Отражение сигарет и полыни

Мы разные, но мы связаны

Разные, связаны

Кажется, Антон чувствовал холод. Ощущал, как у него немели пальцы, а кожа покрывалась мурашками, становясь «гусиной». Антон знал, что окно открыто нараспашку, поэтому и холод и тянется по комнате. Сидит дикой кошкой в углах и проводит морозным когтем по выпирающим ребрам. Но вместе с холодом он чувствовал горячее звериное дыхание около уха. Ощущал как клубы морозного пара запутываются в волосах. Не мог пошевелиться из-за хищного взгляда, направленного куда-то в область сердца. Монстр целился прокусить мышцу острыми клыками, разорвать ее на кусочки, высосать еще теплую кровь. Воздух становился тяжелым. Ложился неподъемным грузом на грудную клетку, сдавливал ее и мешал вдохнуть, хоть как-то пошевелиться. Антона окутал страх. Холод все глубже пробирался в кости. Он снова был посреди таежного промерзшего леса, а плутовка стояла за его спиной, подгоняя все ближе к убежищу. К проклятому гаражу. Лисица кладет ладони спрятанные в перчатках на его плечи. Гладит по шершавой поверхности куртки. Антон резко выдыхает весь оставшийся воздух, нервно, содрогаясь всем телом. Садится на кровати и пытается отдышаться, словно убегал от погони. Перед глазами не привычная спальня, а бесконечные, глубокие сугробы с узорами крови. Высокие сосны, которые все больше закрывают небосклон. Деревья движутся, приближаются, источают опасность. Страх обволакивает, погружает в себя, почти растворяет. Невесомое прикосновение к оголенной спине. Тонкая, сухая ветка дерева. Антон дергается и разворачивается, устремляя взгляд в темноту комнаты. Но в темноте не прятались звери, не играла чарующая колыбельная, не кричали от нестерпимой боли пропавшие дети. В ней была заспанная Катя, что пыталась сфокусировать взгляд на муже. Антон посмотрел на нее странно, словно чувствовал угрозу. Выражение лица было смутным, размытым, смотрящим из-под толщи воды. Тучи медленно расплывались в стороны, открывая луну на обозрение ночи. Нежно желтый свет целовал дом, пробирался к беззащитным горожанам. — Не усну уже… — Поясняет скорее себе. Медленно встает с кровати, ведет плечом от холода. Торопится накинуть халат, оставляя пояс на стуле. Сквозняк щекотал ноги. — Только четыре утра, — замечает Катя и протяжно зевает. Потирает глаза и встает следом. Антон останавливается около двери и упирается взглядом в ручку с потертой позолотой. Рой мыслей кружит в голове, боль ударила в виски. Язык так и чесался осадить Катю на месте, высказать все что копилось внутри столько лет. Заявить до смешного дерзкое «Я вчера был у Ромы, целовался с ним. Знаешь, я всегда мысленно с ним. Все семь лет. Каждый день» Посмотреть на ее искаженное в удивлении и разочаровании лицо. Как вздымаются брови, приоткрывается рот и в глазах сходится невидимый пазл. Одной фразой находилось оправданию всему. Разногласиям, холоду, недовольству, что временами прорывалось через тесно выложенную ложь. Но Антон лишь со злостью давит на ручку, открывая дверь и нервно проходя на кухню. Холодная вода приводит в чувства. Остужает пыл и заставляет ощущать зиму еще сильнее. Он стоял, оперевшись руками о раковину, и фокусировал взгляд на том, как вода стекала в слив, закручиваясь спиралью. Сзади скрипнула закрывшаяся дверь, Катя пришла следом. Шагала тихо, почти невесомо. Села за стол и положила голову на сложенные руки. В квартире воцарило молчание. Изредка слышалось шуршание простыней, Оля как всегда ворочалась во сне. С лестничной клетки послышался шорох, кто-то хлопнул дверью. На улице по размытой земле и лужам проехала машина. Звуки из-под колес выходили ужасными, словно чавканье зверя. Антон чувствовал, что зверь скоро доберется и до него. Реальность не спасет, ведь именно она нападает. — Так много работы вчера скопилось? Слишком уж поздно вернулся… — в голосе сквозило презрение. Напряжение заиграло новую мелодию. Сильную, тревожную. Под потолком копилась неизбежность. Капля воды скатилась по скуле, подобно слезе, и разбилась о поверхность нержавеющей стали раковины. — Антон, где ты был на самом деле? Вина, опасная гадюка, впрыскивает яд в кровь. Антон не нашёл в себе силы повернуть голову и посмотреть на жену. Сверлил потерянным взглядом бутылку «Фери», вдыхая едкий запах цитрусов. Запершила назойливая тоска. Квартира, диван, кресло, кухонные покосившиеся шкафчики, непонятная расписанная ваза, которую пару раз чуть не разбивала Оля. Все это состояло из всепоглощающей вины. Мрачной, прилипающей к нёбу. — Кать, какой смысл мне тебе врать? — тон уставший. Разводы на плитке изобразили очертания хитрой мордочки лисы. Она улыбалась, оголяя клыки. Антон почему-то был уверен, что дочь не спит, а вслушивается в шум их нервного разговора. В его оправдании, слабой лжи, не было того флера, какой показывают в мелодрамах. Он не выглядел как изменщик. Ему можно было поверить, и это делало ситуацию хуже. — Вот я и хочу узнать, — стул скрипит. Катя подходит ближе, вынуждая развернуться. Из гиблого болота невозможно вернуться. Вязкая трясина тянет на дно, закрывает нос, рот, уши и глаза. Создает кокон, который медленно губит. Водоросли щекочут кожу, скручиваются на руках подобно наручникам. — Мы работали с отчетом, — раздражение влетало в легкие. Разрасталось, захватывало грудную клетку, словно паразит. — Хочешь, опустись до того, чтобы позвонить туда и допросить каждого кто со мной работает. Последняя фраза — острый нож, который не поскупились смазать ядом, режет сильно, оставляет глубокую рану, что кровоточит, нарывает и обязательно начнет гноиться. Ведь они не умеют решать конфликты. Они разойдутся по углам, продолжая рыть себе могилы дальше. Антон почти скривился. Петровы не представляли собой что-то общее, целостное — семьёй не были. «Они» слишком громко, броско, слишком важно. Был Антон. Была Катя. Была Алиса. От их семьи осталось лишь отражение. Лживое, кривое, неправильное по своему существу. От их крепких уз остались лишь жалкие ниточки, которые износились, почти порвались. Одно натяжение и послышится последний треск. Оборванные, неровные концы упадут в разные стороны, ненужным мусором, словно они никогда и не были переплетены. — Даже если позвоню… — Катя не собиралась мириться, выпускала все накопившееся, уставшая от вечных перепадов настроения. Кривит лицо, делает атакующий ход, — Тебя же все там оправдают. Тако-о-о-й очаровательный у вас муж, Екатерина! Вам так повезло! — она плевалась желчью, делая старческий голос Арины Владимировны. Совесть ударила по диафрагме. Заставляя вспоминать тот корпоратив, кажется, единственный который он посетил. Первый Новый год на заводе. Антон помнил свое удивление тому, что ему дали приглашение. Пестрое, с красноносым дедом морозом в углу, который к тому же загадочно улыбался и почти что подмигивал своими раскосыми глазами. Блёстки, ярко-розовые смешанные с золотым, приклеенные в качестве рамки, почти сразу стали осыпаться и липнуть к пальцам.

