Отражение сигарет и полыни

Ночь сгорает дотла, утро придет погасив фонари Не  объясняй ничего, не говори где была, ничего мне не говори

Он был. Антону периодически приходилось доказывать самому себе факт собственного существования. Неважно где он находился, с кем общался и кого целовал в тот момент, когда его могла накрыть сильной волной деперсонализация. Волна была не морская, когда влага попадает на губы и чувствуется сильный вкус соли, когда мокрая челка прилипает к лицу, а на очках застывают небольшие капельки. Деперсонализация была темной и вязкой. Слово болотная трясина, она тянула на дно, окутывала в своей неприятной текстуре, растворяла его. Антон под волной не существовал. Сливался с потоком, неприятными частицами, которые облепливали тело, когда оно ещё было. По мере погружения пропадал все больше. На дно Антон никогда не упадет, его нет уже на середине. Он больше не единица общества, не часть социальной группы. Он больше не человек. Не существо. Он больше не муж. Не отец. Не брат. Не сын. Не работник завода. Он никто и ничто. Его пальцы растворяются в тяжелой смоле, ноги медленно пропадают, темнота воды поглощает его. Глаза не видят, мозг не думает, сердце не бьётся. Дышит. Потребляет. Думает. Жуёт. Переваривает. Спит. Он существует. Но волна отпускает. Как в обратной съемке уплывает в свое море. Море безнадежности и пустоты. Антон смотрит в него с берега. Серый песок прошлого щекочет ноги, забивается между пальцев. Сердце все еще бьется. В унисон с тоской, которой пронизан морской бриз. В глазах отражается размеренное движение смирившихся волн, они не собираются нападать, накрывать с головой, топить под собой. Бьются о берег, слегка поднимаются над ним, играют. Зелень глаз тухнет в них. Внутренний мир цветным не станет. Наружный видимо тоже. Антон выходит на балкон. Ветер радостно свистит, встречает, как собака хозяина, бьётся хвостом по крыше, прогоняя топтавшихся на ней голубей. Он усмехается и смотрит на серость города. Раннее утро. С завода тянется тёмный клуб дыма. Скоро вновь придет туда. Вновь зайдет в кабинет, откроет документы, по вызову поможет с технологией, вдохнет едкую краску и повсеместную апатию, что характерны для любого завода. Постные кислые лица работников цеха оптимизма не задают. Хотя и не Антону требовать от них улыбок. Он сам ходит хмурым, серьезным, то и дело нервно поправляя очки, когда время сушки детали не совпадает со временем сдачи проекта. Завод создает одинаковые вещи и одинаковых людей. Стук по железной шестерне и она становится ровной, кривизны больше нет. Стук по работнику и он становится ровным, не идет против начальства. Мазок краски по детали и она становится серой, как и другие. Мазок ручки по трудовому договору и работник становится серым, как и другие. Сигарета тлеет в руках. Пепел слетает вниз мимо чужих окон, ветер подхватывает его и уносит еще дальше. Кофе давно остыл. Антон делает глоток, чувствует дешевый налет и неприятную горечь, которая никак не бодрит. Глаз фокусируется на коричневых кольцах внутри чашки, что слишком выделялись на фоне белой керамики. Они напоминали ему кольца Сатурна. Такого далекого и огромного, по сравнению с ним, со всеми людьми. Все вокруг было песчинкой на игровом столе для бильярда. Другие шары в опасной близости пролетали рядом с Землей. Никогда не угадаешь, какой удар придется именно на нее. Антон докуривает, тушит в старой хрустальной заляпанной пепельнице, которая кажется всегда была тут. В голове нелепая и смешная мысль: Катя вновь будет ругаться за не помытую до конца чашку. У Антона в чашке не грязь, а космос. И он не посмеет засыпать её беспощадным «Пемолюксом» с характерным неприятным запахом и яркой отдушкой, которые были почти у каждого средства. Антон знает, что Катя будет недовольна. И ему на это все равно. Он заходит в спальню, подхватывает пальцами галстук со стула, мягко целует жену в висок по многолетней привычке, все так же пусто для него и важно для нее. В гостиной бросает взгляд на Олю и немного улыбается краешком губ, поправляя на ней плед. Тихо закрывает дверь, оставляя за спиной дом, семью. Но Антон все равно вернется сюда, к своему собственному разочарованию. С каждым утром все меньше хотелось