обещанный день

Костя паркуется у подъезда и зажигает сигарету. С ночной его турнули в отгул, но все равно пришлось скататься туда-обратно, и уже 8 вечера. Правда, по расчетам Кости, никого дома быть не должно — жена тоже в ночной, Оксана у подруги, Боря как обычно… Не как обычно — понимает Костя, когда заходит в квартиру. Он шумит ключами, но странная возня за дверью от этого не прекращается. В нос ударяют очень знакомые запахи — своего сына и своей омеги. Очень яркие запахи. Понятно, почему не услышали — другим заняты. Теперь Костя намеренно старается быть потише. Расшнуровывает ботинки и идет в комнату прямо в куртке и шапке, чтобы не шуметь в прихожей. Дверь в Борину комнату, к счастью, плотно заперта. От интенсивности запахов Костя морщит нос. В комнате все равно замирают. — Блять! — говорит Киса почти в полный голос, и вот тогда Костя проходит в свою комнату, хлопнув дверью посильнее. Слышимость у него хорошая, но Киса понятия об этом не имеет, а Боря, в общем-то, не проверял. Сперва в комнате очень тихо. Но минута молчания быстро заканчивается. Сначала скрипит кровать — они с Мариной точно не думали о таких ситуациях, когда ее покупали. Затем раздается стон. — Тише, тише, — Киса шепчет, кажется, на всю квартиру, — Хэнк, пожалуйста, он же меня убьет… — Он не слышит, — а вот голос Бори почти неразличим, — Он не слышит, Кис, не бойся. У Кости тяжело на сердце. Ну что мешало ему, дураку, выкурить вторую сигарету? Сделать крюк, проехать по набережной? Ну или, например, отзвониться сыну, что приедет раньше?! Киса жалобно поскуливает в одном ритме. Ему всегда тяжело было тихо себя вести, а тут — любовь, чувства… Костя размышляет, могло ли у него на это встать, если бы он не был в таком ахуе. — Я тебя люблю, — хрипит Киса за стеной, — Блять, я за тебя умереть готов. — Не умрешь, Кис, — Боря загнано дышит, — Мы за тебя все… Костя с ним согласен, а вот Киса — явно нет. — Он меня убьееет, — скулит он с такой паникой в голосе, что Косте хочется все-таки зайти, чтобы это опровергнуть. А потом на Кису падает гипноз. Это настолько явно и так… Неприятно. Неприятнее всего, что было. Когда на твою омегу воздействует кто-то другой. Остальное было… По-человечески понятно, но тут все человеческое отключалось. Костя падает на диван, закрывая лицо шапкой. Они затихают, потом отлипают друг от друга, ходят туда-сюда по комнате и что-то ярко обсуждают. Костя уже не слушает — быстро переодевается в домашнюю футболку и шорты и на автомате берет с тумбочки папки с висяками и начинает пересматривать улики. Киса, кажется, пытается Борю на что-то уговорить — и, видимо, получается, потому что они замолкают и уже минут через 15 сопят на всю квартиру. Сегодня пришлось выехать на срочный вызов, да и домашние дела никто не отменял, так что Костя с самого утра почти ничего не ел. В животе урчит. Он вздыхает, откладывает бумаги и все-таки решается выйти из своей комнаты в своем собственном доме. Хотя вряд ли квартира стала безопасным местом — кто-нибудь да проснется на нервах. Предположения оправдываются — Киса приползает где-то через пару часов, когда Костя уже поел и докурил, но еще не смог заставить себя пойти спать, осмысляя произошедшее. — О, Константин Анатольевич, здрасьте. Киса в каком-то сомнамбулическом состоянии. Он вообще очень сильно восприимчив к сексу, к запахам, но сам явно этого не понимает. Не соображает даже, что без течки и без узлов все равно будет пахнуть Борей, по крайней мере, несколько часов. Костя не расскажет. Не хочет пугать. Потом как-нибудь уж сам узнает. — Привет, — он говорит вполголоса. Странная сцена: глубокая ночь, большая, почти не освещенная кухня. Киса, видимо, некоторое время просидел в комнате без сна, прежде чем выйти, и тоже хорошо ориентируется в темноте. Открывает холодильник, и оба щурятся от яркого света. Выуживает какой-то йогурт, берет из шкафчика ложку, явно не наугад — хозяйничает как у себя дома. Да, хорошо они, оказывается, с Борей не палились все это время. До всей этой заварушки