Семейный, новогодний и веселый корпоратив! в кафе «Оливка» 23 декабря в 19:00 Приходить можно с мужьями и женами :) Шутки и весёлое настроение обязательны!

Ксюша улыбнулась на растерянное лицо и поспешила, пока не опомнился, добавить еще и стишок, который так упорно учила всю ночь: — Мы вас приглашаем на корпоратив! И вам обещаем сплошной позитив! — вдохнула побольше воздуха и зажмурив глаза, вспоминая строчки, продолжила. — Новогодний вечер с нами вам понравится, мы знаем, это все не хвастовство! Приходи на торжество, приходи и убедись… Мы тебя уж заждались! Горлицина старается унять смех и сделать серьезное лицо. Мимические мышцы напрягаются, на румяных щеках показываются ямочки, гордо выделяются носогубные складки. Она мнется на месте от нетерпения. — Скажи хоть что-то! — заканючила, теребя в руках оставшиеся пригласительные. От активных действий блестки все сильнее сыпались на пол, тонули в темном паркете. Словно огоньки гирлянды тонут во мраке таежной ночи. Почти что слышался детский, затухающий смех. Обманчивый, призрачный, уже мертвый. Антон мотнул головой, снимая наваждение. — Не ожидал просто, что вы такое устраиваете, — еще раз осмотрел пригласительное. Взгляд зацепился за «можно с мужьями и женами». Реакцию Кати угадать не мог. Может обрадуется, как ребенок сладкой вате, или наоборот выскажет претензию, словно это приглашение на что-то незаконное. — Начальство мечтает о дружном коллективе или просто делает вид. Так или иначе это бесплатная еда и алкоголь. Ну и еще возможность узнать друг друга получше. Ты тут не так давно, думаю тебе особенно полезно, — Ксюша выразительно посмотрела на неброское серебряное кольцо на безымянном пальце. — Бери жену с собой, повеселимся, еще молодые совсем. Арина Владимировна даст вам фору. Ксюша еще раз улыбнулась, принимая отсутствие отказа за согласие и хотела уже уходить, но Антон остановил ее, ухватившись за плечо. Помедлил секунду, а после, передумав, качнул головой и попрощался. Вопрос про няню остался на языке. Стоя перед зеркалом в ванной, Катя красила губы алой помадой, ярким акцентом играющей в вечернем образе. Антон поглядывал с коридора, через небольшой просвет от незакрытой двери. Блестели в тусклом теплом свете старой лампочки оголенные упрямые плечи и гордая спина. Она напевала мелодию, схожую с песней из «Простоквашино», которую пела Мама: — Кабы не было зимы в городах и сёлах, никогда б не знали мы этих дней весёлых, — запела громче, когда Алиса застучала игрушками, стараясь привлечь внимание. Сразу же среагировав на голос матери, девочка засмеялась и попыталась подпеть, не выговаривая часть слов. Мелодия с противным треском от сломанного звонка разнеслась по квартире. На пороге стояла Лилия Павловна, все такая же серьезная и статная, какой и была четыре года назад. Антон с прожигающей нутро ностальгией вспомнил их первую встречу. Хотя мысли в тот момент витали вокруг его низкого статуса в классе, холодный взор глаз из-под линз, почти таких же как у него, остается в памяти до сих пор. Она словно и не сменила к нему отношения. Все так же осуждала молчаливо, не смея говорить претензию вслух. Мало ли. Вдруг ее бедная Катенька останется одна? Вдруг ее саму оставлять гнить в коммуналке вместе с надоедливыми соседями и до смешного маленькой пенсией? — Антон, в культурном обществе, дамам нужно помогать снимать верхнюю одежду. Все так же видела в нем какого-то несносного мальчишку. Он молча кивнул, сжал губы сильнее, чтобы обреченный вздох не вылетел. Не сдал его с потрохами. Вешает на слегка покосившийся крючок длинное пальто с меховым воротником, что напоминал один пушистый хвост, который мелькал среди елей и сосен. На шум вышла Алиса. Медленно, неуверенно, с раскинутыми руками. Лилия Павловна тут же оттаяла, забыв образ снежной королевы, стала любящей наседкой, принялась ворковать. — Алисонька, как ты? Бабушкина радость подросла, как я погляжу. Катя вышла из ванной, расправив юбку и мягко улыбнулась, наблюдая за сценой. Антон называет ее красивой, ведь так и было. Блестящий верх платья, облегает фигуру и две лямки плавно скрываются за шеей. Черная юбка до колена, полусолнце, что игриво поднималась при шаге, напоминала школьную, в которой всегда ходила Смирнова. Капроновые колготки подчеркивали стройные ноги, острые колени, что могли быть раздроблены жерлами плотоядной мясорубки. Она улыбается, принимая поцелуй в щеку, стараясь не испачкать мужа помадой. Возможно, Антон даже не будет думать о Пятифанове в этот вечер. Возможно, хоть ненадолго станет идеальным мужем. Возможно. Но к сигаретам тянуло сильнее, чем в прошлые дни. «Наивный» шепчет ему игристое вино. Антон морщится, когда хитрые пузырьки напитка щекочут глотку. Пытается убрать томление, что растекалось по венам. Катя кружится в центре кафе и чужих взглядов. Смущенно улыбается и звонко смеется. Со стороны она и не жената во все. Совершенно не мать маленькой девочки. И даже обручальное кольцо, поблескивающее в свете люстры, не могло отвести от нее интерес. — Задорная девушка! — комментирует ее Арина Владимировна. Антон знает эту улыбку, в ней кроется тоска по прошлым дням, липкая и не