сожалеть о возвращении. Но он попал в эту бесконечную петлю жалости и ушедшей надежды, которая все сильнее сжималась на шее. Ему хотелось верить во что-то светлое, хорошее и обязательно грядущее. Антон смотрел на фонарь: такой яркий круглый плафон, внутри скопились мошки, часть из них давно мертва — обожглась о напряжение — может он не так уж сильно хотел светлое будущее. Антон, наверное, мечтал, чтобы оно просто было. Чтобы он не сгнил в своей пятиэтажке с женой под боком на холодных простынях, которые никогда не хранили любовь. С нелюбимой дочерью за стенкой. С телевизором перед глазами, картинка которого шла рябью и тускнела. Он выглядит как сжатая резиновая игрушка — отпусти, и тело снова станет ровным, словно ничего и не произошло. Но чужие пальцы сдавливают все сильнее. Так-то устраивало и темное будущее. Сидеть в комнате без единственного источника света и осознавать, что это его реальность. Он бы не знал кто и что находится вокруг него. В некоторой степени Антон свободен в этой неизвестности. Может непонятное нечто сидит на потолке и медленно проводит языком — сколопендрой по зубам бритвам, скалится и принюхивается. Антон не узнает о нем пока случайная капля слюны не упадет с раскрытой пасти и не скользнет за шиворот рубашки. Тогда он почувствует животный страх, что зайцем забьет по ребрам, захочет убежать. Но будет поздно. Он в темной комнате, над ним нависает зверь, что заметил его — свою добычу. — Сука! Смотри куда поворачиваешь, долбоеб! Резкий, громкий оклик. Свет в комнате внезапно включили, он неприятно ударил по глазам. Антон жмет на педаль газа и выворачивает машину с опасного места. Кислотный привкус скапливается во рту. Будущее почти улетело под колеса. Отцовский бумер едва заметно зарычал мотором, словно у него было свое мнение и такого он не одобрял. Антон остановился на светофоре. Он провожал взглядом толпу людей, что спешили и поглядывали на него так, будто именно он — нечто. Съел сейчас порядочного гражданина, сидит облизывает острые зубы, забрызганные ещё тёплой, тягучей кровью. Она капает из его рта и пачкает белую рубашку. Он щурится и выбирает новую жертву. Антон машинально вытирает рукой несуществующую слюну с подбородка. Одним голод не перебьешь. Красный свет для пешеходов — зеленый для машин. Антон фокусируется на дороге. Его мысли — опасное болото, которое он хочет перейти, но сколько бы не пробовал, все безрезультатно. Сколько бы он не старался обходить — он упадёт в одну из двух ям. Первая — яма прошлого. Воспоминания. Они поглощают медленно, слизывают мясо с кости, завораживающе смотрят в глаза. Поглаживают липкими руками в хорошие моменты. И вгрызаются зубами в плохие. Вторая — яма, которую вырыли звери. Алиса начала копать эту лисью нору, а остальные сделали ее больше. Персональную могилу. Антон упал туда и никак не может выбраться. Его лишь активнее засыпают землей, с каждым успешно сыгранным днем. Ощущение ужаса от осознания реальности зверей сжирало сразу, заглатывало без промедлений. Страх канул в крике боли. Ведь кости дробятся именно так: резко, громко, мерзко. Первая яма затягивала сильнее. В ней жгло губы от мягкого, болезненного поцелуя. В ней сердце умирало. В ней тошнотворно пахло полынью. Скрип колес, Антон выворачивает руль и недовольно смотрит в боковое стекло, шепча гневное проклятие. Руки сжались на коже руля. Он почти повернул налево, в участок. Почти сорвался на жалостливое нахождение возле приёмной. Налево. Антон усмехнулся. Он ведь и правда пошел налево. Да еще и так смело! Кате в лицо сказал, что уедет. В зеркале его отражение искажалось восприятием. Сознание лепило из него чудище. Такое непонятное, лохматое, забытое. Сам Антон ощущал себя зайцем. Как его и окрестила Алиса. На стекле заплясали тени в своем беспорядочном танце, либо это просто разыгралось воображение. Антон поверит во второе. Так легче. Он заглушил мотор автомобиля. Громоздкое, мрачное здание завода должно было вгонять в панику, но Антону высокие трубы и массивные корпуса приносили спокойствие. Казалось, как только он покажет пропуск охранникам, а они приветливо кивнут ему, переминаясь на месте, то и дело зевая в рукав служебной одежды; как только его силуэт скроется за