Inseparable

      

***

      В четверг, прямо перед сменой, Чуя вводит в поиск, пожалуй, самый унизительный запрос в своей жизни. Как избавиться от чувств к человеку. Он тут же заливается краской, как только нажимает "поиск", и начинает нервно покусывать кожу на большом пальце, ожидая хоть чего-то дельного. Но все результаты — полнейшая чепуха. Абсолютно. Типичные советы для подростков, пытающихся забыть своих токсичных бывших. И дело даже не в том, что Чуя сам — подросток. Дазай — не токсичный. Господи. Он просто... Просто не хочет этих чувств. Слишком много ночей они уже лишали его сна. Чуя прокручивает экран дальше. Напишите письмо, перечисляя все негативные черты этого человека. Рыжий фыркает. Он мог бы, конечно, заполнить лист за листом списками «отвратительных» черт Дазая — столько, что ими можно было бы обклеить целую комнату. Но пользы от этого... Скорее всего, ноль. Скорее наоборот — только усилит это. Чуя и так уже внутренне корчится от отвращения к самому себе за то, что вообще называет это чувствами. Паразит. Вот более точное слово. Просто паразит, что точит сердце изнутри — нераспознанная болезнь, заставляющая верить, будто ты хочешь того, кого больше всего ненавидишь. Вот и всё. Хроническая зараза. А если Чуя уже понял, что она есть, значит, паразит развивался годами. Возможно, он уже на последних стадиях. Если срочно не найти лекарство. Чуя моргает и сжимает кулаки. Теперь у него есть новая цель: уничтожить паразита. Чуя прокручивает ленту с новой яростью. Попробуйте подумать обо всех причинах, почему вы заслуживаете лучшего. Познакомьтесь с кем-то новым. Скачайте приложение для знакомств. Попробуйте дистанцироваться от этого человека. Нет. Поговорите с кем-то, кому вы доверяете — он сможет поддержать вас в этом. Дайте себе пространство и время на уход за собой — это поможет укрепить самоуважение. Напоминайте себе: он вас не хочет. Ай. Больно. Вот это действительно кольнуло паразита, что гнездится на сердце Чуи. Вздохнув, рыжий сдается и убирает телефон. Ну и ладно. Пусть паразит сожрёт его целиком. Умереть — всё равно лучше, чем так страдать. Если это хоть как-то позволит ему сбежать от происходящего… он согласен.

***

Проходит полтора часа смены, прежде чем Чуя замечает Ивана — в белой футболке, карго-штанах и обвешанного украшениями. Это уж точно не форма. Русский, между прочим, аккуратно вешает рабочую одежду на крючки вдоль стены. Даже не собирается закинуть в стирку? Фу, мерзость. Чуя закатывает глаза и отворачивается, проходя мимо. Йосано всего десять минут назад сказала ему, что Иван уволен окончательно. И теперь, по личному распоряжению самого Анго — живой легенды — его отправляют на Гавайи к матери, есть рыбную жижу до конца дней. Говорят, он устроил целую сцену, отрицал всё: и то, что говорил Чуе те слова, и то, что вообще когда-либо делал что-то неприятное. Но Анго это не впечатлило. Учитывая, что он, вероятно, знает Ивана большую часть жизни, у него просто нюх на ложь. Чуя поворачивает за угол. И врезается в кого-то так, что его отшатывает назад.       — Чёрт, — бурчит он, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд. Он почти грохнулся на задницу. Заметив знакомую копну каштановых волос, он раздражённо цыкает и ощущает, как злость поднимается к ладоням. — Ты, чёртова Скумбрия! Смотри, куда прёшься! Дазай моргает, глядя на Чую сверху вниз. — А? Я просто вышел из туалета... Может, это тебе не стоит носиться по углам, слизняк? — Может, тебе вообще не стоило появляться! — Ого, — лениво тянет Дазай, потягиваясь. — Великие умы сходятся во мнении, да? Чуя закатывает глаза и резко отталкивает его плечом, проходя мимо. — Да ну тебя. Зачем ты вообще в туалет ходишь? Сиди на своём идиотском месте, как всегда. Дазай издаёт нечто среднее между смешком и фырканьем. — Наверное, потому что я, как бы, человек и должен функционировать, как все нормальные люди...? — Заткнись. — Окей. — Затем, спустя паузу: — Коротышка. — А ты — козёл. — Конечно, вешалка для шляп. — Не смей возвращать это прозвище. — Уже вернул. Чуя вновь раздражённо цокает языком. Это странно. Теперь, когда он как будто бы… осознал и даже немного привык к паразиту в груди… Он чувствует себя даже более отвратительно и раздражённо рядом с Дазаем, чем обычно. Разве он не должен, типа, смотреть на него влюблённо и блаженно? Или, типа, приносить ему розы? Фу. Даже мысли об этом вызывают у Чуи рвотный рефлекс. Да это и не важно. Паразит скоро исчезнет. Чуя останавливается у столика, на котором лежат бесплатные постеры — их могут взять те, кто только что вышел из кинотеатра. Он даже не сразу осознаёт, что Дазай всё это время просто шёл за ним, пока тот тоже не замирает рядом, глядя в сторону входа в кино. — …Кого ты, кстати, пригласил на завтра? — спрашивает Дазай спустя несколько секунд. Чуя тяжело выдыхает и пожимает плечом. — Ацуши. Акутагава. Йосано. Кажется, Тачи и Кенджи не смогут. Не уверен насчёт Хигучи или Куникиды. Йосано, скорее всего, припрёт с собой Рампо, а тот, как всегда, потащит П— — То есть, всех, кого только можно? Чуя на секунду замирает, потом хмуро смотрит на Дазая. — Ты вообще меня слушал? Я же только что сказал — — ЧУЯ! Оба — и Чуя, и Дазай — замирают, глядя друг на друга. Шатен восстанавливает самообладание так быстро, будто и не терял его вовсе. А вот Чуя сглатывает огромный ком в горле, лоб у него начинает покрываться потом — от отвращения и тревоги. — Чуя! — повторяет Иван, подходя к ним с улыбкой на лице. Улыбка на удивление невинная. Почти могла бы обмануть даже Дазая. Спокойные брови, растрёпанные волосы, лениво-ленивое выражение лица. — Эй! Неделю не виделись. Хотя прошло всего-то несколько дней. Ну, да ладно. Чуя нехотя разворачивается к нему. — А тебе не пора, эм... свалить? — ворчит он злобно. — Что? А, да, меня уволили. — Когда Иван подходит ещё ближе, глаза Дазая прищуриваются едва заметно, но цепко следят за каждым его движением. Кажется, тот ощущает на себе взгляд — и поворачивается к нему, впервые встречаясь с ним глазами. Чуя никогда не видел, чтобы Иван дрожал. Но сейчас, пусть даже это почти не заметно — он дрожит. И это зажигает в груди Чуи искру. — Ты, наверное, Дазай… — говорит Иван, тоже прищурившись. — Парень Чуи. Глаза Чуи распахиваются от шока, сердце на секунду замирает. А вот глаза Дадзая вспыхивают весёлым огоньком, губы расползаются в ухмылке, и он бросает взгляд на покрасневшего Чую. — Я…? — с притворным удивлением спрашивает он. Когда Чуя открывает рот, из него вырывается только бессвязное бормотание, так что он тут же захлопывает его, чувствуя, как в венах закипает ярость. — Ты… — начинает он угрожающе, пересохшим ртом. Сжимает челюсть, сглатывает и пытается снова. — Он — нет. Проваливай в свои Гавайи или куда там. И заткнись. Иван улыбается. — О, не жду дождусь. Гавайи — это не только рыба. Там ещё девушки с "алоха"... хотя, наверное, шлюхи, так что — — Нет, это правда — тебя ждёт лишь рыбная каша, — спокойно и