отпускающая. — Я в молодости тоже такой была, — молчит, вроде как вслушивается в слова песни и покачивает седой головой в такт, но спрашивает, — не ревнуешь? Ее вон как облюбовали. Петров качает головой. Тихо говорит «доверяю» и отходит в уборную. Доверяет и чувствует обиженный взгляд себе в спину, потому что не он пляшет рядом с ней. Доверяет и знает, что его мысли не о светло-русых локонах, которые Катя закручивала на бигуди и из-за этого не спала почти всю ночь — неудобно было. Доверяет и понимает, что ему все равно на старания жены. Что ему не нужна ее красная помада на салфетках в виде непрямого поцелуя. Что ему не нужны ее ласковые руки, гладящие напряженные плечи. Что и слова любви, ее любви, ему тоже не нужны. Мысль, быстрая свинцовая пуля. «Было бы даже лучше, если бы она предала мое доверие» Возвращаясь, замечает, что Арина Владимировна говорит с Катей, которая устала танцевать и пила излюбленное шампанское из того же бокала, что и он недавно. Конец их диалога с наслаждением раскопал свежие могилы и начал потрошить чувство вины. — Тако-о-о-й очаровательный у вас муж, Екатерина! Вам так повезло! Любит и доверяет. Ваш союз радует глаз. Его окатило водой. Ледяной, из проруби в которой ловили рыбу звонким январским утром, на каникулах, когда в планах было укутаться в одеяло и доедать оливье. Свалиться в нее было сильнейшим страхом, мало ли хозяйка воды разгневается за покушение на владения и утащит в омут, поглотит полностью. Катя улыбнулась криво, натянуто, скрывая лицо в волосах. Антон чувствовал ее обиду, как свою. Почти говорил слабое «прости». Сожаление было в неловком поцелуе, пропитанном саднящей печалью. В прикосновениях рук. Во взглядах, случайных, мимолетных и долгих, через людей, которые отдыхали в этот вечер. В тишине во время поездки домой, когда лишь мотор старой лады и проезжающие мимо машины напоминали, что они здесь. В ночном воздухе, что отрезвил мозг и поддерживал звенящее молчание в спальне, холодной и такой же скорбящей. Сожаление скрепляло их стальной цепью. Ржавой, но крепкой, что цеплялась за ошейники. Натягивалась все сильнее. Они сами тянули друг друга. Все чертовы семь лет. Тянули, рычали, огрызались, почти хватали друг друга за носы, почти отрывали плоть. Скалились, улыбались, целовались, почти любили. Антон сократил расстояние, ослабил натяжение цепи, прижимая Катю к себе. Она попыталась отстраниться. Из-за обиды, внутренней горечи и едкости. Но руки ослабли, безвольно болтались. Уперлась лбом в грудь, прижимаясь к холодной коже. Немой вопрос бил под сердце. Ощущался острым клинком. Почти физически сжимал в своих суровых, грубых тисках. Катя судорожно выдохнула, пыталась набраться сил и продолжить разговор. Глотала воздух, сжимала пальцы, впиваясь ногтями в нежную кожу, оставляя красные полумесяцы. На их шеях висели привязанные камни. Тяжелые, тянущие ко дну. Мерзкому, илистому, зловонному. В этом болоте их всегда было только двое. Раздаются босые детские шаги. Катя тут же обернулась, взволнованно посмотрела в сторону коридора. Из проема сначала появилась тень. Гуще, чем окружающий вокруг мрак. Глаза блеснули желтым. Антон сильнее стиснул край столешницы, за которую придерживал ослабшее после кошмара тело. Боязливый голосок разбил цепь, напряжение с груди ушло. Разговор оборван, но не завершен. Антон знает, что гибель неминуема, курок обязательно будет нажат, а пуля полетит ему в голову. Пальба пройдется по всему телу, которое будет извиваться в жалкой, бесконечной и справедливой агонии. — Вы ругаетесь? Катя тут же подбежала к дочери, поднимая ту на руки: — Конечно нет, что ты? Мы с папой сильно любим друг друга, как и тебя, солнышко. Мы друг без друга не сможем. Что-то мерзкое зашевелилось внутри, ожило. Рот наполнился вязкой слюной ужаса. Любят. Не смогут. Вместе. Вместе. Вместе. Антон сходит с ума. Точно. Безвозвратно. Алиса смотрит через плечо матери, видит насквозь, пробирает взглядом до костей, белых и влажных, хрупких костей. Казалось, он был вовсе без кожи перед ее взором, лишь красные, алые мышцы, держащие вздорное тело. Дети так не смотрят, не умеют. Так смотрят звери, хищники. Антон снова становился презренной добычей. Таблетка растворяется на языке. Неприятный осадок во рту, хотелось скорее сбить никотином. Антон смотрит на пачку сигарет, мнет пальцами и в сотый раз читает. «Столичные», для тех кто не может отпустить прошлое. Эта марка, отголосок советского союза, связывала Антона и всех остальных покупателей. На них была сетка воспоминаний, крепкая, из бечевки. Руками не разорвать, можно лишь порезать ножом, всегда лежавшим был рядом. Но любители «столичных» выбраться из этой ловушки не решались. Слишком опьяняющий был плотный, колючий дым. Такой гордо называли мужским, а Антон называл его роминым. Потому что тот сам был колючим, выделившимся, эталоном этой видимой правильной мужественности. Ощущался как сигареты «Столичные. Классические». Горько, слишком крепко для него. Но необходимо, сколько бы не пытался убедить себя в обратном. Сзади скрипнула дверь балкона. Сквозняк протянулся по полу, поцеловал на прощание и пропал, как только дверь хлопнула вновь. Антон