Inseparable

      Разумеется, Чуя и Дазай обожают соревноваться. Особенно друг с другом. Так что партия в Tekken — вопрос времени. Но когда дело доходит до настоящего поединка, а не просто сравнения очков — это куда интереснее. Весело, непринуждённо и, по крайней мере, честнее.       — Сколько раундов? — спрашивает Дазай, лениво листая список бойцов на экране.       — Эм… — Чуя задумывается. — Ну, три?       — Окей. Первый раунд проходит не так уж плохо. Чуе удаётся провести пару весьма хороших ударов — настолько, что Дазай чуть морщится и с каждой секундой становится всё более сосредоточенным. В итоге, конечно, побеждает Дазай, чему Чуя не удивлён, хоть и расстроен. Но и горд собой — полоска здоровья противника осталась почти на нуле.       — Ну, ты не полный бездарь, оказывается, — бормочет Дазай, зевая, как только начинается второй раунд.       — Заткнись, придурок! Там всё по-любому подкручено было!       — Конечно, конечно, Чиби.       — Хватит ехидничать!       — Вообще не понимаю, о чём ты. Второй раунд оказывается сложнее первого — Дазай вдруг буквально загорается, играет как одержимый, наконец-то включает мозги. Впрочем, неудивительно: если он выигрывает сейчас — всё, дело сделано. Чуя даже не слишком переживает, что вот-вот проиграет. По крайней мере, он взял одно очко в Drum’n’Fun, и 3:1 звучит лучше, чем сухое 3:0. Но, если быть честным, причина не только в этом. Его куда больше гложет вопрос: зачем Дазаю так сильно надо победить? Любопытство перевешивает даже уязвлённое самолюбие. Да и ладно — этот засранец всегда был сильнее в аркадах, да и в играх вообще. Всё ему даётся легко, с лету, а Чуе приходится выжимать из себя кровь, пот и слёзы, чтобы добиться хоть чего-то. Поэтому, когда он с треском проигрывает второй раунд, практически не попав по сопернику… Он удивлённо замечает, что злости в нём уже меньше. Он поворачивается — а у Дазая на лице играет довольная усмешка. Он с удовольствием смотрит на надпись Game Over, красующейся на экране Чуи.       — Я победил, — констатирует Дазай. Чуя закатывает глаза и делает шаг вперёд. Что-то внутри, под рёбрами, закручивается — то ли предчувствие, то ли просто раздражение. Но в отличие от стоящего перед ним ублюдка, он не умеет прятать эмоции. Так что просто игнорирует их.       — Угу, — говорит он, чуть наклоняя голову. — И какой у тебя там был приз, из-за которого ты так старался? В глазах Дазая вспыхивает искра, он расплывается в редкой, почти искренней улыбке. Уже собирается что-то сказать, но тут же передумывает, всё ещё заискивающе ухмыляясь .       — Не сейчас. Скажу, когда мы останемся вдвоём. Чуя фыркает, оглядываясь по сторонам:       — Мы и так одни, гений, — отзывается он раздражённо. Дазай качает головой:       — Я имею в виду — когда все по домам разойдутся.       — …В смысле, блять? На кой?       — Просто так. Кстати, есть хочешь? Чуя искренне хочет прижать его к стене и душить до тех пор, пока тот не обмякнет, как тряпичная кукла.       — Ну… наверное, — бурчит он. Он уже понял: Дазай не скажет. Не сейчас.       — Пошли, прихватим по дороге тех двоих ублюдков. И пока они идут в сторону боулинга, Чуя украдкой перебирает в голове, что же этот идиот может попросить в качестве приза. Обычно это какая-нибудь чушь, которую он бы и так получил — даже без всякой победы. Обычно Дазай требует какую-нибудь тупую, никому не нужную фигню. И вовсе не потому, что победил. Типа: «Посмотри со мной фильм», или «Погнали на великах на тот холм», или вообще — «Давай понаблюдаем за звёздами!» Что-то эдакое, идиотски романтичное. Никогда ничего материального. Никаких «дай пощупать», «хочу забрать», «оставлю себе». В