая за излишнюю эмоциональность. Учитывая события последних дней, удивительно, что бомбануло только сейчас. Чуя рад, что Рюноске позвонил ему, а не пошёл на поводу у этого идиота. Сложно представить в каком раздрае был бы Дазай, останься он один. Они, конечно, дохрена твердолобые и горделивые, чтобы показывать кому-то свои переживания, но друг перед другом можно, наверное, уже не так стараться. Чуя вот свои эмоции уже успел выплеснуть, пусть и не в обществе друга. Два часа рыданий в одной из пустующих палат больницы и щедрая доза успокоительного помогли привести мысли в порядок. Вспоминать сейчас о произошедшем в доме у пустоши уже не так больно и страшно. Мелькающее в памяти размалёванное, искажённое лицо не вызывает такой бури эмоций, как и смерть их нового друга. Возможно дело действительно в успокоительных. А может Чуя научился справляться со стрессом куда быстрее, чем положено ребёнку его возраста. В любом случае, в груди царило затишье. Чуя не знал как отреагирует при следующей встрече с клоуном, но думать сейчас об этом совсем не хотелось. Уже через некоторое время, когда слёзы высохли, а объятия перетекли в обычное лежание на плече с созерцанием пасмурного неба, Дазай снова заговорил. — Прости. Чуя искоса кинул на него вопросительный взгляд, мысленно содрогаясь. Вселенная сегодня явно схлопнется или произойдёт ещё какое-нибудь выходящее за рамки нормальности дерьмо, потому что… Дазай просил прощения? И, нет, порой он и правда это делал, особенно когда сильно накосячит, но сейчас-то за что? Никаких предпосылок вообще не было. Или это за недавний всплеск эмоций? Да нет, Осаму за такое не стал бы просить прощения. Это, как минимум, глупо. Тогда что? Дазай не всё ему рассказал? Что могло ещё произойти за эти жалкие пару часов, пока Чуя спал?! Казалось от обилия мыслей из ушей сию минуту пойдёт пар. И Чуя снова почувствовал, как начинает нервничать, пока не заметил куда направлен взгляд карих глаз. От осознания камень с сердца упал, а на смену волнению пришло раздражение. Закатив глаза, он ответил: — Боже, Дазай, давай без этого. Даже слышать ничего не хочу. — Я не должен был оставлять тебя одного. Чуя тяжело вздохнул, понимая, что эта пластинка должна была когда-нибудь заиграть. Не сегодня, так завтра. Не зря ведь Дазай её ещё в логове клоуна завёл. Правда усилиями Чуи поставил на паузу. Видимо сейчас Осаму решил проиграть её дальше, потому как от чувства вины сил молчать уже не оставалось. Только вот Чуя плевать хотел на это. Ему не нужны ни извинения, ни цепкие взгляды на своей руке, которые он просто не мог не заметить. Осаму буквально глаз от гипса не отрывал, что не могло не раздражать. Ну сломал и сломал, как-будто в первый раз. А то что причиной этому оказался сраный клоун… Ну, тут ничего не попишешь. Да, было страшно, да, Чуя в последствии чуть не умер. Всякое бывает. Сейчас-то он здесь и уже более спокойно думает об этом. И мог бы вообще не думать, если бы одна неугомонная рыбина не начала просить прощения. Ох, как же бесит. Закатив глаза, Чуя не удержался от лёгкого щелбана по лбу. Осаму тут же нахмурился, поднимая на него вопросительный взгляд и потирая пальцами лоб. — Повторю для одарённых — ты не моя мамочка, Осаму. И я не овца, чтобы пасти меня двадцать четыре на семь. Мы все оказались в равных условиях. Тут нет ни чьей вины. А то что этот ублюдок играет не честно… — Чуя пожал плечами. — Ну, этого стоило ожидать. Так что завязывай со всем, — он бросил на Дазая мимолётный взгляд и покрутил запястьем, словно намекал на него всего, — вот этим. Иначе в следующий раз щелбаном не