Отражение сигарет и полыни

Всё закончится очень плохо Всё закончится просто ужасно Нам будет безумно стыдно И мы ещё пожалеем

Антон смотрел в зеркало. Заляпанное местами, с отпечатками детских пальчиков, каплями воды, и следом помады в левом углу. Смотрел в своё лживое лицо. Бледное, как поганка, и такое же ядовитое, противное. Антон бы даже сказал, что ненавидел его. Ненавидел себя, как ненавидел все вокруг. Петровы в периодической ненависти друг к другу. На этой холодной злобе, питались ею. Как отец стал ненавидеть мать со временем, как сестра ненавидела отца и начинала временами неосознанно ненавидеть брата. Антону хотелось истерически смеяться, понимая насколько все искусственно, насколько все разрушено вокруг него. Казалось, ничего в жизни не было настоящим, реальным. Он ходил по старым развалинам, под его ногами был не высохший до конца бетон. У их мира не было фундамента — он разрушился очень давно. А ведь когда-то он приехал в забытый богом посёлок и искренне считал, что его родители скоро помирятся и все будет хорошо, что с ним всегда будет Оля, ведь они близки и неразлучны. Потом реальность ударила мокрой, отвратительной, грязной тряпкой по лицу и размыла душу. Он помнил день, когда слово на “р” прозвучало вне рамок ночного кошмара. — Мы разводимся. От тебя требуется только подпись в договоре. Мир рухнул. Сразу. Он не трясся, не трещал, не шел бесконечными линиями, где швы разъезжались. Просто разбился одним ударом, одним словом отца, осыпался осколками у их ног, больно царапая кожу, вонзаясь в нее, входя вовнутрь, до сердца. У Антона тогда, кажется, выпала чашка из рук. И тоже разбилась, как и он сам, как мир вокруг. Оля уперлась взглядом в отца, а потом перевела слезящиеся глаза на мать. Карина стояла молча, сжимала руки, прижимала их ближе к себе. Не отвечала долго. Настолько, что тишина успела замурчать в кухне, на коленях у напряжения. — Вот так значит, — единственное, что смогла она сказать, перед тем как уйти из кухни. Уйти и сказать все своими шагами. Своими плечами, что слегка подрагивали. Когда ушёл отец, громко хлопнув входной дверью, оставив на столе ненавистную жёлтую, издевательски солнечную папку с документами, Оля сорвалась на бег до комнаты и кажется пыталась открыть дверь, может хотела прижаться к матери, в искреннем детском рефлексе, сдерживая гортанный крик непонятного страха, что пытался вырваться вольной птицей из груди. Антон непонимающе уставился в своё кривое отражение. Зеркало в прихожей было таким сколько он себя помнил. Кривым, непонятным, разбитым. Он был такой же. Отражался без любого искажения. Боль, дикая, разъедающая нутро, закопошилась внутри, уничтожала. Пусто было в груди, когда он бежал по белоснежным тропинкам мрачного леса, по инерции, потому что хотелось сбежать из этого отвратительного дома, где всегда царила моральная разруха, потому что дышать было нечем, словно его закрыли в безумно тесной коробке, без единого окна. Пусто было в голове, когда он чувствовал жгучие слезы, что текли по его щекам тоже по инерции, потому что сердце болело, изрезанное ножом. Пусто было во взгляде, когда его внезапно поймали за шиворот, потрясли в попытках узнать, что случилось, ведь Антон возможно, скорее всего, он не уверен, был в ужасном состоянии. Кажется, тогда Рома держал его за плечи и смотрел в глаза, пытался увидеть в них что-то кроме страха. Огромного, ужасного, непрекращающегося. — Тоха, — его снова тряхнули, заставили сфокусировать взгляд, обратить внимание на то что происходит вокруг. — Че случилось то? Антон крепко зажмурил глаза, помотал головой и вновь посмотрел на Рому. Зацепился взглядом за светлые, как предрассветное небо, глаза и застыл. Воздух медленно пробирался в легкие. Заметил, что вообще-то запыхался бежать. Хотелось оглянуться и понять: где он? Но оторваться от глаз Ромы было сложно. Кажется невозможно. Антон редко бывал в чем-то уверен, кроме того, что если бы не Рома, то умер бы в этот день. И в тысячи других дней. — Там, просто. Знаешь, это и ожидаемо, и неожиданно…— слова не связывали в цельные предложения. Язык еле двигался во рту. Холодный порыв ветра снова вернул сознание. Антон наконец оглянулся и наконец осознал, что добежал до другого конца поселка, рядом с которым был дом Ромы. Обнаружил, что щеки влажные от слез. Понял, что уже несколько минут Рома крепко держит его за плечи и не собирается отпускать. И от этого становится спокойнее. Сердце перестаёт биться, как заведенное, восстанавливает ритм. Вокруг стало тихо. Он слышал лишь своё сбившееся дыхание и почти такое же Ромкино. Наверное, от волнения, или может тоже бежал. За ним. — Так, Тоха, давай хоть начинать