Катарсис

Елизавета вышла из операционной, не удосужившись вымыть кровь со своих рук и халата. Ее трясло. Тело казалось ватным, зрение плыло, так что пространство больницы заполнялось черными точками. Сквозь пелену она слабо слышала, как кто-то пытался до нее докричаться, еле-еле чувствовала, как кто-то схватил ее за руку, но она машинально дернулась и отвернулась, пребывая в прострации. Ей казалось, что ее будто не было в собственном теле, так что через нее можно было провести руками. Они не справились. Нет. Она не спасла. Она не справилась. Перед глазами было лишь мертвое тело девушки; еще одно не дышащее тело рядом; глаза врача-хирурга, который с сочувствием смотрел, казалось, в самую душу; экран кардиомонитора, на котором не было пульса; люди, прекратившие попытки реанимации; дрожащие руки в синих перчатках; серый кафель, на котором можно было заметить капельки крови. Где-то вдалеке эхом отдавалось оглашение времени смерти. Ей казалось, что помещение сжалось и потемнело до пределов операционного стола, на котором лежали два еще розоватых и не остывших тела, залитых кровью под мертвенным свечением хирургического фонаря. Самое ужасное было то, что одно из них детское. В нос ударил запах спирта, как в операционной, затем картинка стала более четкой. Перед собой Лиза увидела медсестру, которая прислоняла ватку с нашатырем к ее носу. Андрющенко поморщилась и слегка откашлялась, а затем подняла мутный взгляд на женщину перед собой. — Елизавета Андреевна, как вы? — настороженно произнесла медсестра. — Я… я в порядке. Но я не спасла. Я не спасла девушку и ребенка, — опуская взгляд на свои руки и съезжая по больничной стене, промямлила Лизавета. Женщина определенно никогда не видела настолько взволнованную Елизавету Андреевну. Обычно она всегда была сосредоточенной и прекрасно справлялась со своей работой, словно отключая какие-либо эмоции на время дежурств, а в экстренных ситуациях Андрющенко была максимально собрана и, казалось, была единственным человеком, кто имел холодный рассудок. То, в каком состоянии сейчас находился врач, действительно пугало. — Кого? Пациентку и плод? — Ты не понимаешь! — поднимая красные глаза, рявкнула брюнетка, — я не спасла девушку… и ее ребенка, — она вновь опустила голову и уставилась на кафель. Медсестра, поняв, что врач немного не в себе, присела рядом и произнесла: — Елизавета Андреевна, я понимаю, что вы близко к сердцу приняли смерть пациента, ведь такое случается редко. Тем более у вас, — вздохнув, женщина продолжила, — не принимайте это на свой счет. Такова жизнь, и она… Брюнетка резко подняла голову, и слезы, которые отчаянно просились наружу, потекли водопадом из глаз. Охрипшим голосом Лиза, прервав женщину, проговорила: — Евгений Александрович на месте? Я хочу отпроситься. — Главный врач уже отпустил вас с Николаем Григорьевичем домой, — кивнув, затараторила женщина, — осталось заполнить отчет о причине смерти. Андрющенко кивнула и, хватаясь за стенку, поднялась с корточек. Из-за того, что она не смыла кровь, на идеально выкрашенной белой стене появился красный отпечаток ее ладони. Медсестра поморщилась на такую беспечность и невнимательность. — Вам бы… руку вымыть. Вы костюм свой куда дели после операции? Лизавета, проигнорировав вопрос, прошла мимо женщины в свой кабинет, захлопнув за собой дверь. Она остановилась около умывальника в маленькой подсобке. Тусклый свет и качающаяся лампа делали обстановку еще более тревожной и угнетающей, а от затхлости помещения хотелось вывернуть легкие наружу. Она взяла старое хозяйственное мыло, которое лежало как раз для таких случаев, и