отличие от Чуи, который предпочитает призы, которые можно унести с собой — трофеи, напоминания. У Дазая всё в голове. Только воспоминания, как память о победе. Что, если честно, звучит чертовски глупо. Как и весь он. Хотя… фотки. Он ведь делает снимки почти каждый раз, когда они куда-то идут после его очередной победы. Это ведь тоже воспоминания. Тоже, считай, сувениры. Но, блин, тратить целую победу на это? Он же мог попросить у Чуи буквально что угодно — и выбирает это? Не то чтобы Чуя был против. Может, ему даже… нравилась эта особенность. Эти идиотские вылазки под покровом ночи. Их мелкие приключения, про которые никто до сих пор не в курсе. Есть что-то особенное в воспоминаниях, которые есть только у них двоих. …Но он всё равно его терпеть не может. В любом случае, вряд ли сейчас будет что-то из этой оперы. Потому что Дазай улыбается, как последний придурок. Так, будто сейчас скажет: «Съешь свой ботинок!» — и будет считать это гениальной шуткой. Очень в его духе. Скорее всего, именно это он и замышляет. Чуя хмурится, мозг уже начинает побаливать от напряжения. Нет. Не это. Не может быть это. Но тогда... что?

***

      — Пять страйков подряд?! — Чуя округляет глаза. Ацуши кивает, недоверчиво косясь на Акутагаву, тот в ответ сверлит его взглядом.       — Рампо-сан помогал ему рассчитывать траекторию, — объясняет Ацуши. Акутагава прищуривается:       — Не завидуй, Накаджима.       — Я не завидую! Это был обман!       — Ничего подобного. Ты сам в паре с Йосано!       — Йосано-сан не умеет так рассчитывать, как Рампо-сан!       — Эй! — обижается Йосано. — Ты сейчас на что намекаешь, мелкий? Глаза Ацуши чуть расширяются, он нервно качает головой слишком быстро — то ли из уважения, то ли из страха. Или и то, и другое.       — Ни в коем случае, — бормочет он. Акутагава снова сверлит его взглядом, Ацуши закатывает глаза и отворачивается, шепча что-то под нос. Йосано весело хохочет.       — О! — говорит она, прищурившись к экрану. — Номер тридцать девять — наш. Сейчас принесу. Рампо, помоги. Рампо, полусонный, с шоколадкой в руке, сонно тянется за ней — после того как Акутагава слегка его подталкивает.       — Почему сразу я? — недовольно тянет он, волоча ноги, как зомби. Дазай скроллит телефон без особого энтузиазма, Чуя откинул голову и уставился в потолок, вырисовывая в пятнах лампочек невидимые контуры. Акутагава ссутулился в кресле, как обычно раздражённый, а Ацуши мечется глазами по залу, не зная, куда себя деть. Короче говоря — скука. Бо́льшую часть энергии они потратили во время нервных боулинговых баталий.       — А вы двое чем занимались? — бросает Акутагава, голос, как всегда, с оттенком яда. Чуя уже открывает рот, но его опережает этот гад:       — Фиксировали очередной проигрыш Чуи, как всегда, — бормочет Дазай, усмехаясь. Чуя резко поворачивается к нему, начинает злиться, ругаться, орать про то, что одержал победу в одном из раундов и что машины были сломаны, а ещё — Юан... Ага. Юан. Он до сих пор об этом талдычит, когда Йосано возвращается с Рампо. Те расставляют подносы по столу, перегруженные едой, Ацуши и Акутагава помогают, подтягивая блюда к себе. Почти все заказали изрядно — уже половина восьмого, а с обеда никто ничего не ел. У Дазая с Чуей на подносах еды меньше, да и совсем разной. Поэтому, когда они едят вместе, почти всегда начинают делиться. Не договариваясь, без особых слов — просто так повелось. Разные вкусы, разные блюда. Меньше заказываешь, больше пробуешь. Всё логично. Пока остальные едят, Чуя достаёт телефон, набирает Юан сообщение — мол, если хочешь «поговорить», мы тут.       — Чибиии~, — протягивает Дазай где-то на середине ужина, когда Йосано жует бургер в три укуса, а Ацуши крошит наггетсы, как мышонок. — Хочешь крабика? Чуя испепеляет его взглядом:       — Ты серьёзно? С каких пор у тебя тут крабы?       — Я из дома принёс! — радостно сообщает тот. Чуя почти физически сдерживает порыв впечатать его в стену.       — Не таскай с собой крабов, извращенец!       — А что такого?       — Это странно!       — Нет! Давай, ну, кусочек...       — Отъебись, я сказал! Понадобилось неприлично много усилий, чтобы этот идиот наконец отстал. Даже мысль о крабах заставляла Чую передёрнуться, пока он жевал свой куриный попкорн. Через несколько минут, когда он тянется к напитку и втягивает через трубочку, Дазай склоняется ближе и с дурацкой моськой тянется к нему:       — Я тоже хочу… Чуя закатывает глаза и отталкивает его плечом. В какой-то момент он опасался, что после своего небольшого открытия больше не сможет видеть Дазая как прежде. Но вместо смущённой истерики он теперь ненавидит его ещё больше. Просто видеть его — уже стресс.       — Ублюдок, — шепчет он, а тот только сильнее дует губы в обиде. Чуя убирает трубочку от рта, чтобы протянуть напиток, и тут замечает — за ней тянется тонкая ниточка слюны. Морщится, поднимает рукав, чтобы вытереть… Но не успевает. Дазай просто берёт стакан и пьёт. Чуя замирает. Может, Дазай просто не заметил? Он уже почти заставляет себя поверить в это — и тут Дазай медленно поворачивается к нему… с этой мерзкой ухмылкой. И подмигивает. Прямо ему. Все он, блять, заметил. И всё равно выпил. Сказать, что Чуя дико смущен, — ничего не сказать. Он резко опускает голову, жалея, что волосы у него собраны — сейчас хоть как-то прикрылся бы. А так... все видят. Сгоревшее лицо, опущенные глаза, прикушенные губы. Это… это ведь считается косвенным поцелуем? Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Прекрасно. День официально испорчен. Он обречён. Без лекарства. Без шанса. Только жить с этим — в одиночку. Пока Дазай женится на какой-нибудь красивой девушке, родит с ней семерых детей, а Чуя останется в прошлом, забытый, как случайная опечатка в чужом сценарии. Господи, даже думать об этом тоскливо. Настроение Чуи испортилось окончательно.       — Чуя-сан, вы в порядке?.. — с осторожностью спрашивает Ацуши, пододвигая к нему бутылку воды. — Вы, случайно, не острое съели? Чуя забирает воду, хоть и не ел ничего острого. Делает большой глоток, не удостаивая Дазая ни одним взглядом, просто избавляется от сухости во рту, а потом ставит бутылку на стол и вытирает губы тыльной стороной ладони.       — Спасибо, — бормочет он, голос чуть дрожит.       — ...Ты точно в порядке? — уточняет Йосано, сдвинув брови. Чуя кивает. Когда он всё же бросает короткий взгляд на Дазая, тот всё ещё ухмыляется, как конченный ублюдок, уставившись в стол с каким-то отрешённым видом. Господи, как же он его бесит. Он такой...       — Ты омерзителен, — шепчет рыжий, стараясь, чтобы никто, кроме адресата, не услышал. Потому что если остальные узнают, что только что произошло — шуточки не закончатся никогда. Улыбка на лице Дазая становится чуть шире. Он склоняется ближе к Чуе:       — А ты покраснел, — замечает он тем же тихим, почти довольным тоном. Чуе хочется задушить его подносом.       — Заткнись, — огрызается он. — Я острое ел.       — Хотя не делал ни одного укуса уже минут пять...?       — Ты можешь не следить за каждым моим движением?       — Нет. Щёки Чуи наливаются ещё сильнее, он опускает голову, грудь сжимается.       — ...