Костя Кису в квартире почти не встречал. Конспирация на уровне. Киса почему-то садится ему на колени, хотя стульев на кухне хватает. Костя неловко придерживает его за поясницу, чуть поглаживая, и старается не скалиться на чужой запах. Пока Боря спал, он ослабел, но все равно угадывался. Костя даже не глядя может сказать, где на его омеге остались засосы, а еще — чувствует, что Киса все еще мокрый. Хочется, конечно, отшлепать и выставить на мороз. Или с балкона кинуть. — Че, как дела у вас? — чавкает Киса. — Всех мудаков словили? — Мудаки всегда найдутся, — вздыхает Костя, стараясь отключиться от ситуации. Киса хихикает: — Ага, ага, да. Они сидят в тишине, и Киса ест йогурт. Пару раз задумчиво косится, как будто хочет и Косте ложечку протянуть, но ничего не говорит и не делает. А потом отставляет баночку, обнимает и кладет голову на плечо. — А я четверть без троек закончил, — неожиданно бормочет Киса. — Ну и ваще, нормально идет. Может, ЕГЭ тоже хорошо сдам. У Костиных детей вообще не было таких проблем, как тройки в четверти, и он не сразу понимает, что ответить. Киса очень странный. Как будто не без отца рос, а вообще приютский. Хотя, наверное, тогда не ластился бы так — не умел. Костя приобнимает его и гладит по плечу. — Молодец. Учеба — это надо, сам тогда выберешь, кем хочешь быть, а не… — А не сторчусь, — кивает Киса. Его явно снова клонит в сон. — Жалко, надо было в музыкалку идти. Я так в аккордах плыву, вы себе не представляете… Костя молчит, и тело в его руках становится уже не таких мягким. — Извините, Константин Анатолич. Ночной пиздеж. Вы один посидеть хотели, наверное… Он уже готов вскочить, но Костя пожимает плечами и треплет его по голове: — Да сиди. Мне все равно. Не очень вежливо, но Кисе этого хватает, чтобы остаться. Костя продолжает неторопливо перебирать волосы. Киса явно ничего хорошего не ждет и сидит чутко, как будто в любой момент готов вскочить и извиниться. Костя спрашивает неожиданно даже для самого себя: — А что с аккордами-то? Киса ежится от резкого звука. — Да, типа… Я играю-то нормально, беру все. А когда с листа надо читать — пиздец, приплыли. Туплю дико. — Можно же курсы найти, — размышляет Костя, — Если правда хочешь хорошо играть. Может, у Кисы просто нет на это денег. Вряд ли, когда он барыжил, это было первоочередными тратами. Костя задумывается. В принципе, у него есть свободные деньги. Не миллионы же это стоит… — Да че, — вздыхает Киса, — Я начал играть, чтоб девок кадрить, давно, когда еще актуально было. А сейчас вроде как уже и не нужно, — он хихикает, — Че мне вам, Иронию Судьбы играть? Или из Бригады? Ну да, вряд ли Кисе это нужно, кадрить старперов. Но все равно говорит он это как-то нежно. Как будто и не против. — Ну приноси, — фыркает Костя, — На ужин соберемся все, послушаем. Киса мечтательно мычит и прижимается покрепче. Они снова замолкают, и Костя понимает, что он так и заснул с улыбкой на лице. Вздыхает, сгребает его в кучу, как сидели, и несет Боре. Открыть дверь с сопящим долбоебом на руках непросто, но вроде получается не шуметь. — Кис, ты че там? — бормочет Боря сквозь сон. — Этот дурак на кухне уснул, — Костя говорит очень тихо, чтоб Киса не проснулся. Боря приоткрывает глаза. У него, в отличии от Кисы, нет иллюзий, что можно поебаться так, чтобы это было незаметно по запаху. — Я думал, ты в ночной. — Да я сам так думал, — вздыхает Костя и подходит ближе, собираясь опустить Кису на кровать. От кровати все еще несет, очень сильно, как будто ничего и не прекращалось. Костя хмурится, принюхивается. Что-то не так. Еще утром Боря пах по-другому. Он делает еще шаг и натыкается на что-то жесткое на полу. Опускает глаза — и видит наполовину пустой блистер. Костя кричит: — Вы совсем с ума посходили?! — раньше, чем вообще понимает мозгом, что случилось. От этого крика Киса дергается и чуть не падает из рук, так что Костя — не слишком аккуратно — бросает его на кровать. Отходит включить свет и открыть дверь. В закрытой непроветриваемой комнате он точно