дышать нормально, — его взяли под локоть и повел за собой, в дом. — Сейчас приведем в порядок, — Рома нахмурил брови, чуть сильнее сжал руку Антона и все же сказал, — Не идет тебе в такой панике быть. Антон слабо улыбнулся, незаметно, и обронил не задумываясь: — А тебе хмуриться. Рома повернул голову и удивлённо приподнял брови, расправляя складку между ними, что образовалась пару минут назад, пока он пытался привести друга в осмысленное состояние. Антон кивнул, мол, да так лучше и сделал шаг вперед, становясь плечом к плечу. Рома прокашлялся и зашагал дальше, скрывая предательский румянец в вороте большей на размер, явно когда-то отцовской куртки. В тот разбивающий жизнь день, Антон узнал, как пахнет спокойствие. Он запомнил этот запах полыни и табака навсегда, забил во все рецепторы организма. Узнал, что оно кроется в светлых глазах, которые с волнением, сквозь опущенные ресницы, поглядывают на него. Понял, наконец, что спокойствие — это Рома Пятифанов, школьный хулиган и гопник, при первой встрече намеревающийся пронзить ножом фирменной «бабочкой». Называл едким «педик», с отвращением в голосе, а потом зарядил кому-то в нос за такое же обзывательство в сторону уже Тохи. Рома не наседал с допросом, но Антон сам захотел все рассказать. Выдать, как на духу, всю правду. Признаться в ней, в том что скрывал несколько лет. Тогда и у Ромы поменялся взгляд, стал понимать больше, воспринимать по другому. Оказывается тот не «городской домашний ребёнок, у которого ссор никогда не было». Антон старший брат, который всеми силами старался оберегать Олю от кошмаров, споров родителей и жестокости мира. Антон такой же подросток, которому пришлось рано повзрослеть и принимать удары жизни. Становится изгоем не только в школьном коллективе, но со временем и дома. Рома увидел в нем, кроме всего прочего, похожего на себя человека. Антон тоже знал, что такое тишина в доме, в семье, что от неё можно задохнуться. Знал, что такое потеря, хоть никого и не хоронил, разве что бабушку. Знал ответственность за другого человека. Рома до этого дня и не осознавал насколько Антон значим для Оли. Обычно дети подсознательно тянутся к маме в самых различных ситуациях. А она всегда жалась к брату, звала его, когда было страшно, видела в нем защиту и поддержку, словно именно Антон был ее всесильным родителем. —Тох, ты прости за наше знакомство. Хуево вышло. Очень, — Рома скривил губы. Стыд забрался в душу, корябал ее. — Все нормально. Это было три года назад, ты думаешь я не перестал обижаться и винить тебя в чем-то после всего? — Антон, несмотря на все риски, коснулся ребром своей ладони до чужой. Рома рефлекторно напрягся от прикосновения, но после успокоился, не перед кем было строить из себя неприступную крепость. Выдохнул и слабо улыбнулся. Тяжесть, что была на его плечах, ушла, будто и не существовала. Антон замахнулся рукой на зеркало, на своё отражение, на себя. И с огромным трудом опустил ее. Разбитое стекло понесет больше вопросов, чем те на которые он может дать ответ. Сжал губы в тонкую полоску и неожиданно для себя заплакал. Слезы большими каплями текли по щекам и падали в раковину, разбиваясь. Тоска смешанная с болью застряла поперек горла. Усталость, что копилась много лет упала бетонной плитой на его плечи. Антон снова посмотрел на себя в зеркало и еле слышно прошептал: — Какой же ты жалкий. Такого надо пиздить в подворотне. Себя никогда не обманешь. Антон был готов отдать все деньги, чтобы сейчас выкинули на помойку, чтобы его труп лежал в неестественной для человека позе и пугал прохожих. Лишь бы не выходить из ванной, лишь бы снова не пытаться сделать невозможное. Холодная вода обожгла лицо. Красные глаза смотрели с беспомощностью. В коридоре зашумела Катя, видимо проснулась и не обнаружила мужа рядом. Антону хотелось больше никогда не слышать ее голоса. Не трогать ее кожу, волосы. Не касаться ее губ. Не видеть ее взгляда. Не видеть этой квартиры. Не знать Алису, маленькую девочку с рыжими волосами. Тремор сковал руки. Антон вдохнул глубже, будто бы это помогало. Паническая атака не собиралась отпускать так просто. Сжимала горло, выскабливала лёгкие, грудину. Все вокруг горело, жгло. Сощурил глаза, те отдали болью, ещё оставшаяся влага на ресницах слетела вниз. Ноги подкосились и Антон сполз вниз, облокотился о ванну и царапал дрожащими руками себе шею, ключицы. Пытался дышать. Ручка дернулась. — Антон? Из горла вылетел непонятный хрип, гортань взорвалась болью. Во рту дикий вкус кислоты. Больно. Плохо. Воздуха нет. — Антон, открой дверь! Он дрожал весь. Телом и нутром. Паника билась бешеной птицей в клетке. Мысли жужжали, летали, жалили. Рома