Киллер Бонтена

      Мива, сколько себя помнила, всегда старалась не тревожить своё прошлое. Несмотря на наличие большого количества светлых и добрых воспоминаний о нём, оно также несло в себе не мало боли, горечи и слёз. Поэтому, уже будучи взрослой и осознанной, Мива решила запрятать свою юность в глубины своей души, забить гвоздями дверь, ведущую в этот архив, запереть на замок и выбросить ключ, чтобы никто, даже она, не смогли зайти туда. Мива облачилась в невидимые для всех доспехи. Но не всегда такие методы оказываются действенными.       Когда прошлое стоит перед тобой, реальное и материальное, ты становишься обезоруженным, уязвимым и беззащитным перед ним. Даже самая крепкая броня рассыпается в пыль и растворяется в небытие, оставляя тебя словно без одежды. И все воспоминания, которые вроде как ты считал «забытыми», вспыхивают с новой силой, вновь обрушиваясь на тебя шквалом эмоций и окуная в события тех дней.       «Привет» из прошлого был неожиданным и непонятным. Мива ощутила себя растерянной, а ключи от кабинета чуть не выпали из её рук. Она будто бы почувствовала, как дыбом встали волосы на спине, как оцепенели ноги. Девушка не представляла, что делать, что говорить и как себя вести. В голове роились сотни мыслей и одновременно с ними витала пустота. Она не понимала, что ей чувствовать: радость, горечь, ненависть или облегчение? Все они смешались в один большой ком, и Мива искренне не знала, как разобраться в этой паутине чувств.       Одна сторона нутра Мивы кричала, метала и хотела сбежать. Сбежать от прошлого, которое настигло её вновь. Сбежать далеко-далеко, чтобы оно не смогло нагнать её, и отстало, растворившись в горизонте. Другая же сторона хотела остаться. Хотела повнимательнее разглядеть человека, который стоял перед Кондо. Узнать о нём больше, расспросить его о жизни, крепко обнять и не отпускать, ведь они друзья. Давние друзья, которые были вместе со временем детского дома, вплоть до огнестрельных ранений Хитто.       «Чëрт», — проскользнуло в голове у Кондо. Давно Мива не испытывала такого выводящего из колеи спектра эмоций.       Какучë… Сколько лет она его не видела? Сколько не слышала его голоса? Мива не смогла бы ответить на все эти вопросы.       Девушка не помнит, как согласилась на предложение Хитто прогуляться. Не помнит, как они покинули главное здание Бонтена, как доехали до набережной в полном молчании под звуки оживлëнной трассы. Не помнит, как прошли пол маршрута, встретив на улице даже в ночное время огромное количество людей.        — Так… Давно ты в Арахабаки? — Какучё нарушает молчание, выдёргивая девушку из размышлений. Кажется, если бы не этот вопрос, то они так и продолжили идти в полной тишине.       Мива переводит на него свой задумчивый взгляд. Она всё ещё не может поверить и принять тот факт, что рядом с ней Хитто. Старый добрый Хитто, с которым они столько всего прошли…        — Почти с самого основания, — честно говорит девушка, улыбаясь. Почему-то рядом с ним она хотела вести себя свободно. Вести себя так, словно ей снова восемнадцать, а Какучё вновь прогуливает школу из-за своих банд, получает плохие оценки и теперь будет слушать нотации подруги.       Отвечая на вопрос, Мива знала, что осуждения с его стороны не последует, знала, что он не будет упрекать её за выбор.       Мива также знала и о том, что Какучё является частью Бонтена, что он занимает в этой группировке далеко не последнюю роль и с его мнением многие считаются. Но почему-то мозг отказывался верить, что их встреча когда-нибудь произойдёт, что Мива вновь вживую увидит перед собой мужчину со шрамом на глазу и услышит его тяжёлый аромат, которым он неизменно пользовался с подросткового возраста.        — Я скучала, — признаётся Мива, затрагивая откровенную для себя самой тему, когда молчание затягивается.       Стоило растерянности от встречи отступить, девушку накрыло желание говорить. Ей захотелось столько всего рассказать Какучё, столько всего вспомнить, детально расспросить его о его жизни, отругать, что он опять пошёл не той дорогой и что его служба Бонтену ему аукнется. Но Мива не могла этого сделать. Какучё больше не был тем мальчишкой, каким она его помнила. Он возмужал, повзрослел, и теперь имеет свои взгляды на этот мир, свои принципы, которым будет следовать, свои цели, которых обязательно добьётся. Да и сама девушка грешила тем, что теперь её жизнь от и до погрязла в криминале.        — И я скучал, — выдыхает Какучё, переводя свой тёплый взгляд на Миву. Хоть он и тоже был застигнут врасплох от внезапной встречи с Кондо, но это не помешало ему испытать радость. — Ты изменилась с нашей последней встречи.        — Думаешь? — Кондо дразняще вскидывает одну бровь, примеряя на лицо хитрую ухмылку. Она не следила за тем, как меняется внешне и внутренне. Она просто шла по течению, приспосабливаясь к новым условиям снова и снова. — А ты остался таким же. Только волосы отрастил.       Да, что бы Мива не говорила, но за прошедшие года Какучё очень сильно изменился, и эти изменения были присущи каждому человеку. Хитто вытянулся, его спина будто бы стала ещё шире, а взгляд приобрел то безразличие, которое свойственно тем, чья жизнь состояла из множества трудных испытаний. И ни одно из этих испытаний не проходит бесследно. Каждое из них тебя закаляет, делает сильнее, взрослее и мудрее, но взамен на все эти качества ты отдаёшь частичку себя, частичку своего света. И будешь отдавать до тех пор, пока от тебя не останется лишь оболочка, блекло напоминающая людям о том, кем ты когда-то был.       К счастью, Какучё не настолько поменялся. Мива ещё видела в нём задатки того задорного мальчишки, с которым была не разлей вода. Их жизни были тесно переплетены долгое время, и Хитто стал для девушки дорогим человеком. Словно младший брат, за которым всегда нужно присматривать. Даже сейчас он являлся частью её жизни, пускай давно их пути разошлись и не пересекались до этого дня.       Мива нежно смотрит на друга, а на душе скребут кошки. Сколько времени прошло? Её милый Какучё… Как же сильно потрясла тебя жизнь, что ты ступил на тропу крови и убийств?        — Какучё, когда ты начнёшь носить шапку?        — Чего? — Хитто недоумевающе смотрит на девушку, а в глубине красного омута мелькает икринка узнаваемости и азарта. Словно перед ним та самая Мива, которая в течении всей его жизни примеряла на себя роль старшей сестры и поучала буквально всему.       То за школьные оценки отчитывала, то за неухоженность во внешности, то за неумение правильно выбирать продукты, то за ужасное сочетание цветов в одежде. Отчасти благодаря заботе Мивы Какучё сейчас выглядит опрятно, от него приятно пахнет, а лицо гладко выбрито. Она заменила ему родителей, научив базовым вещам и подарив свою любовь. Мива была той, кто всегда сможет в трудную минуту помочь, поддержать, утешить и дать правильный совет.       Наставлений тоже хватало. Мужчина никогда не забудет, как однажды Кондо устроила ему целую поучительную лекцию на два часа о том, как важно вовремя бриться, и привела просто невероятно много жизненных ситуаций, где колкая щетина может испортить всё впечатление о парне. О какой бы толерантности не говорили люди, но одно «правило» остаётся неизменным: человека всегда будут встречать по «обложке».        — Шапка, — повторяет Мива, грозно сощурив глаза. — Что в шестнадцать лет без шапки ходил, что сейчас. Уши отморозить хочешь? Или заболеть? Вроде уже взрослый человек, а привычки как у мальчишки.        — Я болел всего один раз в жизни, — подмечает мужчина.        — Зато как болел. Пришлось тебя силком в больницу тащить, температура всё никак не сбивалась. Повторить хочешь свои геройства? — девушка осуждающе складывает руки на груди и отводит взгляд.        — Господи, мы не виделись почти пятнадцать лет, а когда мы встретились, ты отчитываешь меня за отсутствие шапки на моей голове?       На лице Какучё бесконтрольно появляется улыбка.        — Ладно, у тебя хоть девчонка-то появилось? Или ты всё ещё девственник?        — Мива!        — Что? Или ты нашёл себя в другой ориентации? Боже, прошу, не говори, что ты за Манджиро приударил…        — Господи, Мива, — Какучё искренне смеётся, не сумев вновь вернуть на своё лицо бесстрастное выражение лица, с которым его привыкли видеть в Бонтене. — Меня привлекают девушки. Но я предпочёл отказаться от подобных увлечений и посвятить себя всего работе. А за внимание Босса нужно посоперничать с Санзу. Увы, мне такие риски не нужны, иначе не проснусь каким-нибудь утром.        — Погоди… Ты импотент? А по-поводу Санзу соглашусь. В этом плане его соперником быть страшно, но видеть, как этот пудель закипает от злости.. Отдельное удовольствие.        — Кондо, что у тебя в голове вообще творится? Ты с одной абсурдности на другую скачешь.        — В первую очередь я переживаю за тебя и за твою болезнь. Может быть в больницу?        — Мива, я не болен, всё хорошо. Просто семейная жизнь не для меня.       Мива улыбается. Она прекрасно понимала — Какучё живёт одним днём. Как и она. Они оба не знают, что ждёт их завтра. Поймают ли они пулю в сердце, выполняя задание, или здание Бонтена взлетит в воздух, потому что враг заложил бомбы, или, чего хуже, противник выйдет на их семью и начнёт шантажировать через неё. Неизвестно. Да и мало кто захочет связывать судьбу с тем, кто по уши погряз в пучине беззакония. Поэтому никто из них не решался заводить крепкие отношения с противоположным полом, связанные брачными узами, хотя их возраст уже требовал того. Семья — слабость, а в их работе слабости недопустимы.        — Знаю, — девушка достаёт из кармана перчатки, надевая их на замерзшие руки. Ночью было достаточно прохладно, не хотелось по неосторожности заболеть. — Но шапку я тебе всё равно куплю. Специально розовую и с большим помпоном, чтобы неповадно было.        — Ты невыносима.       Смотря на Какучё, голова Мивы всё больше и больше заполнялась совместными воспоминаниями из детства и юношества. Она очень хорошо помнит, как вместе с Какучё каждым ранним утром ходила на длительные пробежки по округе. Сначала было тяжело. После бега ноги болели и ныли. А сейчас эти регулярные занятия споротом по утрам стали привычкой для Мивы. Почти каждый день она бежала одну и ту же дистанцию, тем самым поддерживая себя в форме.       Миве грели душу и их шутки, где девушка не забывала упомянуть своё превосходство над Хитто за счёт их разницы в возрасте. Кондо была старше всего на пару лет, но эта небольшая разница вылилась просто в море смеха и веселья. Хитто любил ворчать на Миву и любя называть её старухой, приписывая ей разные болезни по типу старческого маразма, а Мива в ответ называла его щенком и сопляком, у которого молоко на губах не обсохло.        — О, а помнишь, как мы ходили гулять по ночному Токио? — Какучё выдыхает, не стесняясь показывать свою искренность рядом с Мивой. Будучи с ней, он ощущал себя как дома, несмотря на обстановку вокруг. От подруги исходило то самое тепло, которое чувствуешь только от родного тебе человека. Мива чувствовала тоже самое, шагая в ногу с Какучë.       Да, Хитто помнил, что Мива — не полноценная часть Бонтена. Она всё ещё является членом другой организации, и не исключено, что она вынюхивает интересный компромат на Майки и других верхушек группировки. Однако верить в это не хотелось, ведь Какучё уверен - она не из таких людей. Хотелось отдаться моменту и детально вспомнить молодость, вспомнить те счастливые и радостные события, которые согревают твою души и в холод, и в мороз.        — Конечно помню. Тогда пошёл страшный ливень. Но вместо того, чтобы пойти домой, мы решили побегать под дождём и промокли. Было ощущение, будто мы с головой окунулись в озеро, а не гуляли по улицам, — Мива хмыкает. На следующий день она проснулась с простудой.        — Но весело же было, — Хитто ухмыляется, дружески толкая Миву в бок.        — Весело, — скептически соглашается девушка. — Подобную авантюру я точно не повторю.       Какучё смеётся.        — Всë такая же бабка-ворчунья.        — Ты то будто не ворчун. Вечно в детском доме на меня зубы скалил, когда я рис не доедала. И не называй меня бабкой, шкет.        — О, ну знаешь, я ведь не виноват, что ты так похабно относилась к пище. А вот были дети, которые в жизни риса не пробовали, — Какучё с вызовом вскидывает брови, считая свой аргумент просто непробиваемым.        — Мы к этой категории не относились. Да и тем более… Зачем в себя пихать, когда не хочешь есть? Воспитательницы были не против, что я не доедала.        — Воспитательницам практически дела до нас не было, — подмечает мужчина. Мысленно Мива соглашается. Им и правда всегда было плевать на детей. Они выполняли свои обязанности на хорошую троечку, принимая лишь минимальное участие в жизни своих воспитанников.        — Ты прав, — Мива удрученно выдыхает. Жаль было тех детей, которые тянулись ко взрослым женщинам, желая ощутить хоть капельку любви и заботы от них. Но воспитательницы всегда просто отворачивались.        — Мива… Прости за нескромный вопрос. Ты можешь не отвечать, если тебе не хочется ворошить прошлое настолько сильно, но… Позволь узнать: как ты попала в детский дом? — этот вопрос всегда терзал Какучë, но он боялся озвучить свои мысли вслух по этому поводу. Он считал, что если Мива никак не упоминала об этом, то значит не хотела вспоминать и делиться тем, что происходило в то время.       Мужчина не хотел тревожить подругу такими каверзными вопросами, но сейчас... Что-то ему подсказывало: он не ошибся в своём намерении узнать чуть больше о Миве и её семье.       Мива поворачивает голову к Какучё, собираясь с духом. До этого она никогда с ним не делилась, что происходило в её жизни до попадания в место, где живут сироты, что стало с её родителями и почему она вообще там оказалась. Морально Мива давно была готова к такому вопросу. С возрастом она начала проще относиться ко многим ситуациям, понимать, что какие-то детские обиды не должны тянуть её вниз и ограничивать её потенциал.       Девушка прочищает горло в кулак, решив, что начнёт с самого начала. Какучё имеет право знать всю правду. Да и это совсем не та информация, которую можно будет в последствии использовать против Мивы. Тем более Какучë не станет так подло поступать.