стала оттирать кровь с остервенением и даже с неким садизмом к себе, ведь она заслужила чувствовать боль. Лиза не справилась и должна была понести наказание, потому что она могла чувствовать хоть что-то, а та мертвая девушка — нет. Она больше никогда не увидит свою семью и не прижмет к груди своего ребенка, который скоро должен был родиться. Лиза знала, ведь сама вела у нее беременность… Муж девушки больше не заберет ее из больницы и не отвезет домой. Девушка больше не поделится тем, как хотела бы назвать дочь. Она мертва. И это вина Лизы. Второго врача и по совместительству хирурга Андрющенко в расчет не брала, потому что он действительно сделал все, что мог. Кровотечение было неизбежно, но вот грех за смерть ребенка лежал кровью на брюнетке. Это осознание пуще прежнего затуманило разум девушке. Она зажала рот руками, чтобы громкий крик не вырвался за пределы ладошек, а желательно и комнаты. Водопад из слез стекал по щекам, в потрескавшийся умывальник, окрашивая воду в красный цвет. Лиза считала, что в смерти бедного ребенка виновата была лишь она. Ей бы хотелось отмотать время на двадцать минут раньше, тогда бы, может быть, она успела спасти младенца. Однако, когда женщина в критическом состоянии, то реанимационные действия проводят ей, а не ребенку. Такова процедура. Хуже всего было то, что она знала эту девушку. Она видела ее живой и счастливой, а теперь несчастная авария забрала ее жизнь. Теперь ей нужно было сообщить родственникам погибших о смерти, но Лиза была не в состоянии даже произнести имя той девушки, а ребенка и подавно. Когда человек умирает на операционном столе, врач должен проявить хладнокровие и бесстрастность, чтобы рассказать об этом родным покойного, пытаясь нанести как можно меньше вреда этой информацией. Однако куда уж тут… В любом случае после такой новости люди все равно будут травмированы. Повезет, если они не будут обвинять в этом врача. Елизавета поняла, что она совсем ослабла, а признаки панической атаки с головой накрывали ее. Она врач, и ей приходилось разбираться со своими чувствами даже в тех случаях, когда настроение было паршивым: было необходимо молча проживать эмоции, словно запаивать себя тонной металла, а пациентам показывать лишь холодную отчужденность, чтобы в уверенном взгляде своего врача они могли видеть заверение в том, что все будет хорошо. Только вот она не всегда знала, что все пойдет по плану. Существовали непредвиденные ситуации, когда жизнь могла измениться за секунду. За годы практики у Лизаветы возникало мало подобных случаев. Немного успокоившись и нормализовав сердцебиение методом глубокого дыхания, брюнетка закрыла кран. Ей нестерпимо захотелось напиться и покурить. И она сделает это. Никто ей не помешает, тем более главный врач отпустил ее домой. Не каждый день в их городе умирают люди на операционном столе, и он это понимал. Выбежав из подсобки и быстро переодевшись в свою одежду, Лиза взглянула в зеркало, которое висело в ее кабинете, и ужаснулась: взъерошенные волосы, огромные красные глаза с потекшей тушью и припухшие алые губы от слез. Андрющенко немного брезгливо поджала губы. Ее перфекционизм взял верх, и она принялась усердно вытирать остатки туши салфеткой и поправлять воротник рубашки, которую впопыхах застегнула неправильно. Взяв сумочку, она поспешила покинуть здание: ей казалось, что каждый сотрудник провожал ее осуждающим взглядом. Лиза успела выйти на улицу, прежде чем у нее заслезились глаза, и она с облегчением глотнула свежего холодного воздуха. Брюнетка сосредоточенно и задумчиво закурила, выпуская облако дыма, которое поднималось