взял лицо в свои тёплые руки, у него они были всегда такие, а ещё с вечными мозолями. Антон поднял жалостный взгляд и снова содрогнулся от отсутствия воздуха. — Дыши, Тоха. Давай, еще живой нужен, — спокойный голос забирался в уголки сознания. Вдох. Ничего не вышло. Кислород не проходил в горло. Паника закружилась в ванной. Рома все так же смотрел спокойно, мягко. — Вдох. Вдох. Воздуха все так же нет. На грудь вылили раскалённый свинец. Захотелось взвыть от боли и тяжести. Слезы собрались в уголках глаз. Перед глазами темнело. — Выдох. Выдыхает панику сквозь плотно сжатые зубы, чтобы те не бились в непонятных танцах от дрожи во всем теле. Привкус крови и металла забил рецепторы во рту. Противно. — Вдох. Кислород мелкими частицами пробивает внутрь. Почти дышит. Антон в панике откидывает голову и бьётся затылком о край ванной. Снова привкус крови. Страшно. Душно. Плохо. А Рома все спокоен, снова подтягивает лицо в свои руки и устанавливает зрительный контакт. Хотелось рявкнуть, вырваться, забиться в углу от всепоглощающего страха. Он снова в лесу с Алисой. Или в гараже пытается найти кнопку для отключения мясорубки, чтобы спасти Катю. Или бежит по тропинке от развода родителей. — Выдох. Паника со скрипом вылетает изо рта. Антон наконец расцепляет челюсти, кислород бьет в гортань, пробирается в легкие. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Дышит. Поднимает голову, смотрит туда где должен быть Рома, но там пустота. Лишь стуки в дверь и обрывки фраз Кати. Разочарование залетает в грудь, вместе с воздухом. Ромы здесь не было. Это лишь его воображение. Антон приложил ладони к лицу, где до этого были фантомные прикосновения. Холодная кожа, как обычно, никакого тепла. Рома давно исчез из его жизни. Семь лет назад. Как бы хотелось узнать где он сейчас. Вновь взглянуть в светлые глаза. Вновь прижать к себе, обвить руками, приложить к сердцу, как подорожник, который точно поможет. Хотелось извиниться. Шептать слова прощения вперемешку со всеми признаниями любви. Хотелось взять за грудки и поцеловать так, что губы заболят. Хотелось сорвать голос на крик. Обклеить весь город в объявлениях: «Ищу часть своей души — Роман Пятифанов, найдись, прошу». Только бы получить еще один шанс. Обида на себя всколыхнулась в груди. Если бы все только можно было переиграть. Выбрать другой путь. — Пожалуйста… — прохрипел Петров в пустоту комнаты. Катя вновь забарабанила в дверь. Напомнила о себе. Напомнила, что Антон её не любит. Он встает с холодной плитки, делает глубокий вздох, умывается и натягивает небольшую улыбку, словно его кто-то видит, словно стены имеют глаза и обязательно расскажут обо всех его секретах. — Голова закружилась, Кать! Все хорошо, милая, я все так же тебя люблю. Он смотрит на себя в зеркало. Пальцами раздвигает щеки и губы, вытягивая гримасу счастья. Выглядит смешно. Антон почти усмехается и продолжает растягивать рот, смотря в свои красные от слез глаза, проводя взглядом по линиям оставленным ногтями. Слушает дыхание Кати за дверью, наверняка пытается понять соврал ли ей муж. — Насколько будет сильно твое удивление, когда реальность покажет, что я врал тебе чаще, чем делал вдох. — шепчет Антон, все так же продолжая изображать на своем лице широкую улыбку. Чтобы зеркало запомнило его с ней. Катя все так же стоит за дверью и не отвечает. Раздражение клубится в горле. — Витамины забыл выпить, не переживай, — громко заверяет жену. Всю квартиру в своей лжи убеждает. — И я тебя люблю. — Наконец слышен голос Кати. Недоверчивая интонация относится больше к его самочувствию, Петров знает она не обратила внимание на нервное «все также», нового стука в дверь нет. Антон хорошо солгал, как всегда. Счастливые люди не курят. Он знал это на собственной шкуре, на опыте других людей. Он сам закурил совершенно не потому что все было хорошо. Конфеты заменил табаком. Зубная паста тратилась больше. Он все еще помнил, как купил стойкий одеколон, что перекрывал сильный перегар и запах жженого, если он не успевал выветриться. Как над ним смеялись Бяша с Ромой, но ничего не делали против, понимая, что палиться не стоит. Хорошо, даже слишком, помнил совместные вечера в единственном сквере поселка на их лавочке. Они собирались, чтобы посмотреть на закат, покурить и лениво поговорить о чем-то, что взбредет в голову. Начиная планами на жизнь, ближайший день, назойливыми советам взрослых о том, что профессию стоит выбирать с умом, о том, что экзамены не за горами, и что пора бы становится серьезными, заканчивая тем что пятидесятидвухгерцевый кит слишком одинок. — Он плавает один во всем океане, на! — Бяша вскидывает руки в возмущении или сочувствии. Тогда