бетонным забором с колючей проволокой, словно все рабочие — заключенные; как только его взгляд зацепится за кривую усмешку коллеги, что смотрит на рабочий план; как только сядет за свое старое кресло, с облезшим местами кожзамом, вдохнет всю накопившуюся пыль на бесконечных отчетах, то тут же окажется в безопасности. На работе до него не дотянутся ничьи хитрые лапы, цепкие руки и враждебные взгляды. И лгать здесь так много не приходилось. Лишь немного, когда спросят про выполнение плана, где Антон с удовольствием протянет приукрашенное: «План выполнен с высшими показателями», чтобы начальство довольно потерло руки и может даже раздробилось на премии. Умолчать про небольшую задержку в разработке не сложно, ее даже не проверят. Антон врет убедительно. Научился за столько лет. На словах можно было многое. На словах можно было быть счастливым. В теории, на бумаге. На практике все кардинально иначе. Порой хотелось закрыть глаза на жгучую правду, отрицая ее, как делают маленькие дети, в истерике, не желая чего-то так сильно, что их выдуманный мир становился реальностью. В кабинете технологов тихо практически никогда не было. Наверное, для всех работников личный кабинет ощущался легче, чем общий коридор. В узком давящем пространстве воздух становился тяжелее, а брови сами беспричинно хмурились. Щелканье ручек, шуршание бумаг, звонки от рабочих с вопросами, переговоры по разработке и болтовня на отвлеченные темы о жизни. А главное — небольшой серый магнитофон, который однажды принесла Ксения, одна из коллег Антона. Ксюша приходила точно за десять минут до начала работы, приветливо улыбалась всем в кабинете и вешала свое кофейное пальто. Затем включала магнитофон. Обязательно радио волну, на которой сначала рассказывали про прогноз погоды напару с астрологическим прогнозом, а после крутили популярные хиты. Остальные не возражали от музыкального сопровождения и нередко машинально стучали каблуком или ручкой в такт мелодии. Антон погружен в работу. Перед глазами цифры, а в голове расчеты. Не заметил, что зашла Ксюша, рассказывая какую-то невероятно интересную историю, которая случилась с ней или ее родственниками на выходных. Антону порой тоже хотелось рассказать, что с ним случается, но скорее всего женский коллектив не поймет. «Вчера я целовался со своей давней любовью, а потом пытался отпросится к нему у своей жены. Как думаете, если полы помою — отпустит?» Поперхнулся от смеха, что встал поперек горла. Мужской коллектив тоже вряд ли бы понял. Числа незаметно выветрились из мыслей. Теперь он заметил, что Ксения поливала белые, как первый снег, что уже вот-вот выпадет, орхидеи, которые сама принесла из дома. Арина Владимировна, женщина преклонных лет, работала в компании кажется с самого её основания, перебирала папки и слушала лепет Ксении. Рано утром в кабинете еще сохранялось радушие. Усталость во взгляде еще не успела накопиться. — Мой Аркаша, он такой… — Ксюша с придыханием погладила орхидею по лепесткам. — Недавно устроил мне прогулку по ночному городу. Это та-а-ак романтично… Кира, что недавно пришла в компанию, мечтательно прикрыла глаза. Антон еле заметно улыбался, слушая истории. Коллеги часто обсуждали своих мужей, парней и тех кто им приглянулся. Сначала его сторонились, говорили шепотом, если он был в кабинете, а потом свыклись и сами звали обсудить поступок «Аркаши» или «Такой мальчишка подошел, ну в сыновья мне годится!» — Димочка, царство ему небесное, приносил мне букеты цветов каждое воскресенье. Даже зимой, даже когда кризис в стране был, — Арина Владимировна перекрестилась в привычной манере. — Как же он там без меня? — Вторая половина дня — отличное время для общения с самыми разными людьми. Хотите помириться с тем, с кем были в ссоре? Проявите инициативу. Достаточно будет сделать первый шаг, чтобы восстановить отношения. — проговорил гнусавый мужской голос из магнитофона прогноз для козерогов. Антон неосознанно вслушался. Информация меняющая ориентиры? Он внутренне одернул себя, заставляя настроится на работу. — Антон Борисович, — протянула Женя, неловко поглядывая. Она все еще не понимала, как общаться с ним, — Месячный отчет подписать нужно. — Давай сюда, — Антон мягко улыбается, старается