их убьет. Боря сразу заслоняет Кису и накрывает одеялом, как будто это он, а не сын, находится в наибольшей опасности. Зря. Это только злит. Костя, все еще неспособный говорить, берет его за шкирку и швыряет через полкомнаты. Боря полузадушенно стонет — кажется, ударился спиной о батарею. — Вы что тут устроили, я вас спрашиваю? Сцепиться решили за моей спиной, в моем доме? Может, укусишь его еще? Злость захлестывает вперемешку со страхом. Киса и так пострадал совсем недавно по той же причине, а эти придурки напились таблеток, как им вздумается, и просто легли спать. Как будто в гоне невозможно проснуться посреди ночи, когда подавители прекратят действовать. Сколько он такого уже расследовал… Костя снова как наяву видит Кису, сидящего на полу в луже крови. — Не трогай его! — орет Боря, хотя даже не может встать. Он инстинктивно пытается давить, но в первый гон, под таблетками… Костя мог бы и вообще проигнорировать, но злость еще кипит. Даже подходить не надо — он давит в ответ, и Боря скручивается в бараний рог. — Не трогай его! — Киса тоже решает посоревноваться в громкости. — Я сам его уговорил! — Да кто бы сомневался! — стонет Костя. — Кто тут на карачиках ползал? Глаза жалобные делал? «Ничего не было и не будет»! И надо же было так обнюхаться, чтобы реально тебе поверить! У Вани дрожат губы, но поспорить он не может. Это как раз примерно та ситуация, о которой Костя всегда предупреждал сына, когда описывал омег под мефедроном, ходящих по рукам. Киса весь сжимается и закрывает глаза, готовый к чему угодно. Боря встает, хоть на это и уходят последние силы, и идет вперед. — Не приближайся, — предупреждает Костя. Он бы не предупреждал, но это его сын. — Я же тебя разорву. Киса бросается наперерез и вклинивается между ними. У молодежи сейчас вообще никакого чувства самосохранения? Костя понимает, что надо выйти, но чует, как Ванин запах переплетается с Бориным, как будто те и не вылезали из кровати. Чует и тут же, без пауз, хватает Кису за горло. Теперь Боря, наконец, понимает всю опасность и замирает. Отходит вглубь комнаты, поднимает руки. — Я контролирую себя. Не было узла, — Костя рычит, но он не умолкает, — Ничего не было, мы не вязались, ты сам чуешь! Есть несколько вариантов. Костя может сломать Кисе шею — вот так, одной рукой держа его на весу. Может пометить его и выкинуть из квартиры. Костя выбирает безопасный вариант — вгрызается в кожу, но не в шею, а ниже, в плечо и там, где оно переходит в руку. Киса скулит от ужаса, неспособный даже закричать. Костя двигает головой, не вытаскивая клыков, и смотрит на Борю — чтоб он точно хорошо понимал, из-за кого все происходит. Чтоб запоминал, как нельзя себя вести. Он кусает, наверное, раз пять, прежде чем взять Кису за это же плечо и толкнуть на пол. Тот слепо отползает, натыкаясь на таблетки, на одежду, даже на Борю, оказываясь в итоге в его объятиях, но Костя ему это позволяет. Злоба отступает, и можно начать думать головой. В конце концов, Боря прав. Трахнулись по глупости. Просто глупость была вселенского масштаба. — Я его люблю! — кричит Киса скорее от физической боли, а не от ярости. — А ты меня не полюбишь никогда! Боря зажимает ему рот и испуганно смотрит снизу вверх. Не так, как когда Костя держал Ваню за шею, а как тогда, после больницы, когда он говорил: «Хэнк, если б ты меня увидел таким, я бы умер». Когда услышал что-то, что не стоит проговаривать. Костя неверяще качает головой: — Чтоб через полчаса тебя тут не было. У обоих хватает ума не спорить. Получаса хватит, чтобы полежать, подняв глаза в потолок, и протрястись. Вместе со злостью отключилось, кажется, вообще все. Костя пытается проанализировать: тронул бы он их без вязки? Он ведь не планировал. Он и так прекрасно знает то, что Киса прокричал ему в лицо. Он ведь не хотел их ограничивать. Но вязки… Костя чувствует, как что-то снова бурлит в груди, и откладывает самокопание на потом. Получаса не проходит, когда Киса заходит в комнату. Хмурится: — Все, я пошел. Извините… Ну, за