прокашлялся от дыма и затушил окурок в пепельнице. Беспросветная темень, солнце скрыто за горизонтом, беспросветными лесами тайги. В глубине души тлел страх, что бесконечно горящий диск, который спасал планету от вечной мерзлоты и мучительной гибели, больше никогда не поднимется в небо. Не сделает жалкий круг и не ударит своими лучами в глаза, не согреет, а обожжет кожу, не заставит расцвести росток, похожей на него, хризантему с неутолимой тягой к жизни. На этот страх Антон не знал как реагировать, но каждую ночь засыпал с мыслями, что солнце может устать и это случится быстрее, чем можно предположить. — Катя что-то узнала? — Нет, просто боится. Оля вздохнула и встала рядом. Тоже всмотрелась в город, его редкие огоньки в многоэтажках. — Мне, кажется, это нечестно. Стоит рассказать. Хмурое «знаю» закончило диалог. Они застыли безмолвными статуями, у которых нет мыслей и мнения. В белесых гипсовых головах пустота. Глаза, невидящие ока, всегда устремлены в пустоту. Они никогда никуда не придут, ведь их ноги прикреплены к постаменту. — Сегодня день смерти мамы. Как он мог забыть? Забыть столько важного для себя, держась за то что лишь разрушает. Звездный небосклон медленно закрывали глухие тучи. Словно густая краска, они расползались необъятной, неравномерной кляксой по свежей, идеальной картине. Художник плакал не в силах что-то изменить. На землю стали падать первые капли дождя. Слезы творца скатывались по кровле, водостокам. Его маетой заразился весь город, как бубонной чумой. Крысами была вода, отравленная и горестная. — На могилу съездить надо. Дорогу наверное размыло, а сам памятник вьюнком зарос. — Я одна не поеду, — уперлась рогом Оля. Скрестила руки на груди и отвернулась, желая рассматривать старое, сломанное кресло-качалку. Пыль почти въелась в деревянные ручки и хлопчатую подстилку, которую изгрызла моль. — Могу позвонить отцу и вы, — Антон фразу не продолжил. Замолчал и наблюдал, как темнело лицо сестры. Она становилась очередной тучей. Стоило закрыть окно, дабы не улетела. — Тебе все равно придется с ним поговорить. Приговор. Нож гильотины со звонким свистом врезался в древесину, оставляя рваные прорези. Оля посмотрела исподлобья, засопела. Антон усмехнулся и потрепал пушистые, спутавшиеся после сна, волосы сестры. — Возьму на сегодня отгул. Съездим на электричке. Улыбка, яркая и благодарная, словно солнце все-таки взошло. Теплые объятия согрели лучше батарей, которые до сих пор не отапливались. Хотелось как можно дольше задержаться в мгновении. Схватить его рукой, залить эпоксидной смолой и повесить памятным кулоном на шею, как православный крестик. «Машина на парковке рядом с заводом. Некогда подогнать ближе, прости» — сообщение отправлено контакту «Отец». Свежий воздух разгонял назойливые мысли. Ветер целовал виски, заботливо ластился о щеки. Оля обходила неглубокие лужи, словно она была канатоходцем и прямо сейчас исполняла трюк под куполом цирка, находясь на грани от свободного падения. Антон улыбнулся воспоминаниям детского восторга от представления. Тогда все еще казалось слишком правильным и хорошим. Нереальным. Вокзальные часы объявили восемь утра. Время посадки на электричку до поселка. Неприятный ком образовался в горле, когда Антон шагнул внутрь вагона, пропахшего усталостью и наскучившим, бесконечным ожиданием. Сжал сильнее лямку дорожной сумки, в которой лежали банки краски чтобы обновить вид могильной оградки, старые кисточки с ярко голубыми, смешанными с зеленым следами, чей ворс слегка огрубел, потому что в прошлый раз их плохо отмыли. Антон чувствовал как ступает на тонкий лед. Такой обычно бывает по первым заморозкам, когда мир вокруг замирает, время останавливается, становится плотным, осязаемым. Первый шаг. Узор идет трещинами, линиями, бесконечная паутина расползается по замерзшей воде, припорошенным снегом, выпавшим с утра. Дыхание замедляется. Взгляд устремляется в бесконечную светлую и неизведанную даль. Страх бурлит подо льдом, старается добраться, забрать с собой. Антон боится вновь услышать скрип железных ворот на кладбище. Вновь ступить на кривые дорожки ведущие к усопшим. Вновь увидеть на памятнике фотографию матери. Страх и стыд — из этого теперь состояла его жизнь. Антон чувствовал ужасную слезливую вину перед Кариной. Казалось ему уже не позволено приходить к ней. Словно он осквернит собой почву, искусственные цветы и выгравированную надпись на могильной плите. «неизлечима боль разлуки — разлуки той, что навсегда» — Последний раз когда я тут был, сиденья были деревянными… Когда же был этот прошлый раз? — В прошлом году поменяли. Но папа отметил, что жопа прилипает. Дерматин проскрипел. Сидеть на поролоне было удобнее, чем на лакированных лавках. Вагон медленно тронулся с места. Пейзаж плавно менялся и все больше монотонные постройки — серые коробки, перетекали в сосны, махающие косматыми ветками, которые скоро покроются снегом. Антон поджал губы, еще сильнее всматриваясь в мир за стеклом. Декабрь застрянет болезненной сосулькой. Шум в электричке раскалял. Оля рядом задумчиво смотрела в окно, не особо вдохновленная поездкой. Словно в ней было что-то