успокоить. Ручка быстро чиркает завитушку около прописных инициалов. Женя благодарно улыбается и забирает бумаги, чтобы сложить в папку. — Скоро уже Новый Год! — сменила тему Ксения, расплываясь в мечтательной улыбке. — Как будем украшать кабинет? Обсуждение праздника стали фоновым шумом. Ручка выскользнула из руки, прокатилась по столешнице. От падения ее остановила кружка, в который был еще теплый травяной чай. Антон подскочил с кресла, как ужаленный, тем самым пугая стоящую рядом Ксюшу, опрометью вылетая в коридор. Лестница на крышу была близко. Взгляд мечется с крошечных домов-муравейников: хрущевок и сталинок. Страх, что уже закрался в душу, почти вцепился в нее своими плотоядными клыками, отступил, обиженно скуля. Не было еще никакого снега. В самом низу — на земле — лишь пожухлая листва, что потеряла все свои краски, да лужи грязи после ночного дождя. Значит звери не смогут скрыться в белоснежном покрывале леса. Не доберутся сквозь домов по метели. Вспоминая прошлое Антон осознал, что декабрь был не только жутким. В нем таился и смех от снежка в лицо, едва начало подмораживать и даже тонкий слой слишком уж привлекал подростков. — Тоха, че глазенки вылупил? Обезоруживающий удар он такой, — Рома гордо вздернул нос, словно сделал великое дело и ему обязаны повесить медаль на шею, да шоколадку вдогонку дать. Антон вытер снег с лица и снял очки, на которых уже таяли снежинки. — Чтобы тебя, деточка, лучше видеть. — протянул противным тоном и прищурился, смотря на темный силуэт впереди. Рома хрипло засмеялся, а силуэт нагнулся зачерпнуть еще снега. Антон дернулся в сторону, спотыкаясь о небольшую кочку. Замахал руками в нелепой попытке сохранить равновесие и не грохнуться назад. Машинально схватился за рукав дубленки Ромы, таща за собой вниз. Со звонким «Ой блять» они оказались на промерзлой земле. Тонкий слой снега падение не смягчил, лишь издевательски похолодел голые участки кожи. Антон смотрел в чистое безоблачное небо. Ярко-голубой неприятно бил по глазам. Рома притих, старался даже не дышать. Лежал сверху, пыхтел куда-то в шею, обдавая ее слишком горячим воздухом. Антон пожалел, что не надел шарф, как просила мама. Очки лежали где-то рядом и Рома был этому рад, потому что без них Антон не увидит слишком густого румянца, который залил лицо, согревал в этот декабрьский день. Но и без очков Антон мог слишком приятно сомкнуть руки на талии. Пальцами сжать дубленку. Пробираясь до ребер, под которыми билось сердце. Без очков мог поцеловать в висок. В своей заботливой манере. Слишком мягко и приятно. Так не должны целовать хулигана, «опасного для общества». Но Антон целует. И делает это так, что весь жесткий колючий панцирь спадает, остается лишь нутро, требующее любви. Холодный ветер дунул в лицо, насмешливо шурша листвой. Одна единственная зима в посёлке оставила долгий след. Жить зимой не хотелось. Жить как человеку. Что-то мерзкое просыпалось с первым снегом. Заливисто визжало, билось, драло когтями. Антон это что-то ненавидел, пытался игнорировать, абстрагироваться. Но по первому снегу появлялись и чувства. На самом деле Антон не любил завод. Не любил противные пиджаки, что надевал каждое утро перед рабочим днём. Не любил объясняться перед начальством. Не любил оковы, которые застегнулись на его руках, как только он вошёл в это здание, как работник. Не любил орхидеи, которыми заставлены все подоконники. Не любил совместные обеды. Не любил, но видел положительные стороны. Например, не видеть Катю и Алису. Мороз забирался под пальто, занимая привычное место под сердцем. Градус опускался все ниже. Город обволакивала бесконечно ледяная тоска. Антон потоптался на месте около парковки. Отцовский бумер так и остался стоять около выезда. «Задержусь, месячный отчёт нужно доделать» отправлено абоненту «Катя» — отобразилось на дисплее телефона. Декабрь кусал щеки, приветствовал в своей манере. Антон был уверен, что он сопровождает его в этом побеге от жизни, подгоняя и без того быстрые ноги. Дикая улыбка не слезала с лица. В момент, когда ботинки приземлились в лужу, а брызги разлетелись во все стороны, оставляя пятна на таких отвратительных синих брюках, Антон был уверен — он сумасшедший. Но перед взором