Пошёл ты. Это в крови. Чуя чувствует, как это уже у него в крови. Присосалось к клеткам, впиталось в мембраны, укоренилось. Это худший из возможных сценариев. Чуя должен был сам себя послушать и держаться от этого идиота подальше. Разорвать связь. Переехать на другой конец света. Зарыться в землю живьём — только бы избавиться от него. Но он остался. Потому что так захотел. Потому что не смог иначе. Сам виноват. Самый что ни на есть дурак.       — Чуя. Голоса замирают. Все поворачиваются к говорившей. Дазай и Йосано тут же мрачнеют — они никогда не любили Юан. У Дазая антипатия необъективная, детская. А вот Йосано не выносит её ещё со времён средней школы. Говорит, та была типичной королевой-пчелой — заносчивой и мерзкой. А раз уж Йосано, не склонная держать зла, до сих пор её недолюбливает — значит, есть за что. Единственное лицо, светлеющее при виде Юан, — это Чуя. И то — только потому, что видит в ней спасение. Возможность убежать от Дазая, спрятать пылающее лицо, прийти в себя.       — Привет, ребята, — неловко машет Юан, взгляд сразу же цепляется за Чую. — Чуя, хочешь пройтись немного? Я уже поела с Ширасэ. Ты закончил? Чуя кивает:       — Да, — говорит, уже вставая, только бы поскорее уйти. Может, ещё не поздно — может, паразита можно вытрясти из себя, пока не поздно. Но Дазай хватает его за локоть и тянет назад.       — Ты обещал, что не пойдёшь, — тихо напоминает он, глядя ему в глаза. Рыжий раздражённо выдёргивает руку.       — Это не свидание, — бросает он. Дазай стискивает челюсть, кидая на Юан злой взгляд. Та даже не дёргается, хоть по коже у неё бегут мурашки.       — Просто не ходи с ней, — говорит он с нажимом. — Очевидно же, она всё ещё сохнет по тебе.       — Не сохнет.       — Ты ослеп?       — Нет. Просто ты, как всегда, параноишь.       — Чуя, — перебивает Дазай, нахмурившись. — Я серьёзно. Не ходи.       — Не указывай мне, что делать, — шипит тот.       — Чуя, оставайся, — говорит Йосано, поворачиваясь к нему. — Незачем с такой стервой якшаться. Юан дёргается, глядя на Йосано:       — Есть проблемы? Йосано даже не смотрит в её сторону.       — Есть.       — Господи, — фыркает Юан. — Перестань уже строить из себя невесть что. Она снова обращается к Чуе:       — Я тебя долго не задержу, обещаю. И теперь Чуя уже не хочет идти. Потому что Юан грубит Йосано, а та явно её не переваривает. Господи. Ну за что ему всё это?       — Я не буду к тебе приставать до конца дня, если останешься, — предлагает Дазай, небрежно улыбаясь. У Чуи расширяются глаза.       — Клянёшься? — спрашивает он с сомнением. Дазай кивает. И теперь Чую страшно тянет согласиться. Потому что, каким бы засранцем ни был этот человек, он безумно щепетилен, когда даёт слово. И если сказал — то действительно весь остаток дня будет вести себя как подобает. А Чуя такое наблюдает достаточно редко. Почти никогда, если точнее. Стиснув зубы, он закатывает глаза и оборачивается к Юан, у которой на лице застывшая, вымученная улыбка.       — Прости, Юан, но... — Чуя начинает неохотно, голос постепенно стихает. Улыбка сползает с её лица. Она отступает на шаг назад, кивает.       — Всё в порядке, — выдыхает с натянутым смешком. — Ты ведь всегда выбирал его, а не меня. Я привыкла. Йосано громко фыркает, бросая в её сторону убийственный взгляд:       — Хватит этих дешёвых манипуляций. Не смей играть на уязвимости моего друга.       — Что? — Юан резко поворачивается к ней, глаза округляются. Йосано даже не моргает:       — Ты меня слышала.       — Ты охренела? Та спокойно возвращается к еде:       — Отвали, — бормочет с ядом. — Тебе здесь не рады. Чуе действительно становится жаль Юан, когда та разворачивается и уходит. Но потом Йосано добавляет: — В средней школе она издевалась над моим младшим братом. Он приходил ко мне в слезах каждую ночь. Исчезла всякая жалось. Вообще.