ограничусь. У меня в запасе, как минимум, несколько тайных техник Рюноске. От упоминания Рюноске аж рёбра заныли. Осаму скривился. Из него эти «техники» сегодня чуть душу не изгнали. С какой стороны не посмотри, а угроза действительно серьёзная. Осаму слегка поелозил щекой, устраиваясь поудобнее и поднял взгляд, ненадолго задерживаясь на россыпи веснушек на щеках. Плечо у Чуи невероятно острое и костлявое, но Дазай не жалуется. Ему сейчас вообще не на что жаловаться. В душе царил кромешный ад и кавардак, но присутствие Чуи каким-то образом умудрялось осаждать всё это мракобесие, позволяя хоть и не полностью, но вздохнуть с облегчением. — Злишься на меня? Довольно неоднозначный вопрос, но Чуя прекрасно понял что имеет ввиду друг, поэтому медлить с ответом не стал. — Злюсь. И буду злиться ещё очень долго. С губ шатена сорвался тихий смешок. — Хочешь выбить из меня всё дерьмо? — Угу, — Чуя кивнул и нахмурился. — До сих пор руки чешутся. Если так неймётся извиниться, то лучше сделай это за то, что поступил, как последний кретин и чуть не сдох. Не один ты, вообще-то, переживал. — Извини. Чуя тяжело вздохнул. С выбиванием дерьма он, конечно, преувеличил, но вот устроить хорошую трёпку не отказался бы. Если бы Дазай знал, как Чуя тогда испугался за него. Когда мальчишка убежал за клоуном, Чуя думал что больше не увидит его. Можно было бы сказать, что Чуя в тот момент слишком драматизировал, только вот труп Танизаки и разодранный живот Ацуши говорили о вполне себе обоснованном страхе за друга. — Одним извинением ты не отделаешься, — Накахара покачал головой. — Я хочу чтобы ты пообещал мне, что больше не будешь творить подобной херни. В мои планы не входило хоронить этим летом друзей. — Обещаю. — Нет, — Чуя полностью повернулся к нему из-за чего Осаму пришлось выпрямиться. — Я серьёзно, Осаму. Пообщей мне. Без сложенных мысленно за спиной пальцев и прочей твоей херни. Пообещай мне, что не станешь рисковать своей жизнью, что бы не произошло и какая бы идея не посетила твою голову. Дазай тяжело вздохнул. От через-чур пристального, серьёзного взгляда становилось не по себе. Он же пообещал. Что не так? С чего такое недоверие? Хотя… Что ж, Дазай должен признать, что оно не с пустого места появилось. Сам виноват, раз даже Чуя не воспринимает его слова всерьёз. — Обещаю. — И-и-и? Рыжая бровь дёрнулась, как бы намекая на продолжение. Осаму выдохнул, закатывая глаза. — Обещаю, что не буду творить всякой херни и рисковать своей жизнью. Доволен? Чуя и сам не знал, почему, но от недовольного тона вкупе с раздражёнными искорками в карих глазах, в груди разлилось приятное тепло. Осаму напоминал ему щенка. Особенно с этим беспорядком на голове. Аж рука зачесалась… — Хороший мальчик, — Чуя усмехнулся и взъерошил волосы на темноволосой макушке. — А-а-а?! Я тебе не собака, слизняк, — Дазай тряхнул головой и быстро пригладил волосы. Он отвёл взгляд в сторону бурча что-то про гномов и отсутствие уважения. Чуя только шире улыбнулся, когда заметил покрасневшие щёки мальчишки, а потом и вовсе рассмеялся. У Дазая и самого против воли губы задрожали в едва сдерживаемой улыбке, а спустя пару мгновений он и сам засмеялся. Время на часах неумолимо двигалось к трём ночи, но мальчишек это совершенно не волновало. Так яростно давившая на них усталость неожиданно отступила. Они болтали обо всём и одновременно ни о чём, словно недавняя игра в молчанку стоила им невероятных усилий и теперь они с двойным рвением навёрстывали упущенное. На их лицах блуждала лёгкая улыбка, а в груди, впервые за этот непомерно тяжёлый день разлилось приятное