из-за девятиэтажки выглядывал милицейский участок. Все остальное переставало иметь значение. Дверь неприветливо скрипнула, как и вчера. Антон шмыгнул носом. Простуда, что так и не прошла, напомнила о себе. Он потянулся стягивать с головы шапку, в стыдливой привычке, что выработалась, когда их ловил Тихонов. — Нет, ладно уж вы, — Лейтенант уперся сердитым взглядом в Рому с Бяшей. Те отводили глаза и старались зацепится за необычайно увлекательный интерьер. — Но ты! Антон, вот скажи, в городе тебя на цепи держали и ты решил оторваться на бедном поселке? Он зарделся румянцем и чуть было не брякнул, что в словах была своя правда. Его и сейчас с цепи не сильно спускали, просто равнодушно отпустили другой конец. Антон переставал быть ребенком в глазах родителей. По крайней мере, тем из которого может выйти что-то достойное. — Ещё одно подобное нарушение и вы у меня за решеткой в домино сыграете! — закончил свою тираду Тихонов и вновь гневно осмотрел «команду Вольтрона». Урезанную, кривую, порой не слаженную, но команду. Тихонов сменил взгляд, теперь он был более мягким, с ехидным упреком. Он видел в них не угасший огонёк жизни, который бился с равнодушием мира. — Идите домой уже, поздно. Родители, наверное, локти от волнения искусали. Неслаженное «спасибодосвидания» ударилось о стенки старого здания, Буланова вновь запела строчку: — На прощание ты, как всегда, прокричала: «Увидимся вскоре, потому что у нас никогда не кончается, не кончается, не кончается синее море». Антон осознал, что давно не носит шапки и просто провел пятерней по лохматым волосам. Но Буланова и правда пела. Тепло участка было неприятным, душащим. Из окна приема высунулся мужичок с пышными седыми усами и морщинистым, обвисшим лицом. Выгнул бровь и уставился, как на восьмое чудо света. Антон уставился на него так же, представляя с каким энтузиазмом милиционер ел выпечку, что осталась крошками в его импозантных усах. — Простите… — тихо начал Петров и сделал неловкий шаг вперед, наклоняясь, чтобы мужчине не пришлось вываливаться через небольшое окошко. — А вы не знаете, где Пятифанов Роман Алексеевич? — А вы зачем, голубчик, интересуетесь? «Трусы верну, которые одолжил в две тысячи втором году» — У меня к нему личный разговор. Так, Пятифанов на смене? Мужичок посмотрел на Антона ещё с минуту, стараясь разоблачить его во лжи. Но не увидев никаких подозрительных эмоций, лишь как-то удивленно хмыкнул себе в усы. — Пятифанов твой, сегодня дома отлеживается. Плохо ему стало видите ли, — ворчливо рассказал мужик, а после задал риторический вопрос куда-то в пространство, ко вселенной видимо. — А кому хорошо? — А можете дать адрес? — Антону честно было все равно кому хорошо. Хуже становилось ему, потому что духота помещения плющила мозг, превращая в хлюпающую кашицу. Антон был согласен на зиму, лишь бы засунуть сейчас голову в сугроб. — Голубчик, а вы знаете, что такое этика… — начал было милиционер, но тысячная купюра делала его голос все тише и тише. В конце концов он осмотрел взятку, для точности поднял вверх, чтобы через лучи плохо работающей люстры определить подлинность. — Конечно! Для благого дела, да? Выйдя из участка, Антон понял две вещи. Он любит свежий воздух и риторические вопросы. Ручки нагруженного пакета неприятно давили на запястье. Переводя взгляд с девятиэтажки на мятый листочек бумаги, где был криво написан адрес, пытался понять куда ему дальше. Дом, ожидаемо, не был огорожен забором. Антон шел по развалинам своего детства, когда еще не переехал в поселок, когда еще даже Оли не было. Пакет приземлился на кривую деревянную лавочку с облупившейся краской. Улыбка тронула губы. Антон прошелся мимо старой горки, которая очень сильно нагревалась летом и было больно скатываться, но он все равно залезал и скатывался, потому что поспорил на жвачку и, если честно, хотелось произвести впечатление на Павлика, главного в их небольшой компании. — Я уже тогда начинал любить всяких хулиганов со своей бандой? — смех подхватили скрипящие ветки деревьев. Антон присел на качели. Железные цепи скрипели, их скрип неприятно отдавался в ушах. Но чувство бешеной ностальгии приятно грело душу. На площадке лежало Детство. По середине, около «вертушки» — так