Антон тоже пожалел бедное млекопитающее, что обречено на одиночные скитания. Сейчас Антон чувствовал непередаваемое родство с ним. Он смотрел на занятую готовкой Катю сквозь толщу невидимой воды. Был далёк от нее, от всего окружения. На кухне снова стало душно. Возможно от плохой вытяжки, которая не справлялась со своей задачей, а может и от слишком сладкого аромата клубничных духов, от ласковых прикосновений к щеке и липких взглядов, от милых улыбок жены. Все это было чужим или сам Антон стал чужим. Смотрел сейчас на Катю, улыбался слегка натянуто и пытался понять: «Когда же все пошло не так?» И сознание отвечало: «С самого начала». И оно было абсолютно право. В шестнадцать лет жизнь была покрыта шипами, сколами и бесконечными трещинами. Антон жил дома как на иголках. Карине становится хуже по здоровью, головные боли преследуют почти что всегда. Отец переезжает в город полностью, про остальных не заикается, предпочитая молча присылать деньги. Оля больше психует, старается притереться к каждой компании своего возраста, чтобы закрыть потребность во внимании, но от брата то шарахается, то наоборот не отходит, липнет банным листом и довольствуется молчаливым присутствием, то смотрит на него с внутренней борьбой и старается свести контакт к минимуму, словно что-то чувствует, что-то непонятное самому Антону, то снова приходит в комнату и с щенячьими глазами сидит рядом, просто наблюдает, словно без этого он растворится. Сам же Антон забивает на проблемы в доме, как только перешагивает деревянный порог. Они сразу растворяются в его сознании, как только он видит светлые глаза Ромы и выбитые зубы Бяши, слышит чудесный голос Полины, которая рассказывает о новой кассете с музыкой, чувствует приятных запах клубники от Кати. Их компания немного разрослась, но команда Вольтрона все еще была, так что временами они собирались и часто сидели на лавочке в сквере или обворовывали местные сады. Но так же у них был свой особый дуэт, для которого было отдельное место в сердце. Рома проводит Антона до дома. Ему же все еще нужно идти через темный лес. И кажется никого не волнует, что Антон живет тут уже четыре года и выучил окрестности, как свои пять пальцев. Лишь Катя как-то странно отвернется и пробурчит неясное. Они оба скроются за поворотом и Антон мягко коснется чужой руки, молча предлагая переплести пальцы. Предлагает и знает, что отказа он не получит. Рома смотрит в темнеющее небо и слегка улыбается, когда Антон останавливается, чтобы привлечь внимание и постукивает по плечу. Поцелуй посреди леса — то что они могут себе позволить. Губы Ромы сухие, обкусанные, но очень приятные. Антон прикрывает глаза, проводит рукой по непослушным волосам. Кадр меняется и теперь Антон целует Катю. Напористо, грубо. Проводит рукой по шелковистым, уложенным волосам и еле сдерживает себя чтобы не скривить губы. Целует с одной единственной мыслью: «Нормальный, нормальный, сделаю лучше. Лучше блять». Только он никогда не понимал кому лучше. Катя жмется к его руке, улыбается счастливо. Полина рядом умилительно складывает ладони у лица и говорит что-то про прекрасную пару. Рома сцепляет зубы и сжимает руки. Он напряжен всем телом и смотрит на Катю, как на врага, самого злейшего. И Антон хочет заплакать от того насколько сюрреалистична эта картина. Лишь одна, отравляющая его самого, мысль заставляет продолжать, делая умиротворенное, почти счастливое лицо. «Нам же стало лучше, да, Ром?» — Антон! Антон, у тебя телефон звенит уже третью минуту. Он открывает глаза и смотрит куда-то перед собой. Цепляется взглядом за рукавицы, что висят на ручке плиты. Мамины, с пионами, подпаленные в некоторых местах от частой готовки. Катя редко готовила что-то, обычно для дочери. Антон поднимает голову и непонимающе смотрит на жену. Какой звонок? Какой телефон? Где он? Трясёт головой и по барабанным перепонкам бьет мелодия звонка. Все встает на свои места. Хотелось разбить этот идеальный пазл. С него спадает оцепенение, тонкие пальцы обхватывают мобильник. На экране нервно сверкает «Оля». Сердце напряженно замирает как только он берет трубку и произносит хриплое «алло». — Привет, без вопросов, приезжай в пятый участок. Антон, быстрее, пожалуйста, — Оля почти заскулила на том конце провода. — Что случилось? — Позже! Пожалуйста, скорее. Я в заднице, в очень большой! — Петрова шмыгнула носом и закопошилась, помехи в трубке дребезжали в голове. Смиренное, уставшее «ладно» кануло в гудках. Боль сковала виски, впилась шипами. Катя встревоженно смотрела на Антона и уже хотела спросить, но он ее опередил: — Оля в участке, поеду заберу ее. Думаю успею к ужину. Поцелуй на прощание в