спокойствие. Скоро к ним присоединился и Баки, по-хозяйски растягиваясь на коленях обоих мальчишек и требуя сиюминутное внимание к своей персоне. Что ж, стоило сказать, внимание он получил, даже с излишком и теперь напоминал бесформенную, мурчащую лужу, а не кота. — Боюсь представить, какой ад сейчас переживает Рю, — Чуя усмехнулся и почесал Баки под челюстью, ощущая вибрацию на кончиках пальцев. — Она серьёзно взяла с собой платье? — Ага, — не без содрогания ответил Чуя. — Ещё и косметичку прихватила. — О-оу. Ну тогда Рюноске точно конец. Интересно какая сегодня ему достанется роль. Ребята не по наслышке знали о чрезмерной любви Элис к актёрскому делу. Девочка в прошлом году вступила в школьный драм кружок и буквально через пару месяцев уже выступала на сцене в роли второстепенного, но не маловажного героя. Под конец года она уже без затруднений могла сыграть персонажа с немалым количеством реплик и буквально пару месяцев назад заимела главную роль в предстоящей школьной пьесе, которая пройдёт в первую неделю нового учебного года. Элис так обрадовалась, что теперь каждую свободную минуту посвящала репетициям, а если под руку попадались другие люди… Стоило сказать, что побывать в роли: принца, кучера, цветка, королевы, трупа и даже собаки успел каждый из ребят, так невовремя заглянувший к Чуе или же столкнувшийся с Элис у Акутагав дома. Самый обычный день сразу же превращался в сущий бедлам, но от того не менее весёлый. Элис не скупилась на декорации и превращение ребят в нужных ей героев. Чуе однажды выпала участь побывать в роли королевы. И что ж… королева из него вышла ещё более кровожадная, чем того требовала роль. А вот Мичизу не повезло стать лошадью, так как сидящая на нём Элис была по роли очень жестокой разбойницей и за пару часов намяла бока так, что мальчику казалось, словно он крутил обруч сутки подряд. А однажды Осаму выпала роль Белоснежки. И что ж, ему следовало выдать Оскар, потому что отыгрывать впавшую в глубокий сон деву никто не смог бы так же правдоподобно, как он. Вжился в роль, так сказать. У Рюноске до сих пор лежали где-то фотографии с их импровизированного погорелого театра. — Учитывая произошедшее днём, он без проблем отыграет камень или дерево. — Хах. Хорошо, что мы решили разойтись по домам, в ином случае прятались бы от Элис в подвале, — Осаму на некоторое время затих, задумавшись и слушая в пол уха дальнейшие размышления Чуи о предстоящем школьном спектакле. — Знаешь, я тут вспомнил кое-что. — А? — прервавшись от разглядывания соседского двора, Чуя кинул на мальчика вопросительный взгляд. — О чём? Осаму взъерошил волосы на затылке. — Всё хотел рассказать, да возможности не было. Мы с темы на тему перескакивали и я постоянно забывал. — Ближе к делу, — поторопил его Чуя, прекрасно зная, как долго друг может лить воду, прежде чем перейдёт к сути. — Я видел логово монстра. Накахара удивлённо вскинул брови. — Ты о чём? Мы все его видели. — Нет, — Осаму покачал головой и посмотрел на Чую из-под чёлки. Он снова лежал у него на плече и слезать в ближайшее время явно не собирался. — Настоящее логово. Там в подвале был старый колодец. Я видел как Пеннивайз скрылся в нём. Чуя прикусил губу, задумавшись. Колодец в заброшенном доме? Звучало довольно абсурдно, но лишь по-началу. Если вспомнить насколько старой являлась эта мрачная громадина, то колодец в доме уже не казался чем-то странным и неуместным. Чуя не настолько хорошо разбирался в истории, чтобы давать оценку нормальности подобным «изыскам». А раз с этим был как-то связан поехавший монстр, то тем более. Любые странности на его