отторгающее и необычное. Словно она тоже чувствовала вину, хоть ей было не за что ее ощущать. Антон выдохнул сквозь зубы, стараясь не растворится в тревоге, что все сильнее пульсировала под кожей, и посмотрел прямо. Кондуктор прошел мимо рядов с пассажирами. Дедок напротив, с яркой залысиной и кривыми зубами явно ехал домой. Смурной, нагроможденный наполненными пакетами. Бурчал себе что-то под нос. Петров выцепил лишь «Людка» и «с ума сведет своими удобрениями». В нем было что-то домашнее. Недовольное, но родное, скрытое под нахмуренными бровями. В нем жила любовь, несмотря на вставную челюсть, болящие суставы и бесконечную ворчливость. Женщина средних лет в соседнем ряду то и дело дергала рукой, дабы успокоить нервного сына, который вскакивал от неудержимой детской энергии. Рядом сидела тетка чуть постарше и хихикала, тыкая своего полного и особо радостного мужа под ребра, стараясь привлечь внимание. Ее роптание доносилось всему вагону: — Митя! У Альки сын такой же, с шилом! Мальчуган вновь вскочил со своего места и стал практически летать по узкому проходу, изображая военный истребитель, о чем громко и сообщил. Мать с хмурым видом вовремя поймала его за шкирку и посадила рядом. Пацан притих. Вновь и вновь возвращаясь к силуэтам пассажиров, Антон чувствовал как постепенно успокаивается. Вина не ушла, и, наверное, не уйдет никогда, она лишь слегка разжала тиски. — А ты краску взял? — Оль, все на месте, не переживай, — слабо улыбнулся и потрепал по волосам. Некоторые прядки выпали из высокого хвоста. Легче успокаивать других, чем себя. — Да, что-то я нервничаю… — она судорожно выдохнула. — Словно в этот раз могила мамы куда-то пропала. Словно ее никогда и не было. Сейчас придем туда, а там пустота, понимаешь? Оля сжимала в руках стебли искусственных белых роз. Карина говорила, что настоящие цветы печальней тем, что в конце концов увянут, станут бесполезным мусором. В искусственных цветах видела особую, далекую для человека, но такую желанную вечность. Антон не знал ее. Только замечал изредка заботу, истерики, обиды и редкие улыбки, помнил, почти что все. Никогда не собирая эти осколки в единый образ. Разной он ее и запомнил. — Дома даже фотография пропала. Та которая раньше всегда стояла на комоде. Я ее от пыли каждую неделю вытирала, а теперь нет. У отца спросить не решалась, он ведь только крикнет, что нечего соль на раны сыпать... Но это же мама! Во взгляде таилась боль. Та, которую невозможно осознать в полной мере в юном возрасте, словно она присуще лишь старикам повидавшим войны. Страшная, до определенного времени бесформенная. Антон приобнимает сестру. Он и сам никогда не знал, что делать с этой болью. — Главное, что ты помнишь. Электричка продолжала свое движение. Медленно влачилась по замерзшим рельсам, протаскивала в своей утробе людей. Ей хорошо было бы потеряться в лесном массиве, исчезнуть с радаров и навсегда пропасть. Вместе с болью, усталостью и бесконечным ожиданием. Солнечные лучи мягко целовали высохшую траву. Прохладный ветер подгонял путников. Бродячие собаки, то и дело лаяли, следуя рядом, как провожатые. Кутаясь в длинный шарф, Оля терла руки, в попытках согреться. Заинтересованный хитрый взгляд старался обойти невозмутимое выражение лица брата. Она то и дело заводила разговор, но замолкала, не в силах спросить то что волновало ее больше всего. Антон стойко выдерживал невербальные атаки и лишь тихо незаметно посмеивался в ворот пальто, стараясь отвлечься от стоящих впереди, когда-то родных деревянных домов и косых заборов. — О чем вы говорили утром? — Ты не это хотела спросить. Она разочарованно вздохнула, но допрос не оставила. — Это же как-то связано с тем, что ты вчера был у Ромы. Ты же у него был? Даже трубку не брал, — птицы возмущенно зачирикали, устремляясь в небо, недовольные говорливыми гостями. Гостями... Теперь они и правда просто гости, нежданные, чужие. Как тогда, когда только приехали. Только сейчас сугробы не окружают, а лес не хочет забрать в свою чащу, — Катя столько всего выдумала, так еще и старалась оправдать каждый вариант! Я почти поверила в то, что тебя похитили. Антон рассмеялся в голос, на долю секунды забывая переживания и душевные метания. Улыбка оживляла бледное лицо. Оля радостно наблюдала за братом, согреваясь от того, что он сейчас рядом и хохочет над такой глупостью. — Ну? Так у него был? И что, как? — А тебе все расскажи... — начал он вредно, продолжая улыбаться. Мысль о Роме была слишком приятной, пленяющей, чтобы задуматься о чувствах Кати и ее переживаниях. — Допустим... И правда у него. Оля пискнула в мягкую вязку шарфа. Глаза ее улыбались, сверкали в осеннем солнце. — Ты ведь подвез его тогда? А вы договорились о... Антон дальше не слышал, вспоминая тот вечер. Злобные речи жены и разочарованный, оставленный взгляд Ромы. Выдохнул, пряча руки в карманы, глянул на сестру по доброму, с легкой печалью, которая была отдельным цветом в радужке глаза, появившимся, когда он уехал из поселка и потерял любые шансы вернуть все как было. Оля остановила поток вопросов, стушевавшись реакции брата. Лицо исказило волнение, почуявшее нечто неладное. — Что-то