губы, легкий, невесомый и почти бесчувственный. Для Антона это ничего не значил, но помнил, что важно Кате. Он же хороший любящий муж. Смешок скрылся в вороте пальто и Антон тоже скрылся с холодным вечерним ветром. Мороз пробрался и в машину. Участок был, как и ожидалось, не приветлив. Старое обветшалое здание, курящие у забора сотрудники, что переговаривались о выпивке и следующих выходных. Вечер воскресенья был не особо радостным. В помещение стоял крепкий запах сигарет, второсортного коньяка, который обычный приносят в качестве откупа и безнадёжности. Из шепелявых колонок тянула свою ноту Буланова: — Но ночами часто предо мной твой образ мне напоминает о тебе, любимый. — звук трещит, Антон почему-то решает вслушаться в строчки. — Мой родной, как часто слышу я твой голос, он зовёт меня в тот день неповторимый. Он грустно улыбается в воротник, чувствует как сердце начинает ныть, потому что чувствует тоже самое, что и лирическая героиня сопливой песни. Засмеяться хотелось до тех пор пока он не вспомнил, что приехал сюда вообще-то за сестрой. Сделал вид посерьезней, бросив короткий взгляд в мутное зеркало около вешалок для сотрудников. Волосы как обычно были растрепаны, отросшая челка спадала на глаза, бледные, совершенно не горящие к жизни, которые смотрели из-за стёкол очков неописуемо тяжко, жалко, словно он пёс в подворотне, что просит кусочка краковской колбасы. Черное пальто создавало контраст с бледным лицом и волосами, делая ещё более не живым, болезненным. Водолазка скрывала царапины на шее, что он оставил себе буквально сегодня в приступе паники. Спрашивается, и чем он отличается от своего отца? И ему еще должны доверить несовершеннолетнего ребенка? Взгляд метнулся к решетке. На грязной лавочке сидела Оля, поджав ноги к груди. Пыхтела и сверлила взглядом еще более грязный пол. Ностальгия закружила голову. В похожем они порой сидели у Тихонова, в поселке, с Ромой и Бяшей. Хорошее было время. Слишком, потому что сердце заныло сильнее с новой звучавшей по радио строчкой: — И день минутой был тогда. В той жизни ты со мной всегда. Антон прошел ближе к камере и дернул за ржавые прутья. Те неприятно затряслись и издали скрипящий звук. На руке остались частицы краски. Оля резко подняла голову и сначала метнулась в угол камеры, а потом облегченно, вымученно улыбнулась. В глазах стояли еще не высохшие слезы, тушь потекла, запах алкоголя ударил в нос. Антон закатил глаза, но вовремя опомнился о недавнем проступке. — Ты долго, — прошептала Оля и протянула руку к брату через прутья. Антон мягко пожал пальцы в немой поддержке. Он устал строить из себя родителя. Да и получалось у него это, по честному, слишком хуево. Ему всего-то хотелось вновь заслужить доверие сестры, чтобы ей было не страшно рассказать, что апельсины были слишком дорогие, но их очень хотелось. — В воскресенье удивительные пробки. Оля тихо хихикнула и лишь инстинктивно дернулась, когда дверь за спиной скрипнула и отворилась. Вошел милиционер. Антон не поворачивался и следил за сменой эмоций у сестры. Тонкие брови сначала выгнулись вверх, может не разобрала тот ли кто ее задерживал. Потом она удивленно ойкнула и прикрыла рот свободной ладошкой. — Участковый Кондражко не сможет продолжить дело. Обнимается с толчком, — начал разговор милиционер, шурша бумагами. Он сначала помедлил на конце предложения, потом прокашлялся и исправился. — То есть занимается отчетами. И что-то такое было в его голосе с прокуренной хрипотцой, что заставило Антона замереть на месте. Он медленно поворачивается под внимательный взгляд, прожигающий затылок. В ту же секунду, как столкнулся со светлыми, как предрассветное небо глазами, захотелось задохнуться. Вновь слишком громко запела Буланова: — Видит бог, я до сих пор тебя люблю. Заляпанный, грязный, со вздувшимся грязно-светлым ламинатом пол ушёл из-под ног. В зобу и правда дыхание сперло. Хотелось приложить руку к месту где должно быть сердце. Проверить, что там не дыра. Взгляд милиционера сделал выстрел на поражение. Антон проиграл сразу, без шансов на победу. Он лишь смотрел в глаза и не верил. Забыл таблетки выпить, совершенно точно, мигрень сыграла злую шутку. В это он верил больше чем в то, кто был перед ним. Царапины на шее заболели, напомнили то что мерещилось ему в ванной. — Так получилось, что судьба нам не дала с тобой быть вместе, где же раньше я была… Оля зашуршала, дернула за прутья и протянула недовольно: — Товарищ милиционер, выпустите, а? Ответственное лицо пришло, можно домой. Милиционер наконец перевел пристальный взгляд с Антона на Олю и вздохнул, качая головой: — Надо документы еще оформить, гражданка, — он хитро улыбается и