подозрительно ровно говорит Дазай. Тот факт, что он почти одного роста с Иваном, лишает его возможности "запугивать" сверху вниз, как он делает с Чуей. — Ненавижу тебя разочаровывать, красавчик, но я не сяду — — О, ещё как сядешь. — Дазай наклоняется вперёд, лицо — абсолютно серьёзное, голос — настолько гладкий, что даже у Чуи поднимаются брови от изумления. — Ты бы знал, сколько связей у моего отца. У меня — как минимум половина. Если мы захотим, чтобы тебя отмутузили сразу по прилёту, так и будет. Что теперь? Засомневаешься насчёт Гавайев? Попробуешь скрыться в другом месте? Мы найдём тебя и там. Запихнём в камеру, настолько тесную, что ты даже встать не сможешь. И будешь там гнить, пока не забудешь, как ходить. Чуя замечает, как у Ивана слегка дёргается кадык. — …Ты думаешь, это меня напугает? — спокойно спрашивает русский. Голос у него пока ещё твёрдый. Кажется, выдержка у него тоже есть. — Уже напугало, — шепчет Дазай уверенно, взгляд у него расслабленный, скучающий. — Только посмотри на себя. А когда вернёшься домой — будь добр, купи новый билет. Я давно не играл в прятки. Иван попятился, увеличивая расстояние между ними, глаза всё ещё расширены. — ...У меня тоже есть связи, — пробормотал он. Слишком уж очевидная попытка блефа. — И, знаешь что? Твой парень — тот ещё лакомый кусочек, лёгкая мишень. Невысокий, рыжий, миленький рот — его бы можно использовать с куда большей пользой. Дазай моргнул. А потом моргнул снова. — Ты серьёзно... пытаешься меня спровоцировать? — лениво поинтересовался шатен, склонив голову набок. — Это всё, на что ты способен? Разочарование, не иначе. У Чуи кулак уже сжался сам по себе. — Потому что, прости за правду, но не тебе— Дазай не успел договорить — раздался громкий хрясь. Иван грохнулся на задницу, зажав челюсть, глаза широко распахнуты, из горла вырываются сдавленные стоны один за другим. — Тупой ублюдок! — взревел Чуя. — Не смей говорить обо мне как о какой-то обузе. Это Дазай у нас бегать дольше тридцати секунд не может! Он уже занёс второй кулак, явно намереваясь вмазать по голове, но в следующий миг чья-то ладонь обхватила его кулак, полностью остановив движение. Рыжий метнул вверх взгляд — и смерил Дазая таким яростным взглядом, каким ещё никогда не смотрел. — Какого хрена ты—?! — Позволь мне. Пацанячая обида на лице шатена заставила Чую закатить глаза. Он нехотя разжал кулак и отступил на шаг назад. Дазай тоже сжал кулак. Немного поодаль, в коридоре, Йосано и Хигучи стояли и наблюдали за происходящим, оскалившись, как две хищницы. Даже пара случайных зрителей кинотеатра смотрела, затаив дыхание, с округлившимися глазами. Но никто не спешил звать охрану. Дазай поднял кулак — и опустил его с такой силой, что изо рта Ивана вылетело что-то белое. Он застонал и даже заскулил, уставившись в ужасе на свой зуб, валяющийся на ковре. У Чуи сердце затрепетало. — С-сукин... сын, — прохрипел Иван, косо взглянув на Дазая. Несмотря на кровь, текущую из носа и рта, он вдруг захохотал — коротко, но с каким-то безумием — глядя на ярость в глазах шатена. — ...