случилось? — Он не был рад тому, что я женат и это понятно, — томящая мука обреченной вины, царапала спину, надавливая то сильнее, то слабее, — Я тот самый подонок, который улыбается, говорит, что любит и идет изменять. Говорить другому точно такие же слова! — словно кость застряла поперек горла. Горестная и острая. Антон потупил взгляд, стараясь разглядеть в пыльных камушках на дороге что-то большее. Оля, возможно, тоже старалась в нем разглядеть что-то большее, кроме роли брата. Отвращение пропитало сердце насквозь. Мерзостью был он сам. — Но... Раздраженно мотнув головой, медленно восстановил дыхание, утерянную гармонию. Рука в кармане нащупала таблетки. Все нормально. Ноги стоят на земле достаточно устойчиво, руки спокойно покоятся в пальто, картинка перед глазами не плывёт. Все нормально. Его жизнь улетела в какую-то пропасть, он висит на несчастной сухой ветке, которая скоро сломается и тогда он упадет в очередную бездну. У него нет шансов выбраться. — Давай поспешим, не хотелось бы пропустить последнюю электричку. Оля кивнула и поспешила следом, оглядываясь на голые деревья. Тени между ними игриво бегали, заманивая к себе. Ворота кладбища все так же скрипели. Отвратительно, почти оглушающе в бесконечной тишине могильного молчания. Тропинки были неизменными, но Антон все равно рассеянно оглядывал территории, ловил взглядом фотографии других покойников. Попадались те кого он знал.

Пятифанова Мария Вячеславовна

(1950 - 2006)

— Тетя Маша... — Петров с трудом проглотил образовавшийся ком в горле. Отчего-то перед глазами была картина не ее задорного смеха, когда они, команда Вольтрона, пришли с речки с синими губами и стуча зубами от холода, не динамичных историй из шальных 80-х, даже не частых равнодушных взглядов, которыми она окидывала их поздние посиделки, возвращаясь с работы. А как у ее больничной койки сидел Рома, опустив плечи под невыносимым грузом отчаянья и печали. Все потому что он был таким человеком, который будет до последнего рядом. Пока может. Антон же на похороны Карины еле успел. Даже утром в этот день раздумывал, чтобы сослаться на плохое самочувствие и не ехать. Не ехать на похороны собственной матери, потому что нужно учить билеты на зачет. Какая нелепость. Дальше шел осторожнее, подсознательно боялся увидеть кого-то еще. Тех, чьи имена не проворачивались на языке. Четыре ряда вперед, направо, снова немного вперед, налево дважды, пару шагов по кругу в попытках выцепить взглядом памятник. — А может пропустил и надо назад? — Антон разочарованно морщится, когда осознает, что заблудился. Надеялся, что хотя бы место помнит. — Лишний раз налево свернул, — тактично поправила Оля и ободряюще похлопала по напряженным плечам. — Ты давно тут не был, даже я теряюсь иногда. Портрет матери встретил непривычным неестественный теплом. Зеленые глаза были почти яркими, лучи солнца все же впитали цвета фотографии. Такой Карина была редко, еще в городе. Антон эти воспоминания хранил глубоко в сердце, доставал их осторожно, боясь забыть и потерять навсегда. Оставить в небытие. Прокручивал их ночными посиделками на балконе, когда единственной другом была лишь сигарета. Все те же «Столичные». Сейчас они тоже были в кармане, почти не ощущались. Не нужно чувствовать их особую смоль, чтобы очутиться в прошлом. Антон боялся повернуться назад и увидеть там не очередную могилу, а живую, до болезненного чужую Карину. Между ними была пропасть, что разрасталась с каждым годом. Сейчас смотря на гравировку имени, перечитывая в сотый раз «Петрова Карина Сергеевна», Антон испытывал неподдельный страх. Захотелось уйти прочь с кладбища, прекратить эту бесполезную, скребущую душу пытку. Оля медленно открыла калитку, та приветливо скрипнула. Намного доброжелательнее, чем главные ворота. Подошла к могилке и уложила аккуратно белые розы, присаживаясь на корточки. Рядом лежали потрепанные ветром и таежной погодой, красные хризантемы. Такие всегда приносил отец. Антон запомнил это из рассказов Оли, она удивлялась почему он выбирал не гвоздики, если так упорно покупал алые цветы. Он причину знал. Когда любовь еще жила в их семье, красные хризантемы постоянно стояли в светло голубой вазе на кухонном столе. С каждым годом все чаще выделялись затухшие бутоны и опавшие лепестки. — Привет, мамуль, — Оля говорила тихо, обдумывала каждое слово, боясь обидеть. Она была в своем мире, где Карина была рядом и выслушивала переживания дочери, заботливо помогая чем может. — Столько всего произошло, ты даже не представляешь, — робкий смех потревожил сгущающуюся тишину, — Я обязательно тебе все расскажу. Тебе понравится, мамуль, правда. Я так скучаю... Плечи сестры затряслись от сдерживаемых слез. Оля всхлипнула и старалась успокоиться, все сильнее растирая глаза. — Так скучаю... Без тебя так пусто. Мам, почему ты ушла? Тебя кажется папа забывает. Он убрал фотографии, мама. А я помню! Ты всегда рядом. Правда ведь? Всегда-всегда рядом... Антон отошел подальше, чувствовал, что лишний. В кармане телефон потревожил короткой вибрацией. «Батарея разряжена». Горестный вздох облетел острые кончики оградок. Серым, старчески затуманенным взглядом, на