щурит глаза. — И вам вроде как говорили про официального представителя. — Считайте, что он моя мать. Временами ведет себя абсолютно так же. Антон повернул голову на сестру и поднял брови в возмущении. Оля отвела взгляд и повела плечами, смущённо улыбаясь. Потом как-то хитро глянула на обоих и добила небольшой фразой, которая доказала, происходящее не мираж: — Ром, может и так отпустишь? Это была не шутка мигрени. Не шутка сознания. Это был реальный Рома. Роман Пятифанов. Милиционер, мать вашу. Взрослый, совершенно другой, но с тем же волчьим, хитрым взглядом. Спустя семь лет. В помещение стало душно, слишком. Но теперь это был приступ. Может на фоне эмоционального состояния, может из-за панической атаки утром, может просто так совпали звезды, но хуже становилось с каждой секундой. Антон дрожащими руками стал рыскать по карманам, стараясь найти таблетки. Закашлялся от горечи в горле, во рту начинала скапливаться слюна, вязкая, неприятная. «Только бы не упасть тут в конвульсиях» Оля охнула на фоне и сильнее дернула за решётки: — Антон! Тоша, дыши! — Сестра почти плакала. Тоша. Сегодня день возвращения в прошлое. Антон бы над этим посмеялся, если бы не шанс свалиться на пол в бессознательном состоянии. Мысли путались, исчезали из головы. Тело стремительно напрягалось. Он плохо слышал что происходит вокруг. Руки начинало сводить, а ноги немели. Небольшой пузырек наконец попался в руки. Антон не дышал, старался открыть баночку и достать лекарство. Никак не выходило. На помощь пришли знакомые, все так же мозолистые руки. Антон подумает позже о том как приятны прикосновения. Сейчас главное не отключится. Стакан воды появился прямо под носом. Зубы скрипели о пластиковые стенки, неприятно царапали. Таблетка пролетела в горло, слегка карябая. Его качнуло назад, а стакан выпал из рук, прокатился под стул. Рома схватил Антона за плечи, притягивая к себе. Таблетка медленно начинала действовать, но тело не отпускало. Милицейская форма пропахла сигаретами, а стойкий аромат полыни пробился в сознание. Крепкие руки держали за плечи, успокаивали бьющееся в непонятном ритме сердце. Через вату он слышал, как Оля что-то говорит в панике. Руки отпустило, больше их не сводило, не тянуло согнуть в локтях. Антон начал постепенно чувствовать ноги. Голова трещала, мигрень сковала еще сильнее чем обычно. Тело расслаблялось с характерной усталостью. Он качнулся вперед, уткнулся носом в теплую шею и тяжело вздохнул, стараясь быстрее прийти в себя. Хотелось попросить прощение за небольшой инцидент, но из горла вышел лишь неясный хрип. Рома осторожно взял Антона под руки и посадил на деревянный стул. Такие обычно стояли в школах, скрипучие, с занозами и изрисованные. Оля вновь стукнула по решетке. Рома окинул его взглядом, убеждаясь, что он не собирается лететь на пол и подошёл к камере, наконец открывая. Оля вылетела оттуда пулей и мигом оказалась около брата. — Антон, боже мой, ты как? — Она взяла его лицо в руки и осторожно погладила пальцем по скуле. Антон вымученно улыбнулся и кивнул, мол все хорошо. Тошнота подошла к горлу, говорить стало тяжелее. Взгляд сам притянулся к Роме, улыбка ему получилась жалкой. В ней была просьба о прощении за все. За неудобства в поздний вечер воскресенья. За семь лет без единой весточки. За такое ужасное расставание. Рома это понял, потому что смотрел так же печально. Домой Петровых не отпустил. Хоть и через десять минут Антон стал похожим на человека и мог нормально говорить и двигаться, волнение не отпускало Рому. Им еще и на машине ехать, а дороги недавно подморозило. Так что отделение милиции номер пять погрязло в молчаливом шелесте документов, которые нужно было закончить по окончанию смены. Оля сидела рядом с братом и рассматривала фотороботы разыскиваемых преступников. Антон был погружен в дрему больше из-за истощения организма, чем из-за того что хотел спать. Тело всегда так реагировало на приступы, даже те которые удалось с задержкой, но прервать. — Оль, не хочешь все же рассказать почему тебя задержали? — лениво приоткрыл глаза и лениво уставился на сестру. Апатия и усталость обнимали тело, становились с ним одним целым, пропитывали каждую клеточку тела. — Белая черемуха весны, почему он не со мной? — вновь и вновь пела Буланова. — Распитие алкоголя и шум в общественном месте после двадцати двух ноль ноль. — гнусаво повторила Оля, видимо за другим милиционером. Рома, сидевший до этого молча, подозрительно закашлялся, а после лукаво пожурил, вгоняя ее в краску: — Очень похоже. Но все же не стоило попадаться. Телефон вдарил трелью по ушам. Антон смотрел на дисплей с подсвечивающимся «Катя» и даже не знал, что ей