***

      — Тогда увидимся в школе? — спрашивает Йосано. Чуя кивает.       — Ага, — отвечает он. До понедельника всего три дня. И он сам не знает, радует его это или бесит. Потому что это лето показалось бесконечным — особенно его первая, одинокая часть. А последние пару недель пролетели, будто их и не было. Наверное, потому что впервые за долгое время Чуя просто... получал удовольствие от происходящего. Девушка крепко обнимает Чую, а потом громко смеётся, когда он отмахивается от неё. Подходит к Дазаю, и, вместо объятий, она просто треплет его за волосы. Смеётся, когда он с недовольным выражением отталкивает её руку.       — Доставь Чую домой целым, — говорит она с тёплой, почти материнской улыбкой. Дазай поднимает брови с лёгкой ухмылкой:       — Честно говоря, это он обычно доставляет домой меня. Чуя в этот раз с ним абсолютно согласен.       — Вот именно, — огрызается он. — Он, блин, иногда переходит дорогу, даже не посмотрев по сторонам!       — Только потому, что надеюсь, что попадется мне на пути, в самом прямом смысле этого слова, сногсшибательная машина. Чуя резко толкает его в бок:       — Размечтался.       — Господи, вы оба хоть раз можете помолчать? — вздыхает Йосано, поднимаясь на ступеньку автобуса. Хотя на лице у неё всё равно играет улыбка. — В общем, я хотела сказать: в следующую субботу встретимся? Мы с Рампо думали куда-нибудь сходить поесть. Чуя уже открывает рот, чтобы согласиться, но вдруг:       — Нет, мы с Чуей уже кое-что запланировали. Рыжий замирает. Серьёзно? С каких это пор?       — Оу, ну окей! — оживляется Йосано, с заметной долькой ехидства — Тогда повеселитесь, голубки! Увидимся в школе, Чуя! Он даже не успевает ей что-либо ответить — двери автобуса захлопываются, и он уже катится прочь по тёмной улице. Чуя слегка хмурится, догоняя Дазая, который идёт вперёд, по-прежнему с этим тупым, отрешённым выражением лица, что появилось у него ещё во время ужина.       — Зачем ты ей соврал? — спрашивает Чуя. Дадзай усмехается:       — Я не врал.       — Что?.. Но у нас же ничего не запланировано. Или я забыл?       — А как думаешь? — поддразнивает он.       — Чего? Дазай тихо смеётся про себя:       — Не хочешь узнать, какой приз я хочу, Чуя? — протягивает он, уголки губ поднимаются в лукавой улыбке. Рыжий сначала открывает рот, потом закрывает, не издавая ни звука. Какого чёрта он так себя ведёт?       — ...Ну, конечно, хочу, — бормочет Чуя, пряча руки в карманы. Проходит секунда. И вдруг — неожиданно, слишком резко, слишком ловко, как будто в прошлой жизни Дазай был убийцей из тени — сильные руки хватают Чую за предплечья, и в следующий миг его спина глухо ударяется о холодную кирпичную стену. Не настолько сильно, чтобы сбить дыхание, но и не настолько мягко, чтобы это показалось случайностью. Чуя не двигается. Его кулаки по инерции сжимаются, но ударить — он не спешит. Он только смотрит. Потому что Дазай стоит слишком близко. Настолько, что заполняет собой всё пространство перед глазами. Настолько, что кажется выше обычного — массивным, как башня, как затмение, как нечто, от чего нельзя ни отмахнуться, ни отвести взгляд. И воздух между ними становится другим. Слишком горячим. Слишком тихим. Чуя поднимает кулак:       — Ты охренел, что ли?! Что ты...       — Пойдём со мной на свидание. Чуя замирает — не физически, а где-то глубже, под кожей, в груди, в собственных прожжённых нервах. После молчаливой, натянутой паузы он опускает кулак, сердце болезненно сжимается, глаза устремляются вниз, на асфальт.       — ...Ты же обещал, — шепчет он, голос дрожит. — Мы же договорились. Ты сказал, что...       — Я похож на того, кто сейчас шутит? — спрашивает Дазай ровно. Нет. Но Чуя знает его слишком хорошо. Он знает, что Дазай умеет притворяться, когда хочет. Что он способен говорить серьёзным голосом с каменным лицом, даже в самых неожиданных ситуациях. Он точно издевается. Как всегда.       — Заткнись, — шепчет Чуя, сжимая кулаки до белых костяшек, ногти врезаются в ладони. Там точно останутся полумесяцы. — Ещё чуть-чуть, и я, клянусь, больше никогда не захочу тебя видеть. На лице Дазая появляется тень. Он мягко подцепляет его подбородок пальцем, заставляя посмотреть в глаза. Господи... Когда он стал так хорошо притворяться? И как Чуя этого не заметил?       — Чуя, — почти шёпотом говорит Дазай. — Я серьёзно. Сходи со мной. В субботу. Сердце рыжего бешено колотится, в глазах жжёт.       — Прекрати играть со мной, — выдыхает он еле слышно.       — Я не играю.       — Я тебя так сильно ненавижу.       — Я знаю. Но поверь мне, пожалуйста. Это не так просто. Чуя должен просто согласиться? А если он опять его разыгрывает, но на более глубоком уровне? Он согласится... и его унизят так, что он не сможет даже смотреть на Дазая? Или... он говорит серьёзно. В таком случае, если Чуя согласится, то все кардинально измениться. А хочет ли он, чтобы что-то менялось? С другой стороны, они растут. Скоро закончат школу. Даже если они не хотят, чтобы всё менялось — время неумолимо. Двенадцать лет пронеслись, будто неделя. И вот-вот появится какая-нибудь девчонка и уведёт Дадзая. Господи. Одна эта мысль — и у Чуи в глазах уже стоят слёзы.       — Не плачь, — шепчет Дазай, голос дрожит и звучит почти жалобно. Он проводит большим пальцем под глазами Чуи, стирая слёзы, что даже не успели пролиться. — Забудь. Забудь, что я что-то сказал. Это было глупо. Как будто ты вообще когда-нибудь... Чуя стискивает зубы. И вдруг — делает шаг вперёд, сжимая рубашку Дазая в кулаках, подтягивая его к себе.       — Ты серьёзно? — резко спрашивает он. Дазай нахмуривается, всё ещё расстроенный, глядя на влажные глаза рыжего.       — Да, — отвечает тихо.       — Если ты врёшь — я, клянусь Богом, больше никогда не покажусь тебе на глаза.       — Я не вру, тупица. Чуя в последний раз всматривается в его лицо. Но на этот раз... ничего. Лицо абсолютно искреннее, и от этого у него внутри всё переворачивается. Бабочки в животе разлетаются по груди, по коже, до самых кончиков пальцев. От этой заразы не избавиться. Никогда.       — Тогда... — Чуя отпускает рубашку и прячет лицо у него на груди, чтобы скрыть ярко-красные щёки. — Я свободен. В субботу. Он даже не знал, что может быть настолько счастлив — просто слушая, как у Дазая бешено стучит сердце. Когда тот выдыхает над его макушкой, голос у Осаму дрожит.       — Ты не обязан, — шепчет он.       — Конечно, не обязан, — бурчит Чуя ему в рубашку. — Думаешь, я бы позволил тебе меня заставить? Дазай поднимает одну из своих рук и осторожно касается концов его волос, и от этого у Чуи коленки едва не подгибаются.       — ...Ты же не из жалости, да? Голос лёгкий, но мягкость в нём выдаёт настоящую тревогу. Чуя резко мотает головой.       — Не из жалости, идиот. Я...       — Что? Рыжий краснеет ещё сильнее.       — Я сам этого хочу, — шепчет он. И хотя это сказано шёпотом, почти неразборчиво, прямо в грудь Дазая — тот всё равно слышит. А улыбка проступает на его лице с такой неестественной скоростью, что это и рядом не стояло с понятием «норма». Впрочем, всё, что происходит сейчас, выходит за рамки обычного.       — Ты что, прости? — переспросил Дазай, по-прежнему ухмыляясь, словно у него в груди не сердце, а вспыхнувшая от удовольствия звезда. Чуя зарывается лбом в его грудь ещё глубже, нахмурившись:       — Нет. Ты меня не заставишь это повторить, — огрызается он, упрямо, как раненый зверёныш, которому нельзя показывать уязвимость.       — И не надо, — спокойно отвечает Дазай, не переставая перебирать пальцами рыжие пряди. Одним аккуратным движением он заправляет выбившуюся из хвоста прядь Чуи за ухо и склоняется ближе, почти касаясь губами его кожи. — Я могу сказать это за нас обоих, сколько потребуется. Мой маленький почти-парень.       — Это... входит в топ-5 самых странных вещей, которые ты когда-либо говорил, — бурчит Чуя.       — Даже спорить не буду, — хмыкает Дазай. Проходит с полминуты, прежде чем Чуя отстраняется, лишь чтобы положить ладонь ему на грудь, прямо над сердцем. Пальцы чуть дрожат.       — …Значит, ты тоже заражен? — бормочет он, глядя задумчиво, словно в его голове крутится не один, а десятки неразрешённых вопросов. Дазай морщится, сбитый с толку:       — Что? Ответа нет. Только тихий, искренний смех. Немного странно — знать наверняка, что он счастлив сейчас сильнее, чем когда-либо в своей жизни.

***

Когда Чуя возвращается домой, он срывается с места, пролетает мимо Кое, которая уже открыла рот, готовясь к допросу, и захлопывает за собой дверь комнаты меньше чем через пять секунд. Надо принять душ. Переодеться. Сесть за домашку. Лечь спать, чтобы не сбить школьный ритм. Он так и сделает. Наверное. Он хлопает себя по лицу, как бы проверяя: не галлюцинация ли? Ну же. Больно? Отлично. Значит,он не сошёл с ума. Пока. Если боль настоящая — значит, всё остальное тоже. Или нет? Да быть такого не может. Но он чувствует это. И всё равно не верит. Да пошло оно всё. Он хватает плюшевого медведя и с силой швыряет его в стену. К чёрту. После очередного витка по комнате, измученного попытками отличить реальность от бреда, Чуя резко выхватывает телефон из кармана, сердце начинает стучать как бешеное при одном только виде имени в списке. Слизень: эй Он нечасто благодарен