назвали карусель, на которой катались до тошноты. Один раз Антона все же вырвало после такого веселья, но он все равно остался доволен — единственный выдержал так долго. Еще месяц его за это уважали, а потом в привычной манере забыли. Дети обходят время по собственным правилам и устанавливают свои ценности. Детство лежало в позе звезды на грязном влажном песке и смотрело в небо. Его едва можно было разглядеть, оно становилось всё более прозрачным. Антон почувствовал смутный укор вины и бесконечного сочувствия. Он сам ушел от Детства слишком рано. Стал старшим братом, ответственным, спасал поселок от неведомых зверей, пробовал курить и пить, любил в конце концов. А еще очень много думал. О жизни, о судьбе, о последствии своих действий. Дети так не делают, им это чуждо. Детство не любит тех, кто отрекается от него. Тех, кто убегает. Сердце заныло. Небольшое, забытое детское ведерко упало в песочницу с дуновением ветра. Детство осознало, что игра закончилась. Его нашли взрослые. Те, к которым относился Антон. Он был самым обыкновенным несчастным взрослым. Антон встал с качелей, услышал их прощальный, неловкий, но искренний скрип. Поднял пакет и прошёлся мимо песочницы, где лежало Детство. Слишком долго и тяжело смотрел на пластиковое красное ведёрко. Оно было неестественно яркое для этой площадки. Оно было живое. За ним ещё придут, определено точно. — Прости, наверное. — Антон и сам не понял, перед кем извинился, но посчитал это самым нужным. Засвербил рядом запах пирога, очень похожего на тот, что готовила Карина. Яблочного. Видимо Детство приняло извинения на свой счёт и простило. Дети тоже не умеют долго обижаться. Подъезд встретил привычными объявлениями и серой дверью, что вгоняет в апатию. Антон сверил номер квартиры. Сто сорок шестая. Третий этаж, пятый подъезд. Но звонить именно Роме не спешил. Плохая комедия продолжалась. Пальцы зажали сто тридцать первый номер. Послышалась привычная короткая мелодия и последующее: — Кто там? — Откройте, почта, — Антон прокашлялся в кулак, стараясь сделать голос грубее. — Вот шляетесь вечерами… Грабежки свои раскладываете, — проворчал старческий голос с помехами, но дверь открылась. В подъезде пахло сыростью и тянуло холодом. Форточки были раскрыты, а подоконники заставлены цветами. «Хоть не орхидеи» — мимолетная мысль рассмешила. Петунии в насмешке качнули почти засохшими цветами. Антон поднимался торопливо, но осторожно. Боялся столкнуться с Ромой нос к носу раньше, чем планировал. Руки слегка потряхивало, но шкодливая улыбка так и норовила расползтись по лицу. Ему полагалось бы вернуться домой, приготовить ужин и позвать семью смотреть фильм в зале. Но он выведал адрес, пробрался в подъезд к человеку, которого не может забыть семь лет, словно им по четырнадцать и это очень романтичный поступок. В конце такой драмы должен был быть слюнявый миловидный поцелуй, но Антон не решался предполагать, что ждёт его с такой подростковой романтикой. Обитая дерматином дверь пугала и влекла одновременно. За ней было абсолютно тихо. Антон слышал своё бешеное сердцебиение. Рука занеслась над дверным звонком и остановилась в миллиметре от кнопки. Антон обернулся назад, словно искал силы, чтобы наконец позвонить. Но сзади было пусто, лишь лестница. Вниз и наверх. Антон выдохнул. Страх застрял где-то посередине, царапал изнутри. Палец зажал кнопку звонка. Трель похожая на пение птиц разрушила бесконечную какофонию нервного дыхания и сердцебиения. Губы мгновенно пересохли от волнения. За дверью послышались шаги. Уставшие, недовольные. Хриплый голос вдарил куда-то в область сердца. — Кто? Никого не ждали. Чего приперлись? — Рома делал голос строже, злее, но получалось слабо. Выходила измученная, непрямая просьба его не трогать. Антон продолжил комедию одного актера. — Доставка. Послышались щелчки замков. Дверь приоткрылась на небольшую щель, натягивая цепочку. Антон стоял облокотившись о стену и старался сдержать слишком радостную улыбку. И сделать незаметным свое напряжение. — Антон? — хмурый взгляд испарился будто его и не было. Брови распрямились. Лицо сделалось растерянным. — Говорят ты у нас болезный, — Антон приподнял пакет с продуктами. — Я пройду? Рома еще с секунду