У него нежная кожа, — прошептал он спустя мгновение. Дазай прищурился, слегка наклонившись. — Что ты сказал? — Твой парень... — Иван заговорил сквозь боль, но с широкой ухмылкой на лице, — ... Его кожа очень мягкая и нежная. Следующий удар Дазая отправляет Ивана в глубокий нокаут. А затем шатен вдруг вскакивает на ноги, на губах — совсем не скромная улыбка, и, подпрыгнув, он хватает Чую за запястье и начинает тянуть его за собой, не останавливаясь ни на шаг. — Подожди — ты что делаешь?! — восклицает рыжий, глаза расширяются, когда он оглядывается на лежащее без движения тело. — Ты что, только что…— — Нет. Он просто без сознания. А теперь тише — у нас драматичный, киношный уход. Чуя закатывает глаза, но на губах уже играет лёгкая, довольная улыбка. Даже когда они оказываются снаружи, Дазай продолжает идти вперёд, и Чуя не вырывается — просто позволяет ему держать запястье, идти рядом, следуя за мягкими рывками. — ...Меня, наверное, за это уволят, — смеётся рыжий спустя паузу. Дазай наконец останавливается и резко разворачивается на каблуках, в глазах — лукавый блеск. — Ну ты ведь и так собирался увольняться сегодня, верно? — Угу. — Значит, всё по плану. — Видимо, да. Через мгновение с Дазая как будто сходит весь восторг — он морщится и надувает губы, снова принимая свой привычный обиженно-детский вид. — Чуууя~, — тянет он жалобно, утыкаясь рукой в грудь рыжего. — Я там, конечно, строил из себя крутого, но, блин, рука-то реально болит. Чуя фыркает, но на лице снова появляется мягкая, тёплая улыбка. Он берёт руку Дазая в свои ладони, внимательно разглядывая ещё не до конца проявившиеся синяки и мелкие царапины. — ...Может, не бей так сильно в следующий раз? — советует он вполголоса, аккуратно счищая ногтями мелкие частички грязи с ран. Дазай молчит, пока Чуя разворачивает немного бинта с одной из его же перевязанных рук, чтобы перемотать им пострадавшую ладонь и аккуратно завязать узел. Только когда Чуя заканчивает перевязку, Дазай, наконец, задаёт вопрос. Голос его звучит тихо, почти неуверенно: — Чиби... Иван когда-нибудь задевал тебя? Чуя замирает. Его взгляд медленно поднимается к шатену. — ...Не особо? Он говорил мерзкие вещи, но, по сути, у него даже шанса не было что-то сделать. Наверное. Но взгляд Дазая в ответ — мрачный, тягучий, словно в нём застыли обрывки сомнений. — Не ври мне, — шепчет он. — Я не вру. — ...Клянешься? — Да. Ты бы, наверное, сразу понял, если бы такое случилось. Дазай смотрит на него ещё пару секунд, а потом тяжело выдыхает и почти обмякает от облегчения, кивнув. Его глаза скользят к руке, которую только что обработал Чуя. — Просто... — бормочет он, будто сам себе, — он сказал, что у тебя мягкая кожа. И я... я подумал, что он что-то сделал. А я даже не знал. И... Чуя закатывает глаза, но без раздражения — скорее, с усталой нежностью. — Я же сказал. Ты бы знал об этом. Дазай улыбается — той самой своей кривой, почти детской улыбкой. Через несколько секунд он вдруг тянется вперёд и берёт руку Чуи, приподнимая её, словно рассматривая под светом. На его ладони куда больше царапин и ссадин — Чуя бил точнее, умелее. Не с такой яростью, как Дазай. И всего один раз. — У тебя всего лишь небольшой порез, — бормочет Дазай, проводя большим пальцем по тонкой ране. Чуя вздрагивает — одновременно от боли и от внезапной, тёплой близости. — Но сойдёт. Сойдёт? Прежде чем Чуя успевает ответить, Дазай поднимает камеру, которую до этого носил на груди, и делает снимок. На фото — их руки, рядом. Обе по-своему повреждённые. Обе — свидетельства случившегося. Когда камера вновь опускается и повисает на ремне у него на груди, Дазай поворачивается к Чуе с восторгом, почти детским, и восклицает что-то вроде: — На память о нашем командном подвиге! Или что-то столь же нелепое. Но Чуя его уже не слушает. Он слишком занят, сосредоточившись на борьбе с одним конкретным паразитом.