него смотрела бабушка. Смотрела странно, знала что-то наперед. Антон учтиво кивнул и слабо улыбнулся. Вспомнились пирожки с картошкой, теплое молоко и сказки. Листья игриво слетали с веток, танцевали молчаливый вальс и укладывались за землю. Оля окликнула брата, утирая глаза платком с бабочками, такой дарила ей Карина в последний год жизни. — Прости, что задержала, — шаркнула ногой, загребая носком ботинка небольшие горсти сухой земли. — Хочешь тоже поговорить? — Может чуть позже, — Антон вновь встретился зеленью глаз сестры, словно смотрел на свое отражение. Всматривался в линии и замечал различия. Вроде почти незаметные, но на самом деле слишком сильные. — Пора начинать работу. Маме понравится обновленный цвет. Только ли едкий запах краски щипал нос, лип к глотке, или же в этом была виновата щемящая пустота, Антон сказать не мог. Язык припадал к нёбу, почти намертво, каждый раз, когда он хотел спросить у Оли о ней же. Узнать как она себя чувствует? Спросить все ли хорошо, кроме ссоры с отцом? Не достает ли какой-то мальчишка из школы? Как назло портреты родственников мерцали плоскими, равнодушными лицами. Снова стали простыми мертвыми, которым до живых нет дела. Оля подрезала ветки старенькой березки, что росла тут еще при захоронении бабушки. Тишина закаркала вороном, черным и смолистым, как тьма. Вспомнился репортаж, который делился на фрагменты, поджидал в разных углах кошмаров. «Если порог дома истоптан звериными следами, а за окном караулят птицы, прячьтесь — он уже идет за вами» Но паники Антон не чувствовал. Как-то равнодушно кивнул ворону, что буравил своими глазами-бусинками, и продолжил перекрашивать металлическую оградку. Птица беззлобно гаркнула, поздоровалась и попрощалась одновременно. Лес знал, что Антон тут и оповестил его об этом, не предвещая угрозы. В кривых рядах тусклых худых осинок и пышных сосен рыжий хвост не мелькнул, ни в тот момент, ни через время. — Оль, — закончив переглядки со старым знакомым, Антон осмелился заговорить. Ощущал физически между ними необъятную стену, — Как у тебя дела? В последнее время, мы почти не говорили толком нормально. Она оторвалась от своего занятия, бережливо поглаживая берёзку. Удивленные глаза взметнулись к лицу брата. — И правда, как-то не удавалось, — Оля натянуто улыбнулась, прошагала туда сюда, оттягивала время. Словно ей неприятно разговаривать с братом, словно делать это чуждо. — Все хорошо, даже рассказывать нечего. Казалось, такого краткого ответа будет достаточно. Но Антон смотрел выжидающе, бесконечно долго. Не выдержав, она присела на лавочку, понурив голову. — А что рассказать? Что папа снова запил? Что в школе постоянно с экзаменами давят? Что я не знаю кем быть, а меня все спрашивают и спрашивают... А я может просто хочу, чтобы все хорошо стало. Чтобы папа не приносил новый пакет с бутылками водки, чтобы ты не был, словно не живой, чтобы приступов твоих тоже не было. Холод ощущался сильнее, проник под кожу. Антон замер пораженный. Хлесткая, горькая правда, которую он так ждал, все равно ударила слишком больно. Но сильнее нарывало осознание что он не смог защитить Олю от кривизны мира, от его гнилой, ядовитой сердцевины. — Иногда я представляю, как мы живем вместе. Нет никаких ссор. У нас есть дом, где спокойно. Замогильный ветер замолк, сочувствующе трепал волосы Оли. Она не так уж и хотела новую сумку, чтобы быть похожей на своих одноклассниц и вместе с ними обсуждать последние новинки. Она не так уж и хотела, чтобы главный красавец школы бегал за ней, укладывая все цветы мира у ее ног. Даже в детстве она не так уж и хотела в Диснейленд и Небыляндию или съесть прямо из банки всю сгущенку в одиночку, весь день смотря мультики. Оля хотела, чтобы в доме наконец стало спокойно по-настоящему. Чтобы они зажили как настоящая семья. Сначала Антон думал, что ему не повезло родится первым. Брать на себя ответственность и больше обязанностей по дому. Но со временем он понял, что не повезло на самом деле именно его безумно сильной сестре. Оля почти не застала время, когда родители любили друг друга, помнила лишь крошечную часть, которую безжалостно стирала память. Почти всегда ощущала, как стены вокруг них трясутся, рушатся. Изначально крепкий замок осыпался, а кирпичи больно падали на головы, придавливали своей жестокой правдой. Петровы держатся друг за друга отчаянно, как держатся за последний шанс. Оля молчала, лишь сильнее сжимала мягкую ткань пальто. Антон вдыхал запах мороза и еле заметной сладости, может карамели, от духов, которые любила сестра. Они снова были в морозных вечерах. В трясущихся от криков стенах. В душащих в молчании стеклах, заиндевевших окнах. Все будет хорошо, только не сегодня. — Помню, — начал тихо, почти шепотом, больше чтобы отвлечь, ведь не знал, как облегчить тяжесть сестры по другому, — Мы зимой под канун нового года ночью зареклись на кладбище пойти. Кто больше протянет, наверное, да, что-то из этого. Визжали так, что друг друга до икоты довели. Оля сдавленно рассмеялась, какой уже раз за день стирая с щек соленые слезы. Отпустила из-под цепкой хватки пальто и с наигранным осуждением посмотрела на