фоне теряли весь свой спектр абсурдности, превращаясь во что-то обыденное и привычное. Обитающий в подвальном колодце монстр. Как-то всё это казалось слишком… банальным что ли? Для такой кровожадной и жестокой личности, как Пеннивайз, несомненно, подходило что-то громоздкое, тёмное и мрачное. Что-то веющее атмосферой давно ушедших лет. Мёртвые, иссохшиеся растения, покрытые паутиной окна, запах прелых листьев и покрытое пылью пианино. Всё это подходило ему. Наоми сказала, что логово монстра — дом. И теперь это не вызывало никаких сомнений. Окроплённые кровью и впитавшие в себя страх стены, являлись лучшим доказательством. Ни о каком колодце и речи не шло. Никто из ребят даже не подозревал о его существовании. Что в нём могло быть такого особенного? Обычная, не стоящая внимания развалюха, в которой и воды уже, скорее всего многие годы не было. Дом очень старый. По некоторым архитектурным особенностям можно было предположить, что ему явно больше ста лет. Чуя, как говорил ранее, в истории не разбирался, но не мог не отметить веющие стариной детали, хотя бы потому что много раз видел подобное в фильмах. В голове крутилось множество мыслей и предположений, почему же Осаму решил, что истинное логово монстра — колодец. И Чуя уже почти сдался, пока взгляд не наткнулся на водяной слив у дороги. Голубые глаза распахнулись от посетившей голову догадки. Чёрт подери! Это же было понятно с самого начала! И с какого такого перепуга они все посчитали, что потусторонне зло живёт в заброшенном доме? Это же совершенно нелогично, учитывая, как и где именно объявлялся Пеннивайз. Канализационные туннели идеально подходили для его передвижений. Для того, кто может менять облик и размер, не составит труда оказаться в доме жертвы за считанные секунды. Обычный колодец не имел бы для него смысла, а вот тот, что был когда-то разрушен грунтовыми водами и скорее всего соединялся с канализационными тоннелями, да. Не зря ведь они нашли туфельку Кёки в одном из них, да и Наоми Пеннивайз утащил в водосток не просто так. А Кенджи? На ферме своя собственная система трубопровода и канализация, по которой клоун никак не мог попасть на территорию дома. Только вот в лесу неподалёку от фермы, на удачу убийцы, как раз-таки находился один из входов в тоннели. Чуя знал об этом не по наслышке, потому как за столько лет успел излазить с друзьями ближайшие лесные территории вдоль и поперёк. Подобных входов в канализацию в лесу было довольно много, чем Пеннивайз и воспользовался, по-итогу оказываясь на территории фермы. Это не дом — логово монстра, а вся, мать её, канализация. Чуя перевёл ошарашенный взгляд на друга. — Охренеть. Ты говорил об этом ребятам? — М-м-м. Как-то не дошло до этого. Ацуши довольно категорично отнёсся к этой теме и попросил забыть о ней хотя бы на несколько дней. Да ты и сам это знаешь. Когда он такой, с ним особо не поспоришь. Чуя усмехнулся, прекрасно зная насколько Ацуши может быть убедительным. — Нам всё равно придётся обсудить это и думать, что делать дальше. Я понимаю, что мы мало что можем сделать против него, но я не хочу жить с мыслью о том, что под городом бродит этот зубастый ублюдок и в любой момент может снова включить нас в свой рацион. Осаму кивнул, бросая мимолётный взгляд на загипсованную руку. — Я тоже не хочу. И мы обязательно что-нибудь придумаем. Дети продолжают пропадать, — он пожал плечами, — думаю в скором времени и взрослые поймут, что всё это не одичавшие звери, да поехавшие маньяки. Но, — поймав на себе взгляд голубых глаз, он улыбнулся, — давай дадим себе маленькую передышку. Я понимаю, что