все. Костя не может сказать, храбрый Киса или отбитый на голову. — Подошел и сел. Киса не спорит, и он стаскивает с него толстовку. Так и есть — кровь еще идет, даже перевязку не соорудили, дебилы. Костя морщится от запаха железа, витающего в воздухе. Переводит взгляд на Кису и видит, как у того дрожат колени. Наверное, нужно все-таки артикулировать свои действия, пока ребенок не подумал, что Костя решил взять его, пока Боря сидит на подавителях за стенкой. — Это не метки, — он говорит основное, и Киса заметно расслабляется, — Они сойдут. Залижу тебя и довезу до матери. — Да я пешком, — Киса сразу осекается, понимая, что не прокатит. — Такси вызову. Выберу, чтоб бета приехала. Костя качает головой. С этим долбоебом что угодно может пойти не так. А он пока не готов отпускать его на произвол судьбы. — Делайте со мной, что хотите, — вдруг тихо говорит Киса, — Только его не трогайте. Ну он дурак, он не виноват, он-то не знал, как это бывает… И метку ставьте. И, — он вдруг тянется к своим спортивкам с явным намерением их снять, и Костя бьет его по рукам. Киса кусает губы. И кивает, как будто получил подтверждение всему тому, что наговорил в комнате. Все с той же нездоровой покорностью он поворачивается спиной, и Костя наконец может зализать следы от зубов. Глубокие. Кису потряхивает еще и от боли. Закончив, Костя не выдерживает и утыкается ему в загривок, держа за плечи. Теперь там только его запах, и он окончательно приходит в норму. Такая нежная кожа. Такой сладкий запах. Он понимает, что никакого злого умысла у Кисы не было. Просто голову снесло от того, что Боря стал пахнуть по-другому. — Ну, может, хоть порадуетесь, что насчет меня были правы, — бурчит Киса и замирает, будто готовясь к тому, что это будут его последние слова. Он снова перешел на вы, но Костя пока помнит, как он на него кричал. — Так нельзя. Никогда. Понял меня? — он старается говорить мягко, но Киса все равно вздрагивает в его руках и не отвечает. Оборачивается, с тревожной серьезностью заглядывает в глаза, и Костя понимает, что на самом деле он хочет остаться. Правда, на любых условиях. Просто чтоб не вариться в самокопании, пытаясь дожить до нового дня. Костя хмурится: — Матери твоей отзвонюсь. Оденусь, и поедем. Киса поникает, но не находит в себе смелости спорить. Боря не выходит из комнаты попрощаться, и для Кисы это как будто становится еще одним ударом. Он хмурится, кутается в куртку и залезает на переднее сиденье, хоть Костя и думал, что постарается находиться как можно дальше. Они едут, не глядя друг на друга, и Костя долго говорит с Ларисой, пытаясь убедить ее, что все в целом в порядке, кроме того, что их дети — долбоебы. У обоих бегут мурашки от порывов ночного ветра, задувающего в окна, но боятся их закрыть. — Константин Анатольевич, простите меня, — повторяет Киса, когда они паркуются у подъезда, глядя на фонари у дороги. Костя вздыхает: — И ты меня прости. Это… Я взрослый мужик, поздно мне уже с подростками отношения выяснять, — ему хочется прямо попросить, чтобы они включили голову и ебались где-нибудь подальше от него, но кажется, что сейчас неподходящее время. — Я думал, вы меня убьете, — слабо улыбается Киса, и становится стыдно. — Да что с тебя взять? — Костя машет рукой. — С обоих, вернее. Считай, ничего не поменялось. У Кисы вытягивается лицо и потухает взгляд. Он смотрит голодно, как будто хочет потянуться и обнять, но не решается. Костя притягивает его сам и неловко хлопает по плечу. Вместо того, чтобы отстраниться, Киса вцепляется в его куртку. Костя гладит его по голове, и на этот раз Ваня не возмущается гипнозу. — Можешь приходить, — на всякий случай проговаривает Костя, — Но глупость надо дозировать. Кто знает, смогу я остановиться или нет. Киса ежится и отодвигается подальше. Как-то горько хмурится и вылетает из машины. Костя не провожает — не хочет видеть, бледное, полное ужаса лицо Ларисы. Его преследует странное чувство, что Киса как будто думал, что все закончится иначе, но как — Костя не представляет.