брата. — А меня пытался отговорить праздновать в прошлом году с друзьями! — Ну ты и сравнила. Я их в глаза даже не видел. Наигранно надув губы, она обиженно вскинула брови. — Я тебя затащу на все вечеринки! Антон кротко усмехнулся, принимая угрозу несерьезно. Оля же вправду не станет этого делать, всего лишь старалась запугать. Смех рассыпается огненной рябиной. Казалось, Карина на портрете стала улыбаться шире из-за дурачества детей. День проходил незаметно, когда солнце скрылось за горизонтом, а руки болезненно покалывали от усталости, Петровы стали собираться уходить. Ворота вновь скрипнули, попрощались. Птицы взлетели в бескрайнюю высь, скрываясь в темных лесах тайги. Они медленно шли по проселочной дороге воспоминаний. Где-то они закинули мяч в чужое окно, где-то утопили Полинину книгу и долго перед ней вымаливали прощение, где-то дрались, мирились, разбивали коленки, устраивали пикники и вылазки. Остановился, увидев их старый дом. Вновь всматривался в угрюмый фасад, как много лет назад. Теперь он казался еще более заброшенным, покинутым и оттого менее жутким. Ощущался забытым другом, до которого не было дело. Окна были плотно зашторены, Антон собственноручно забивал гвоздями ткань. На территории было пусто. Но он вернется туда. Обязательно. Чувствует что забыл там нечто важное. То что не дает дышать полной грудью. Оля зовет его. Кроткий взгляд на последок. Дом будет ждать возвращения, чтобы попрощаться окончательно, ведь никому не нравится, когда его оставляют впопыхах, шепча слова обиды. Гудок гремит в темную, глухую темень. Сонные пассажиры лениво выползают из вагонов, пока железные челюсти не захлопнулись вновь. Антон потягивается, поправляет лямки сумки и смотрит в мерцающую пустоту города. Оля озирается, словно выискивает кого-то взглядом. — Пойдем до остановки, там и домой. — Давай еще немного погуляем, у ночного перрона такая атмосфера. Они улыбнулись друг другу в сотый раз за день. Крепкий, застойный лед наконец дал трещину. Ненависть забилась в углу, пискляво визжа, медленно исчезая. Прогулка вышла недолгой. Прервал ее строгий, прокуренный голос отца. — Дети, ну холодно же! Стыдливо спрятав взгляд, Оля тихо пробурчала: — Я написала папе, чтобы забрал…. Ты прав, пора с ним поговорить. Гордость заполнила грудь, разрослась в ней вьюнком, который Антон только сегодня убирал с могилы матери. Оля решилась сделать шаг на встречу, шаг в неизвестность. Она была в сотни раз смелее него. В теплом салоне бумера гордость делила место с пустотой. Сонливость протягивала руки, обволакивала, цепко держала. Неловкость, сначала пропитавшая воздух, оседала пленкой на все вокруг. — Как там,— Борис помялся, крепче сжимая руль, — Как там Карина? — Мы перекрасили оградку, убрали сорняки. Я думаю она довольна. — И хорошо, молодцы. — Пап, — Оля прячет взгляд в окне, в сменяющихся бликах фонарей. — Почему ты убрал фотографию? — Убрал? — Борис повернулся на дочь и слабо улыбнулся, глаза его были пропитаны тоской. — Я решил сменить рамку, та уже совсем старая. Пока не нашел подходящую. — А можно с тобой выберу? — Конечно. Одно слово разбило ужасную стену отчаянья, что выстраивалась между ними. Разрушенная преграда с осколками-недомолвками осыпалась. Вместо нее появился разговор, которого не хватает многим. Молчание раздосадовано вылетело. Его больше тут не хотят видеть. Отец кротко улыбнулся, а Антон кивнул на прощание. Оля, не отстегиваясь, потянулась приобнять. На душе было спокойно, пока старая хрущевка не появилась перед глазами. Он нашел взглядом окно привычной квартиры и еле заметно нахмурился, замечая, что тусклый свет пробивается через стекло. Он снова не вспоминал про Катю. Снова забыл ее взгляды, обвинения, прикосновения. Образ был скрыт снежным бураном. У подъезда горел свет, рядом стоял курящий силуэт, нервно передергивая плечами. Антон замедлил шаг, стараясь всмотреться в человека, стоящего полубоком. Силуэт резко дернулся, заметил его, подходя торопливыми шагами. На секунду остановился, словно решаясь, переступая через что-то внутри, но потом тут же сжимая в своих крепких объятиях. Антона опешил, сначала просто стоя ровно, безвольно опустив руки. А после понял, что запах полыни пробил легкие впервые за день. — Я думал, что ты снова пропал. Медленно положил руки на лопатки Роме, прижался все ближе. Он забыл о разряженном телефоне, который мертвым грузом лежал в дальнем кармане сумки. Забыл, что Рома вновь появился в его жизни. — Прости. — Как малявка? Хотя она уже не такая и малявка. — Не в участке, значит уже лучше, — Антон медленно поглаживал чужую спину. Тот усмехнулся, выдыхая теплый воздух и клубки пара. Ветер задул сильнее, но казалось стало только теплее. Хотелось вновь за день растворится во мгновении, задержаться, застыть ледяными статуями. На щеку упала холодная снежинка. Антон задрал голову к небу и чуть прищурился. С темной бездны падали белые хлопья, все сильнее покрывая окружающий мир. Вокруг стало тихо. Рома смотрел внимательно, с легкой улыбкой. — Тох, давай больше не теряться. Губы соприкоснулись, выражая молчаливое, такое нужное согласие. На душе не было метели, лишь безмятежное затишье.