***

— …Ты издеваешься надо мной. Йосано заливается смехом — её глаза сияют, на лице вспыхивает жизнерадостная улыбка. — Совсем нет, — отвечает она, выуживая чёрную вещицу из-под ворота и снова поднимая её перед глазами Чуи. — Я абсолютно серьёзна. Чуя смотрит на неё так, будто она предложила ему выйти на улицу голым. Он потрясён до глубины души — и откровенно оскорблён. — Ты не можешь всерьёз думать, что я позволю кому-то увидеть меня в такой... откровенной одежде? Йосано снова смеётся, на этот раз опуская руки и подходя ближе. — Господи, Чуя, ты такая драма-квин, — ухмыляется она, поднося вещицу к его торсу, будто примеряя. Но тот делает шаг назад, не давая ей разгуляться. — Это всего лишь кроп-топ! — Это для девчонок! — Я взяла его в мужском отделе, между прочим! Сейчас модно! — Да плевать! Убери это подальше! — Ну же, — делает Йосано губки бантиком. — Я же видела твой живот на пляже. Он определённо кроп-топ-френдли. Чуя заливается краской до самых ушей. Щёки вспыхивают, как у ребёнка, пойманного за конфетой. — Какого чёрта ты вообще пялилась на мой живот?! — рычит он. — Я всегда приглядываюсь к друзьям — вдруг найду, что им подарить. Вот, например, Хигучи я купила обтягивающее платье. Знаю — будет смотреться сногсшибательно. — И снова она поднимает злополучный чёрный топ, на губах играет коварная улыбка. — Так вот, если ты завтра не наденешь это — я не знаю, зачем вообще зарабатываю деньги! — Я тебя об этом просил, что ли?! — отрезает Чуя. — Ну, давай не будем... — Нет! Убирайся, странная ты женщина! — Ты ранишь мою душу, Чуя. — …Звучишь, как Дазай. — Он, типа, поселился у тебя в голове? Сколько аренду платит? Чуя в раздражении хватает первую попавшуюся вещь — к счастью для Йосано, это просто подушка — и бросает в неё с комичным возмущением. — Заткнись! — взрывается он, лицо горит, как факел. — Знаешь, почему я так настаиваю? — тянет она, явно наслаждаясь происходящим. — Потому что мне безумно интересно, как Дазай отреагирует. Думаешь, он даст волю своей... собственнической натуре? Чуя прищуривается, в голосе скрипит угроза: — Что это вообще значит? — Это значит… — Йосано подходит ближе и с театральным изяществом швыряет топ в изножье кровати, — ...что ты будешь выглядеть настолько горячо, что Дазай, возможно, просто перестанет соображать. У Чуи приоткрывается рот, глаза расширяются. — Ты... что? — Боже, да ты просто безнадёжно тупой. — Я не... После тысячного заката глаз Йосано делает шаг вперёд и вдруг хватает лицо Чуи, зажимая его между прохладными, безупречно ухоженными ладонями. — Чуя, — начинает она, и голос её настолько твёрд и серьёзен, что рыжеволосый не может не слушать каждое слово. — Ты чертовски горячий. Прими это. Надень, мать его, этот кроп-топ. Поверь мне: когда наденешь — почувствуешь себя властелином мира. Надевать что-то дерзкое — странно, да. Но это чертовски весело. Единственная причина, по которой я сейчас уверена в себе, — это то, что я не иду на поводу у страхов. Она наклоняется ближе, глаза сверкают, а губы складываются в воодушевлённую, тёплую улыбку. — Сделай это. Прежде всего — для себя. Но… разве тебе не интересно, что скажет Дазай? Чуя моргает, сглатывает. Его голос тише шёпота: — …С какой стати мне должно быть интересно? Улыбка Йосано становится мягкой. Почти понимающей. Почти сочувствующей. — Потому что ты его любишь, — говорит она. Чуя раскрывает рот. Вот она, та точка, где он должен был бы оттолкнуть её. Бросить во что-нибудь — мимо, нарочно. Завопить. Закричать. Отрицать. Отрицать. Отрицать. Потом выгнать её из комнаты. Из дома. Вернуть в её квартиру. А сам — свернуться калачиком под одеялом и застрять в мыслях. Но продолжать отрицать. Один и тот же круг. Снова. И снова. И снова. Он не хочет так жить ещё двенадцать лет. Или всю оставшуюся жизнь. Он напуган, как никогда. Но… Чуя снова закрывает рот. И сказать, что Йосано просияла от отсутствия отрицания — это всё равно что сказать, что солнце светит. — Боже, я просто… — начинает она, не в силах скрыть радость, и резко притягивает Чую к себе, обнимая с такой силой, будто это её собственный ребёнок. — Я просто тебя обожаю. Чувствую себя гордой мамочкой! Чуя тут же взвизгивает, вырываясь из её объятий: — Отвали! Прекрати! Не трогай меня, чёртова психованная тётка! — Ты мой лучший друг, Чуя! — Ой! Да заткнись уже! Оставь это звание за Рампо! — Нет, к чёрту его. Ты мой лучший друг. Я тебя обожаю, обожаю, обожаю. — Я тебя терпеть не могу! — Люблю тебя. — Ненавижу тебя. — Надень кроп-топ. — Нет! — Ну пожаалуйста? Очень пожааалуйста? — Нет. Йосано тяжело вздыхает. Наконец-то отпускает Чую, снова закатывает глаза и направляется к злосчастному топу. Чуя с надеждой смотрит ей вслед, думая, что, может быть, она сейчас уйдёт вместе с этой тряпкой. Но вместо этого она просто вешает кроп-топ в его шкаф и... падает на его кровать. — Время кино! — радостно объявляет она, включая телевизор. Так что, в итоге, ни Йосано, ни кроп-топ не покидают комнату в ближайшие несколько часов. Чуя... втайне не против. В конце концов, она и правда его лучшая подруга.