смотрел на пакет, видя непонятное чудище. Потом качнул головой и прикрыл дверь, чтобы снять цепочку и пустить гостя внутрь. Антон медленно зашел в квартиру, осматриваясь и стараясь не сталкиваться взглядами. Неловкая тишина натянула между ними нить. Вчера они расстались на неприятной ноте. Все слова куда-то делись. Захлопнув дверь, он помялся, теряя прежний задор. Рома осмотрел прихожую в очередной раз и все же поднял взгляд на Антона. Рассвет поцеловал верхушки высоких сосен. Зрачки блеснули глубинным чувствами, что таились внутри. Слишком ранимые, чтобы выйти наружу. — А откуда… — он тяжело сглотнул, слегка морщась, словно в горле застрял колючий ком. — Откуда у тебя мой адрес? Не помню, чтобы успел рассказать тебе вчера. — У вас очень доброжелательный коллектив. — Сан Саныч… Вот ведь трынделка… Антон неожиданно для себя рассмеялся. Рядом с ним он снова ощущал себя свободным подростком. Чувствовал, как все маски слетают и пропадают навсегда. Они больше не понадобятся. Рома моргнул, снимая наваждение и задумчивость, тоже тихо смеясь. Как всегда. Он будто и не умел звонко. За гаражами, в обоссаных дворах заброшенных домов, жильцы которых, сверкая пятками, уносили все важное из поселка, учили курить, драться, определять кто брат, а кто гандон, но не звонко смеяться. Кажется, когда-то очень давно, у Антона была тетрадь желаний. И на первом месте там стоял краткий, но важный сердцу пункт: «Рассмешить Ромку по настоящему». — Так что с болезнью? — Твои яблоки не помогут, — сказал Рома снисходительно и прошел дальше по короткому коридору, в кухню. — Мои бедные яблоки! А я так долго их выбирал. На меня даже бабки косились, — Антон усмехнулся и поставил пакет на стол. Под тяжестью фруктов, перевернулся на бок и румяный фрукт выкатились на коричневую столешницу. — И что же случилось с несгибаемым Пятифановым? Рома отвел взгляд, потирая шею, как делал по обычаю — когда стыдно. Потом ругнулся тихо и все же сказал недовольно: — Отравился. Отвернулся к окну, прижимая руки к лицу, Антон старался сделать вид, что унылый пейзаж был гораздо интереснее, особенно детская площадка с качелями, где он недавно сидел. — Да смейся уже, — с натянутой обидой, из-под которой выглядывает улыбка. И Антон засмеялся, снова слишком звонко. Он смеялся за двоих. И Рома эти моменты засматривался на аккуратные ямочки на щеках и сверкающие глаза. Думал, что любуется незаметно, из-под ресниц. Но Антон замечал и млел под такими взглядами, не подавая вида. Это был их собственный, личный небольшой спектакль наблюдения и смущения. Рома хотел еще что-то сказать, спросить, но внезапная бледность на лице остановила. Он поспешил в сторону открытой двери, видимо ванной. Антон нахмурился ему в спину и решительно открыл первый попавшийся на кухне ящик. Измученно осматривая на плитку в ванной, Рома делал себе лишь хуже. От нее словно мутило еще больше. Антон знал это по своей — грязно-голубой. Сев на корточки рядом и мягко ткнул в плечо, потому что никакой реакции не последовало.. Антон протянул стакан с мутной водой. — Травануть меня хочешь, Петров? — Рома хрипло засмеялся, но тут же вновь наклонился к унитазу. — Избавиться от улик, что жене изменял? Вымученная улыбка ударила под дых. Он отвел взгляд, поджимая губы, прекращая их в белую полоску. — Полисорб, Ром. Поможет, — сначала не доверительно понюхал стакан, но все таки выпил. — Так смотришь будто никогда не видел его. — Эту херь Игорь занес, когда я только переехал, — Рома поморщился от привкуса лекарства. — Сначала подумал, что наркоту мне толкает. А блевать я и правда не привык, уж извините. Фыркнув, Антон и присел на холодную плитку. Он тоже не привык обниматься с унитазом, но растил дочь с хрупким здоровьем. Ротавирус исключением не был. Тишина вновь заполнила собой пространство. Тягучая, зловредная. Рома тяжело дышал, смотря в заляпанный сыростью потолок. Капля пота скатилась от виска. — Температура? — От отравления? — он усмехнулся и заглянул в чужие глаза, надеясь увидеть там намек на шутку. Но у Антона на лице отражалась лишь серьезность. — Блять… — Разберемся. Тебе стоит прилечь, — машинально отряхнув брюки, подал руку Роме. Ослабленное тело становилось податливым, так что поднять больного