опасность никуда не делась, но поверь мне, еще как минимум пару дней нас точно не тронут. Ты ведь тоже заметил, что Пеннивайз испугался. Как минимум, мы не слабо проехались по его безразмерному эго. — Думаешь задетое эго избавит его от мыслей о мести? — скептично спросил Чуя, совершенно не воодушевлённый словами друга. О какой передышке вообще могла идти речь? Да, Накахара помнил слова Ацуши во дворе, они до сих пор отзывались неприятной тяжестью в груди. Только вот возвращаться к прежней жизни, зная, что где-то под городом бродит убийца — бред. Чистое самоубийство. Чуя не планировал так рано умирать, он, вообще-то, чертовски сильно любил жизнь и не собирался расставаться с ней до последнего. Дазай усмехнулся. — Какой мести, Чуя? Кому? Мы в его глазах обычные щенки, сумевшие показать когти и вовремя сбежать. Мы — добыча, Чуя. Хищники не мстят, когда еда сбегает. Они выжидают, выслеживают и уже после разрывают ей горло, чтобы неповадно сбегать было. Чуя удивлённо вскинул брови, открыл рот, да так и завис, не зная что сказать. Дазай обладал невероятно подвешенным языком. Хлебом не корми, дай вступить с кем-нибудь в полемику, откуда шатен в девяноста девяти случаях выйдет победителем. Он мог без особого труда трепаться о любой, даже самой абсурдной фигне часами. Мог парочкой слов поднять плывущее по водам Коцита настроение, буквально вбивая своими словами в голову человека уверенность и бескрайний оптимизм. А мог, блять, вот прям, как сейчас, сотворить абсолютно противоположное дерьмо, заставляя человека если не повеситься на ближайшем суке, то точно облиться холодным потом и возжелать завыть от отчаяния в небеса. Тяжело вздохнув, Чуя потёр пальцами висок. — Ты… Ты понимаешь какую херню только что сказал? Добыча? Выследит и разорвёт глотки? Тупая скумбрия. И так неспокойно было, а теперь ещё ты со своими остроумными фразочками. У Чуи на лице — ураган эмоций, простирающийся от желания надрать Осаму задницу, до прихватить из гаража ружьё и обвесившись крестами, засесть у Акутагав в подвале, ожидая прихода мирового зла. Осаму уже говорил об этом ранее, но вот за это он и любил Чую. За эти чистые, искренние эмоции от которых в животе бабочки порхали, да в голове фейерверки взрывались. Дазай тихо засмеялся прикрыв губы рукой. — Не переживай, Чуя. Я имел ввиду, что у нас ещё есть время, прежде чем он решит показаться. Если вообще решит, а не переключит внимание на других детей. Ацуши был прав, когда говорил, что нам нужно вернуться к прошлой жизни. Немного отвлечься не помешает. Хотя бы на один день. Чуя ещё некоторое время сверлил его тяжёлым взглядом, после чего вздохнул и покачал головой. — И что ты предлагаешь? Отправиться на пикник? Или пойти к Фукудзаве с кошками поиграть, пока ты отрабатываешь свои грешки? Осаму закатил глаза, но тут же улыбнулся, смотря на мальчика из-под чёлки. — Боже, слизняк, ты, оказывается, такой злопамятный. Нет, к Фукудзаве, конечно, стоило бы сходить, а то он с меня три шкуры сдерёт за то что филоню. Но не в этот раз, — призадумавшись, мальчик что-то промычал, а после щёлкнул пальцами, довольно улыбнувшись и снова обращая взгляд на друга. — Может сходим в кино? Я недавно слышал по радио, что в соседнем городке открылся новый торговый центр, — и заметив как в голубых глазах вспыхнули искорки интереса, продолжил. — Новые игровые автоматы, куча магазинов, кино, аттракционы. — Звучит не плохо, — начал Чуя немного неуверенно, но он не мог отрицать того факта, что предложение Осаму уже завладело его мыслями. — Правда, я не уверен, что отвлечься от всего этого дерьма получится так