***

Кэнсуке явно сбит с толку. Это заметно невооружённым глазом. Его лицо, наполовину пьяное, перекошено в замешательстве. Он скрестил руки на груди, тщетно стараясь выглядеть по-отцовски, хотя живот выбивается из-под растянутой футболки и свисает над спортивными штанами, которые он не менял уже шесть дней. — …Тебе лучше обсудить это с Коё, — бормочет отец Чуи, не оглядываясь, и снова поворачивается к плите, высыпая лапшу в кипящую воду. Чуя скривился. Он игнорирует знакомую болезненную судорогу в груди — ту самую, что каждый раз сжимает сердце. Делает шаг вперёд, голос становится жёстким, почти колким: — Ты мой отец. — Он почти бросает эти слова. — Она мне не мать. Разрешать или запрещать мне что-то можешь лишь ты. Кэнсуке даже не смотрит на него. — Отстань. Спроси у неё. Чуя замирает. Он с усилием сглатывает ком в горле, отводит взгляд, чувствуя, как в носу щекочет — предвестие слёз. — Ты же мой отец, — шепчет он вновь, почти с отчаянием. Кэнсуке тяжело вздыхает. — Чуя... — Ты в этом никудышен. Но... я бы послушал тебя, а не её. Всегда. — Он сжимает кулаки, запрокидывает голову, упрямо моргает, прогоняя влагу из глаз. — Чёрт с ним. Сам ей скажу. Кэнсуке не спешит с ответом. — …Да. Так будет лучше. Чуя усмехается — коротко, криво. И тут же вырывается сдавленный всхлип. Он вспоминает короткие, рваные эпизоды: как Кэнсуке действительно был отцом. Это мелочи — как они ели мороженое, сидя на тротуаре, или смотрели мультики, прижавшись на диване. Как он засыпал у него на коленях. Эти моменты кажутся чужими воспоминаниями. Будто не с ним были. Даже за два года до появления Коё в их жизни Кэнсуке уже потихоньку сдавал. Пиво стало его лучшим другом. А иногда — и напитки покрепче. Семейный бизнес разваливался, и когда в их дверь вошла влиятельная, уверенная в себе женщина-адвокат, он влюбился... в чувство безопасности. Часть Чуи хочет верить, что Кэнсуке действительно любил её — ведь раньше в ней было что-то восхищающее. Уверенность. Сила. Чуя без труда принял Коё. С ней вернулся кусочек отца, которого он знал. Как и с Кёкой. А потом Кёка умерла. Коё потеряла опору. А Кэнсуке — свою. Чуя был единственным, кому повезло — рядом оказался человек, который о нём позаботился. Ну, или хотя бы отвлёк. Но и это спасло. Без этого он почти уверен: кончил бы, как родители. Спустя минуту он выходит из кухни. Пара минут — чтобы прийти в себя в ванной. Потом направляется в гостиную, где сидит Коё: на носу очки для чтения, взгляд скользит по страницам книги. На столике перед ней — чашка с остывшим кофе, наполовину пустая. Она всё ещё в форме: белая рубашка на пуговицах, чёрная юбка-карандаш, телесные колготки и чёрные туфли на шпильках. Её волосы — розовато-рыжие — аккуратно собраны в тугой пучок. Похоже, скоро ей обратно — в юридическую фирму. Чуя заходит глубже в комнату, руки в карманах. Останавливается у стола. Коё замечает его не сразу. Поднимает голову, неторопливо откладывает книгу, вкладывает в неё закладку. — Доброе утро, Чуя, — говорит она. После взгляда на часы поправляется: — Хотя уже за