вверх, рассеиваясь, будто некий индикатор, что она все еще жива. Она быстро достала телефон и набрала Крис. Остановившись возле своей машины, Андрющенко все еще слушала долгие гудки, но как только она захотела сбросить вызов, вдруг раздался ответ: — Алло? — Привет, Крис, как насчет напиться сегодня? — охрипшим голосом спросила Лиза, одновременно делая последнюю затяжку. — Я сегодня не могу: у меня смена. А что случилось, солнце? — Девушка… Пациентка сегодня умерла на операционном столе… — запинаясь и подавляя в себе всхлип, проговорила брюнетка. Она выкинула сигарету прямо на асфальт: сил искать урну, как она обычно и поступала, не было. — Мне очень жаль, — в трубке послышался тяжелый вздох, — может, встретимся завтра? — Может быть. Я не знаю. Пока я не в состоянии ответить точно. Кристина, видимо, поняв состояние подруги, взволнованно проговорила: — Не садись за руль в таком состоянии. Андрющенко хмыкнула в трубку и скинула вызов, а затем оперлась о капот машины и сделала глубокий вздох, пытаясь выровнять дыхание. Ей срочно нужна была еще одна сигарета, но за рулем она не привыкла курить. Лиза недовольно поморщилась. Решив отсрочить сигарету, девушка быстро села в машину и поехала к магазину. Купив алкоголь, она положила сумку в багажник и, высунувшись, увидела Светлану Сергеевну около магазина. Она знала, что женщина, скорее всего, попытается вставить ей мозги, поэтому Лизавета залезла головой дальше в багажник, чтобы ее не заметили. — Ты прячешься от меня? — совсем рядом прозвучал знакомый голос. Брюнетка от неожиданности подскочила и стукнулась головой о потолок автомобиля. Потирая поврежденное место, она вылезла и уставилась на женщину, как олень в свете фар. — Эм… я не пряталась, — замялась Лиза, потупив взгляд. Однако женщина перебила, поднимая ее подбородок мозолистыми пальцами: — Ребенок, что с тобой? А ну-ка… пойдем зайдем ко мне. Андрющенко округлила глаза и замотала головой, пытаясь высвободиться из нежных рук, которые обхватили ее талию. — Мне надо… — Ко мне домой тебе надо. И без возражений! — сурово произнесла женщина. Вздохнув, Лизавета повернулась, чтобы закрыть багажник, а затем поплелась за Светланой в ее дом, поняв, что она ее так не оставит.

***

Раздевшись, они вдвоем сидели на кухне у Светланы Сергеевны и пили чай. Лиза грузно помешивала его ложкой, пытаясь размешать сахар. Тяжелые мысли вытеснял из сознания звон ложки о стенки кружки. Ритмичный, он, как метроном, отвлекал Андрющенко, заставляя сосредоточить все ее внимание на движении руки. — После смерти твоей бабушки тебе было тяжело общаться со мной, я понимаю, — проговорила женщина, параллельно доставая из шкафчика конфеты, припасенные на такой случай, — но теперь я не хочу с тебя и глаз спускать. Все-таки ты в этом городе одна. — Я знаю, и это была моя вина, что я отдалилась… Как и сейчас моя вина в том, что я не спасла ребенка, — опустив плечи и ссутулившись, обреченно произнесла Лизавета. Она боялась посмотреть на Светлану, поэтому внимательно вглядывалась в кружку. Ей казалось, что она была как чайный пакетик, привязанный к ручке. Все еще машинально помешивая ложкой, Лизавета заметила, как порвалась ниточка. Пакетик пошел на дно кружки. — Что за ребенок-то? — У меня сегодня умерла девушка и ее ребенок на операционном столе. В уме я понимаю, что была критическая ситуация и был большой риск смерти, который и случился, но… — Андрющенко равнодушно посмотрела на сладости. — Погоди… девушка. Кира, что ли? Лиза, услышав имя Медведевой, поперхнулась чаем, едва не выронив кружку. Она дрожащими руками поставила хрупкий фарфор на стол и