просто. Дазай пожал плечами. — Ну я и не говорю, что мы должны забыть о монстре и пойти играть в аркады, да есть мороженое. Резко переключиться на режим безудержного веселья и уйти во все тяжкие у нас точно не получится. Но мы хотя бы просто развеемся. Это явно лучше, чем киснуть на базе или в парке, да шугаться каждой тени. Чуя думал не долго. Всё же Дазай — мастер убеждений, а им всем и правда стоило немного отвлечься. Один день ведь не сделает хуже. Если Осаму говорит, что клоун не тронет их в ближайшие дни, значит так, скорее всего и будет. Шатен, конечно, не всезнающий и мог, как и любой другой человек, ошибаться, но Чуе почему-то очень сильно захотелось ему поверить в этот момент. В любом случае, чтобы ни произошло, они будут находиться среди большого скопления людей, а это давало хоть небольшую, но гарантию безопасности. Даже такой отбитый псих, как Пеннивайз, не рискнёт соваться в набитый людьми центр и привлекать к себе излишнее внимание. — Как будем добираться? — На автобусе минут за пятнадцать, на велосипеде… м-м-м, думаю, минут за тридцать доеду. — Ты собираешь ехать в соседний город на велике? — спросил Чуя и Осаму прекрасно услышал словно специально выделенное «ты», подразумевающее под собой явное «мы». Накахара, заинтересованный предстоящей поездкой, явно не собирался бросать друга одного и тухнуть в автобусе. Никто из неудачников не захотел бы. Зачем? Если уж они собирались как-то отвлечься и развеяться, то поездка в автобусе явно не числилась в графе «весело», скорее «утомляюще и скучно». — Мы поедем в соседний город на великах, — исправил его с лёгкой улыбкой на губах Осаму. — Нужно только с ребятами связаться. Думаю, они будут не против этой идеи, особенно Ацуши. Чуя на пару мгновений задумался, а потом заговорчески улыбнулся и кивнул в сторону комнаты. — Тогда давай подпортим их крепкий сон. Карие глаза озорно блеснули. Дазай полностью поддерживал идею друга. Когда каждый член клуба неудачников был жестоко разбужен и оповещён о планах на грядущей день, глаза у ребят держались открытыми только благодаря нечеловеческим усилиям. На двухколёсную поездку согласился только Мичизу и Ацуши, который, что логично с его травмой, поедет на багажнике. Рюноске, по каким-то неведомым причинам изъявил желание поехать с сестрой на автобусе и до самого конца так и не признался в чём дело. Сказал лишь одно: «Завтра узнаете» и это, учитывая его сонный, хриплый голос, прозвучало действительно жутко. Правда вся интрига рассыпалась ровно в тот момент, когда по ту сторону динамика раздался тонкий, девичий голосок: «Увидимся завтра, братик». Это была не Гин. И от осознания кому именно принадлежал голос, Чуе захотелось взвыть раненым зверем. Провести целый день в компании сестры — ад. Провести целый день в компании Элис, которая и являлась сестрой — троекратный ад с бонусом в виде головной боли и постоянного чувства стыда, потому что… Потому что это Элис. И этим всё сказано. Эта чертовка знала на какие точки давить, чтобы заставить Чую светиться ярче неоновых палочек и пожалеть, что он вообще родился. Хотя они оба друг друга стоили. Так что Чуя, засыпая, уже примерно знал, какие постыдные секретики сестры будет кидать в ответ. Так они оба и уснули. Чуя — снова развалившись почти звёздочкой, с рукой на груди и планом мести сестре на грядущий день. Дазай — обвившись всеми конечностями вокруг подушки и с ощущением лёгкости внутри. Разговор с Чуей, а после и с друзьями помог ему отвлечься и хоть немного угомонить разбушевавшееся на душе мракобесие. Засыпая второй раз за эту ночь, Осаму больше не боялся кошмаров.