полдень, так что скорее — добрый день. Всё в порядке? Чуя кивает, на секунду опускает взгляд, потом снова смотрит ей в глаза. — Да. Я просто хотел сказать, что ухожу через пару часов. Коё моргает, глаза чуть прищуриваются. — …С Дазаем, полагаю? — Ага. И с парой других наших друзей. — Прости, Чуя, — отзывается она, поднимая чашку, — но нет. Я бы предпочла, чтобы ты остался дома и занялся уроками. В понедельник школа. — Сегодня пятница. Я успею на выходных. — Извини, но нет, — повторяет она. Чуя тяжело выдыхает и закатывает глаза. — Я всё равно пойду. Просто решил предупредить, чтобы ты потом не разрывала мне телефон. Коё моргает. После короткого глотка ставит чашку на место, снимает очки. — Чуя, — начинает она медленно, будто он тугодум, — я понимаю, у вас с тем мальчиком есть связь, но он пытался тебя убить. — Ладно. В общем, я, наверное, уйду около пяти, так что… — Ты меня вообще слушаешь? — Эм... если что, это ты меня перебила. У Коё дёргается глаз. Через мгновение она резко встаёт и подходит ближе. Она и без каблуков чертовски высокая, а в этих своих шпильках и вовсе превращает Чую в комара, особенно если учитывать, что сам он... ну, невелик. — Дай ключи от дома, — говорит она, протягивая ладонь. Чуя даже не пытается бросить сердитый взгляд. Просто смотрит на неё с ленцой и скукой. — Нет. — Чуя. — Я не стану вести себя, как жалкий трус и выбираться тайком, чтобы вы потом сидели на нервах. Но это не значит, что я буду исполнять каждое твоё слово. Вбей это себе в голову. — Не смей так со мной разговаривать! — взрывается Коё, её брови сдвигаются в ярости. — Конечно, — отзывается Чуя и пожимает плечами. — Перестану, как только ты перестанешь. Шлёп. Голова Чуи резко отворачивается от силы пощёчины. В сторону. Челюсть отвисает, глаза чуть округляются. Жжение приходит спустя пару секунд. Оно жгучее, острое, как ожог, и он уже знает — красный отпечаток ладони не сойдёт ещё как минимум полчаса. Потому что так сильно она его ещё не била. Раньше, бывало, — и этого хватало с лихвой. Но сейчас… Сейчас она вложила всю силу. — Вот когда научишься быть послушным сыном, — всё ещё кричит Коё, лицо перекошено, будто она сама не верит, что так его ударила, — тогда я тебя послушаю! Куплю всё, что хочешь! Но ругань, дерзость и непослушание — этого я не потерплю! Вбей это себе в голову! Кансукэ стоит в дверях между кухней и гостиной, с капающей лопаткой в руке, глаза чуть расширены. Чуя поднимает голову и снова смотрит на женщину. Они встречаются взглядами, и сердце у него сжимается. — …Я уйду в пять, — произносит он, голос дрожит, но не срывается. — Так что не нужно накрывать ужин. Я просто... хотел предупредить. Он отводит взгляд и, не торопясь, направляется к выходу из комнаты. — Увидимся, наверное. Если, конечно, Дазай меня по дороге не прибьёт. В своей комнате Чуя подходит к зеркалу и смотрит на щёку. Как и ожидалось — ярко-красная, с чётким отпечатком ладони. Он трогает её. Жжёт. Потом идёт к кровати, падает на неё и сворачивается калачиком. И засыпает. Хотя бы во сне сбежит от этого дурдома.