за то, насколько хорошо Дазай его знает. Но сейчас — именно такой момент. Скумбрия: да, это было по-настоящему Скумбрия: ты ради этого отвлекаешь меня от игры? Скумбрия: Отвянь, я играть Сначала Чуя не реагирует на хамство. Он слишком занят тем, чтобы не заорать от эмоций — вгрызается в собственную руку, глуша крик. Он реально согласился... На... Боже. С Дазай-мать-его-Осаму?! Кажется, его вкусы со стандартами пробили дно и счастливо копают дальше. Через пару минут страданий и медленного осознания, в какое эмоциональное болото он себя затащил, Чуя валится на кровать, скидывая ботинки, и снова тянется к телефону. Вот теперь — теперь он готов высказаться. Слизень: Иди к черту Слизень: урод Скумбрия: какая оригинальность Слизень: сдохни Скумбрия: с удовольствием <3 Чуя закатывает глаза и переходит в чат с Йосано. Сердце снова начинает колотиться, словно в груди завелся бешеный метроном. Чуя: Йосаноооо Ответ прилетает почти мгновенно. Йосано: Слушаю, куколка Йосано: чем могу помочь? Чуя: Ни одна живая душа не должна узнать о том, что я сейчас скажу тебе. Йосано: Так. Йосано: ВЫ ПОЦЕЛОВАЛИСЬ??? Чуя: ТЫ ЧТО СОВСЕМ?! Чуя: Фу Йосано: уже скучно. если это не связано с твоей романтической драмой, мне всё равно >:( Йосано: ладно, я вру. выкладывай, бро, я вся твоя) Йосано: ну что там? Чуя: Без лишних эмоций, пожалуйста Йосано: ГОВОРИ УЖЕЕЕЕЕЕЕЕЕ Йосано: Я Никому Не Скажу, Клянусь Прахом Матери Чуя: ладно Чуя: он позвал меня на свидание Целую минуту — ни звука. Хотя статус «прочитано» уже горит. А потом... Йосано: ? Йосано: ???!??!??!?!?!?!?!?!? Чуя: Ты сломалась? Йосано: ЧУЯААААААААААААААААА Йосано: ЧУЯАААААААААААААА ЧТО ЗА ХЕРНЯ ААААААААААААААА Йосано: БЛЯ Я РАСЦЕЛУЮ ДАЗАЯ СЕЙЧАС Йосано: Мои ж вы хорошие!!! Я так горда за вас! Чуя: ಠ⁠_⁠ʖ⁠ಠ Йосано: ой, ты что, ревнуешь? ;) Чуя: Йосано. Йосано: Ладно-ладно Йосано: ТЫ ЖЕ СОГЛАСИЛСЯ, ПРАВДА??? Чуя: … Чуя: да Йосано: ДА ЧТО Ж ЭТО ТВОРИТСЯАААААААААААААА Йосано: ДАЙ МНЕ ТЕБЯ ПОЦЕЛОВАТЬ Я ХОЧУ ПОЦЕЛОВАТЬ ВАС ОБОИХ Чуя: тебе пора в психушку Йосано: ДА НЕ ПРИКИДЫВАЙСЯ, ТЫ ВНУТРИ УЖЕ ТАНЦУЕШЬ ОТ СЧАСТЬЯ Ну да. Чуя уставился на экран с такой идиотской улыбкой, что она могла бы порвать ему лицо. Сердце колотится, ноги болтаются в воздухе — он лежит на животе, словно в романтическом фильме. Он счастлив. До дрожи. И реакция Йосано — идеальное подтверждение, что ему можно. Можно чувствовать всё это. Можно быть счастливым. Чуя: ну, может, я немножечко взбудоражен Йосано: в субботу??? поэтому он сказал, что у вас планы??? Чуя: ага Чуя: он позвал сразу после этого Йосано: Как самонадеянно Чуя: ДА ВОТ ИМЕННО!!! Йосано: Чуя, я так за тебя счастлива Йосано: мой младший брат думает, что я переписываюсь с каким-то ухажером, потому что Я УЛЫБАЮСЬ КАК ИДИОТКА АААА Чуя: спасибо Чуя: Правда, ты лучшая Йосано: Ты сомневался? Йосано: Желаю отлично провести время, любовнички)) Люблю тебя! Чуя: постараюсь Чуя: и я тебя люблю Он редко это говорит. Но сейчас — от всего сердца. Он любит её. И всех своих сумасшедших друзей. И жизнь — чёрт побери, даже её. Сильнее, чем может выразить любое слово.