говорить, если брать трубку. «Привет, я в участке, случился приступ, а ещё тут Рома»? Или «Кать, потом наберу, я встретил человека без которого с ума схожу семь лет, ложись спать одна»? Ещё вчера он называл ее контакт родным, единственным близким. Снова пытался убедить себя в том, что не являлось правдой. Звонок прекратился, вместо него на нервы действовал пристальный взгляд Ромы, который отложил ручку и сверлил чужой профиль. Оля затихла и лишь слегка нервно поглядывала, ожидая нового звонка. Катя с первого раза не сдавалась, поэтому звук снова разразилась в комнате. — Может ответишь? — не выдержал Рома, отчего-то слишком хмурый. — Не думаю, что там что-то важное, — Антон вновь прикрыл глаза. Даже себе не мог объяснить внезапное желание не брать трубку, только бы не слышать голос жены. — Антон, возьми. Мало ли что, — Оля исподлобья глянула на брата. Закатив глаза, он резко встал, направляясь к выходу. Бросил краткое «скоро вернусь» и по пути ответил звонок намного раздраженнее, чем был до этого. Рома молча проводил взглядом Антона, а после вопросительно глянул на Олю. Та лишь пожала плечами и вновь увлеклась преступниками, вспоминая суматоху в поселке на счет маньяка. Выдавать информацию про брата она не хотела. Ночной ветер привел в чувства. Антон снова почувствовал апатию, что заглушила раздражение. Он флегматично приготовился слушать жену. Пустота вокруг участка не пугала, а наоборот успокаивала. — Почему трубку не взял сразу? — в лоб спросила Катя. По тону она была очень недовольной. «Не хотел тебя слышать» — так бы ответил Антон, будь он чуть честнее с ней. Но он хороший, любящий муж. — С документами возился, я же не официальный представитель Оли. Ложись спать, поздно уже, — он перекатился с пятки на носок и выдохнул клубочек пара. Захотелось курить. — Я подожду. Осторожнее по дороге, заморозки были. Гудки бились в голове, отражались эхом. Руки сами потянулись к пачке сигарет. Когда вкус табака коснулся языка, Антон слабо улыбнулся. Становилось легче дышать. Может не только из-за сигарет. Может потому что в паре метров, в теплом здании сидит Рома. Тот самый Рома. Катя о приступах знала только на словах. Знала, что Антону нужно пить профилактические таблетки. Большего и не нужно. — Ты рассказал про то что случилось? — Антон отмахнулся от остатков сигаретного дыма и прокашлялся, легкая простуда все никак не проходила. Оля была встревожена состоянием брата и не пыталась этого скрыть. Документы зашуршали тише. — Про приступ? Нет, незачем ей волноваться. — Лгать научился, Петров? — сощурил глаза Рома. — Было у кого, — в ответ съязвил Антон и вновь уселся на стул. — Тебе долго ещё в этих бумажка копаться, пап? Мама дома ждет, — ехидная улыбка расползлась по лицу. Рома выгнул бровь, но правила игры принял. — Прости, милый, совсем чуть-чуть. — Ролевые игрища, ей богу, — заныла Оля и легла на три поставленных вместе стула, скучающе смотря в потолок. Рома засмеялся, вновь прикрывая это кашлем и принялся складывать бумаги. Антон посмотрел в пол, закусывая губу и поправляя очки. Внутри начинала звенеть оттепель. За место у руля пришлось повоевать. — Ром, я нормально доеду. — Перестань выебываться. Так будет лучше. Антон эмоционально взмахнул руками. Внутри машины дремала Оля, прислонившись к стеклу. Оглянувшись на сестру, он берет в свои ладони лицо Ромы, заставляя смотреть в глаза. Приятное тепло образовалось под пальцами. В светлых глаза сиял протест. — Не первый раз я вожу после таких приступов. Знаю, что после таблеток меня никогда не откинет второй раз. Слышишь? — Антон говорил медленно, понизив голос на тон. — Ты будешь сидеть по правую руку от меня. Ты веришь мне? Ирония защипала внутри, шевеля волосы на затылке. По лицу Ромы было видно, что он все еще не до конца согласен, но не находит аргументов. С трудом кивает, смотрит в глаза внимательно, словно ждет чего-то еще. Становится дурно от того насколько их лица близко. Как в первый раз, запах полыни пропитал воздух вокруг. Антон лишь немного наклонился вперед, сократил расстояние на пару миллиметров, но это дало зеленый свет. Поцелуй полный горечи за прошедшие года, такой нервный, слишком чувственный, когда кислорода не хватает совершенно, когда губы начинают болеть. Поцелуй за милиционерским участком с парнем, когда ты сам женат уже пять лет и у тебя есть ребенок — это что-то невозможное, точно неправильное. Но приятное, потому что этот человек был в сердце гораздо раньше жены, оставался там все это время, несмотря на разлуку, слишком долгую, слишком болезненную. Губы у Ромы все такие же сухие, потрескавшиеся от мороза, теплые, как он сам. И Антону хочется взвыть на одной ноте, о