отчаянно взглянула на женщину. — Нет, конечно! Просто девушка… я вела у нее беременность. — Знаешь, что я заметила? — нежно и по-матерински улыбаясь, спросила Светлана Сергеевна, — ты одушевила эту девушку. Может, это прозвучит жестоко, но, когда ты врач, Лизочка, такие ситуации случаются, тебе лучше относиться к ним как к пациентам, а не называть девушкой и ребенком. Просто пациент и плод. — Это действительно прозвучало жестоко, — наконец придя в себя от усиленного кашля, проговорила Лиза. — Пойми, я не хочу, чтобы ты на меня злилась или обижалась. То, что ты приняла это близко к сердцу, делает тебя самым прекрасным человеком, но это же в равной степени вредит тебе, не давая двигаться дальше. — Так не хочется признавать, но вы правы, — прикусывая губу и вытирая пальцами одну скатившуюся слезу, всхлипнула брюнетка, — Николай Григорьевич, наш хирург, повидал ни одну смерть и эту принял с хладнокровием и стоическим спокойствием. Я же так не смогла… — Все приходит с опытом, Лизочка. Я ведь не сказала, что твоя реакция плоха. Это совершенно нормально — чувствовать то, что ты сейчас ощущаешь. Я лишь подмечаю моменты и проговариваю их вслух, — улыбаясь, заключила женщина. — Спасибо вам за этот разговор.

***

— И ты поэтому напилась? — Лизу из воспоминаний вырвал голос Киры, которая уже успела сесть на соседний стул. — Да, я именно поэтому и напилась! Я не хотела чувствовать эту боль сегодня, — сухо проговорила брюнетка и поджала губы, поджигая новую сигарету и сразу затягиваясь ею. Медведева поморщилась от дыма и обвела взглядом худенькую фигуру ее любимой. — Я приняла трагедию на свой счет, но моя реакция связана не только с этим, — вновь утирая соленые слезы и поднимая взгляд вверх, в потолок, протараторила Андрющенко. — С чем же еще? Ты ведь знаешь, что я поддержу тебя в любом случае, — заговорила блондинка, взяв Лизавету за левую руку, несмотря на неприятный дым и жжение в глазах из-за огромного количества выкуренных сигарет. Кире показалось, будто бы прошла целая вечность, пока Лиза решалась на то, чтобы раскрыть свою душу. Медведева сильнее сжала, казалось, совсем хрупкую ладонь, и брюнетка, словно опомнившись, повернулась и взглянула на девчушку с надеждой и страхом, как будто она хотела поймать во взгляде Киры понимание. Они были словно в фарфоровой раковине, из которой было поздно выбираться. Напротив Киры лишь глубокие темно-зеленые глаза, за которыми таилась бездна. Лиза обреченно вздохнула и отвернулась. Медведева заметила, как пальцы брюнетки выскользнули из ее ладоней, а потом напряглись. Ее костяшки побелели до такой степени, что казалось, будто они сейчас сломаются. Медведева в нетерпении закусила губу. Ей хотелось, чтобы Андрющенко уже что-то сказала, перестала держать ее в напряжении, потому что молчание между ними изводило до изнеможения; хотелось, чтобы она посмотрела своим теплым взглядом снова. Вдруг пальцы брюнетки расслабились, будто она устала от внутренней борьбы. Лиза наконец готова была признаться. Рассказать о той боли, которая камнем лежала на душе и не давала двигаться дальше. Блондинка, предчувствуя, что ей предстоит услышать дальше что-то важное, затаила дыхание. — У меня тоже должен был быть ребенок, — усталые и дрожащие от напряжения плечи девушки опустились, отчего она стала выглядеть какой-то сломленной и печальной. Кира вытаращила глаза. Ей показалось, что на секунду она будто потеряла возможность слышать: это настолько поразило ее, что она немигающим взглядом уставилась в родные, но мутные темно-зеленые глаза. — Что? — единственное, что удалось Медведевой выдавить из себя от шока.