было не сложно. Антон перекинул руку чужую себе через шею и помог дойти до старенького дивана, в котором еще чувствовался отголосок советского времени. Кожа к коже. Горячая к холодной. Знакомое, почти забытое тепло расползались в тех местах где они соприкасались. Рома кряхтя от усилия сел на диван и сжал пальцы на переносице. Антон сходил в ванную и через несколько непонятных стуков от падения предметов, вышел с еще более взлохмаченными волосами и тазиком. — В ванной плитка холодная и помещение само по себе душное. Антон провёл рукой по волосам, приглаживая их. Снял пиджак и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Слабо улыбнулся, стараясь ободрить. — Ты сколько раз блевал? — Че? — Скоро раз рвоту стимулировал? — Я только… по призыву. На Рому посмотрели выразительно, как на полного идиота. — У тебя отравление организма, тебе нужно прочистить желудок. Я надеялся, что ты уже несколько раз это сделал. Антон чувствовал себя вновь новоиспеченный родителем, который еще не знает какой подход выбрать к ребенку и как ему помочь. Рома был взрослым человеком и имел голову на плечах, но совершенно ничего не понимал в лечении. Но совместными усилиями, небольшими стыками «Ром, надо, что ты как маленький! — Тох, я тебе кто, чтобы два пальца в рот пихать?», через полтора часа удалось вернуть живой цвет лица. Принюхавшись к рубашке, в отвращении поморщился. Она пропахла неприятным запахом рвоты. Рома вышел из ванны, с мокрыми волосами и полотенцем на шее. Виновато поглядывал на сидевшего на диване Антона. — Ты прости, что так вышло. Извиняться приходил в общем-то он. Снова вышло наперекосяк. — Чем траванулся то? — Пиво с не особо свежей окрошкой, — Рома присел рядом. Достаточно близко, но не вплотную. — И отчего же так хотелось отравиться? — А ты подумай. Вина с упоением ужалила в сердце. В эту несуразную мышцу, что ныла слишком давно по этому милиционеру. — Я не думал, что все так выйдет, — Антон пристыженно отводит глаза. — А как ты думал? — что-то тайное, опасное скользнуло в интонации. Рома пододвинулся ближе, наклоняясь к лицу, надеясь так выведать больше правды. — Да никак, — было в этом что-то чересчур честное. Непривычно скрипела на зубах правда. — Мы не виделись семь лет, я даже не мог подумать, что окажемся в одном городе. А тут ты вот, такой реальный и родной… Последнее было сказано тише. Тяжело было открывать душу, свои переживания. Хотя когда-то он делал это легко и просто. Но нормальный человек умеет сдерживать себя. — Тох, — шепотом окликнул его Рома. И посмотрел столь мягко, обезоруживающе, что Антону захотелось разрыдаться, наконец перестав чувствовать пришитое к нему бремя. — Даже сейчас, смотрю на тебя и поверить не могу. Все так тупо, тогда получилось. Просто два идиота, но я больше намного. Упрямый еще, как баран. Рома, я не хочу чтобы все было так. Объятие было непривычным. Обычно Антон обнимал всех, стараясь дать чувство безопасности и покоя. А теперь ощущал его сам. И было в этом животворящее, необходимое. — Не только ты баран, — подметил Рома. Потерянное время было болезненным, но уже не казалось настолько катастрофичным. Они цеплялись друг за друга, признавая, что навредили друг другу сами. Нести ответственность за те раны, которые сейчас трепетно хотели залечить. Антон поднял голову, вовлекая Рому в поцелуй. Нужный, в котором легче выразить слова и чувства. И получив на него ответ, растворился во мгновении полностью. Их встреча не означала безоблачное будущее, тревога все еще околачивалась рядом, пытаясь высмотреть удачное место для удара. Но давала надежду. Когда-то все вокруг вновь зацветет яркой краской и перестанет отравлять. В это хотелось верить столь же сильно, как то как Антона прижимали к себе, выцеловывая скулы, доказывая, что он важен и любим в ответ. Дома было тихо. Антон, не включая свет, прошел по коридору и столкнулся с Олей. — У нас это генетическое, да? — он встревоженно смотрел на сестру, понимая к чему она клонит. — А я буду ждать в кресле или сбегать к счастью? Антон не знал ответ на этот вопрос и не хотел знать. Крепко обнял сестру. Она прижалась в ответ, тихо мыча мелодию, слишком похожую на колыбельную их матери. В шторме главное найти за что удержаться.