том как скучал. Что не понимает, как жил без этого. Пальцы зарываются в волосы, чувствуя прикосновение к шее. Слышит сбившийся ритм сердца и не может понять: у него одного ли так бешено сердце стучит или у них обоих? Антон тяжело дышит, запрокидывает голову и смотрит в небо, что заволокло тучами. Губы горят, как и сердце. Слышит такие же вздохи рядом и улыбается, тихо смеется. Тычок в бок веселит еще сильнее. Смотрит на Рому и закусывает губу. Видит как у того сверкают глаза. Светлые, безумно красивые, уже живые. В участке они были блеклыми, словно отражали нутро здания. — Поехали, товарищ милиционер. Рома кивает и обходит машину, перед тем как сесть он еще раз улыбается Антону, слишком мягко. Сердце делает радостный кульбит и затыкает, возникающую на счет Кати, совесть. Машина выезжает из стоянки участка. Оля улыбается в шерстяной шарф, надеясь наконец уснуть. Привычная пятиэтажка появилась за поворотом. Весь путь в машине был пронизан молчанием, которое никто не хотел нарушать. Словно тишина спасала их от невидимой, но ощущаемой угрозы. Антон медленно паркуется около подъезда, мельком смотрит в зеркало на задние сиденья. Оля повернулась поудобнее. Мелькнула мягкая улыбка. — Подождешь тут? Отнесу Олю и отвезу тебя. — Поднимусь с тобой. Дверь подержу, — Рома улыбается в ответ. — Джентльмен, — Антон цокает языком и выходит из машины. Неприятное предчувствие залетает в грудь, вместе с пробирающим до костей ветром. Оля была все такой же легкой. Ей будто снова шесть он несет ее по чащобе леса прижатой к себе, чтобы спрятать от цепких когтей совы. Рома вышел следом. Они оба скрылись за тяжелой дверью подъезда. Когда они уже подходили к квартире, дверь открылась и на пороге стояла взвинченная Катя. Рома посмотрел на Антона с немым вопросом в глазах. Он же вздохнул, как перед самой тяжелой битвой, и натянул улыбку. — Кать, дай я Олю положу и уеду ненадолго. — Что значит уеду? — тон не сулил ничего хорошего. Острый взор глаз вцепился в Рому. — И кто это? Ты можешь мне все нормально объяснить? — Мам! Кто там? — из-за угла коридора выглянула Алиса, ее рыжие волосы, обрамляли миловидное лицо. Увидев Антона, она радостно пискнула. — Папа приехал! Предчувствие плохого было не ошибочным. Засело в груди, раскаляя ее. Антон посмотрел на жену враждебным взглядом. Кивнул Роме с молчаливой просьбой подождать. Ему было неудобно, явно неприятно находится, но что-то сдержало, заставило остаться на месте. Антон прошел в квартиру не разуваясь, проходя к дивану и укладывая туда Олю, накрывая пледом. Катя метнулась за ним следом, от стен отражались ее упреки, а вот Алиса осталась стоять у порога и смотреть на Рому изучающим взглядом, под которым становилось неуютно, даже жутко. — Папа же скоро вернется? — она смотрела по доброму, но угроза исходила от ее тени, что слишком сильно плясала на полу. Рома лишь медленно кивнул. Антон выскочил из гостиной быстро, отодвинул дочь от выхода, малодушно улыбнулся и уже закрывая дверь крикнул: — Говорил же, ложись спать без меня. Меж лопаток зачесалось от тяжелого взгляда. Антон закурил и протянул пачку Роме. Сигаретный дым образовал между ними нечто общее, что сейчас снова разрушалось. Досада свербела. Молчание затягивало петли на их шеях, улыбалось заботливо. — Даже не знаю, что первым спросить, — Рома поворачивается лицом и грустно усмехается. — Сколько лет я женат? Пять. Чей ребенок? Кати. Собирался ли я это скрывать? Нет. — Почему не сказал сразу? — А что мне надо было, увидев тебя в участке, сразу начать рассказывать биографию? — Рома пожал плечами, не найдя ответа. Гнусное правило первой встречи. Обнажить чувство, забыв про условности. — Она звонила в участке? — Да. Краткий ответ забил последний гвоздь. Они оба не знали что делать. Не понимали кто они друг другу. Как реагировать на произошедшие за семь лет события? — Пойдём, довезу тебя до дома. — Не надо, Антон. Сам доберусь, — Рома сделал шаг вперед, прижал носком ботинка, упавший окурок. — За тебя жена волнуется. Интонация была мерзкой, а главное упрекающей. Не так он представлял их встречу. Не так он представлял свою жизнь. Запах сигарет и полыни стал отравлять, забиваться в лёгкие, ком застрял в горле. Рома бросил на него лишь грустный, нечитаемый взгляд и поспешил скрыться за поворотом. Антон закашлялся и достал из кармана баночку с таблетками, осматривая ее как инородный объект. — А не хороший ли конец вышел бы тогда? Вопрос остался подвешенным. Тоска вновь поселилась в сердце, шла следом и мягко улыбалась Антону. Верная подруга, которая всегда была рядом. Как он мог забыть? Железная, тяжелая дверь в очередной раз хлопнула, послышались шаги по лестнице.