***

      Маленькая светловолосая девчушка с короткой стрижкой торопливо шагает по тротуару, едва не переходя на бег. Она поправляет висящий на спине рюкзак ярко жëлтого цвета, смотря лишь вперёд и желая поскорее дойди до дома. На улице ведь уже начинает потихоньку темнеть, а мама всегда говорила девочке, что ночью одной по городу опасно ходить, ведь в такое время выходят плохие люди, которые могут причинить вред. К сожалению, сегодня мама не смогла забрать девочку с тренировки по каратэ, поэтому та была вынуждена добираться своим ходом, но это не особо расстроило её. Она считала, что уже достаточно взрослая, чтобы ходить самостоятельно до дома, а этот день только докажет её правоту заботливой маме.       Мысль о доме и маме очень согревала юное сердце. Хотелось поскорее обнять родительницу и прижаться к её груди, ощутить еë тепло, мягкие руки на своей голове, которые плавно поглаживают её, получить нежный поцелуй в макушку и за кухонным столом поделиться своими впечатлениями о дне. Он прошёл так насыщенно! В школе была интересная тема, и в дневнике красуется хорошая оценка за активность на уроке. А на тренировке получилось хорошо усвоить новый приём и получить похвалу от сурового тренера. Он даже пообещал девочке, что возьмёт её на следующие соревнования, если она продолжит и дальше схватывать всё буквально на лету. Счастью не было предела, и, казалось, что ничего не сможет омрачить этот день.       Совсем близко виднеется крыша дома. Вокруг фантомно запахло ужином: свежим рассыпчатым рисом и аппетитной курочкой, которую только достали из духовки. Девочка уже представила, как за обе щеки будет уплетать еду, утомившись после активного дня и не менее активных занятий по каратэ. Как здорово, что завтра выходной день и необязательно после сытного приёма пищи сидеть за уроками. Можно будет подольше поговорить с мамой, поиграть с ней в настольные игры и посмотреть любимую передачу по телевизору про животных.       Пошуршав в карманах и вытащив ключ, девочка вставляет железку и щёлкает замком входной двери, предвкушая хороший вечер.        — Мама! Я дома! — радостно вещает детский голосок.       Коридор встречает холодом и пустотой. Нет той тёплой атмосферы и уюта. Девочка с недоумением смотрит в глубь, думая, что мама вот-вот выйдет встречать своё чадо, как делала это обычно, но ничего подобного не происходит. Вариант о том, что женщина была на работе сразу же исключался, ведь она нигде не работала и была домохозяйкой. Обувь её тоже была на месте, а значит она точно не сидела у соседки и не ушла в магазин. По спине пробежали мурашки. Мама всегда оставляла записку при входе, если куда-то уходила.       На кухне послышалось шуршание и неразборчивое бормотание. Сбросив с себя рюкзак и уличные сандали, девочка осторожно проходит дальше, заглядывая в дверной проём, стараясь не создавать много шума.       Увиденное повергло в шок. Янтарные глаза расширились от ужаса, а дыхание вмиг перехватило. Колени задрожали, и девочка чудом устояла на ногах, чтобы тело безвольно не упало на пол.       Мама. Мама… Она сидела на полу, а по её прекрасным щекам текли слёзы, горькие и обжигающие. Её красивое лицо было в ссадинах и синяках от побоев, а руки, лежащие на коленях, неистово дрожали. Плечи ссутулились, будто бы желали защитить свою хозяйку, создать какой-нибудь щит, дабы внешние опасности и угрозы больше не смогли причинить вреда. Глаза… Светлые голубые глаза, словно чистое небо, в которых обычно играла жизнь, потухли. Мама будто бы находилась в прострации, совсем не обращая внимания на кровоточащий нос, ноющие раны на лице и расшибленную бровь. Она сидела и инстективно дрожала.        — Мама?.. — осторожно зовёт девочка. Ей страшно. Страшно от вида матери, страшно от мыслей, что здесь произошло, страшно видеть полностью разгромленную кухню.       Женщина дёргается, и поворачивает голову в сторону.        — Мива?.. — тихо шепчет женщина, сощуривая глаза, пытаясь получше увидеть вошедшую. — Мива, доченька! Беги! Скорее!       Мива не может и с места двинуться, смотря на свою маму — побитую, не имеющую сил встать, всю дрожащую от собственного страха, но так отчаянно молящую дочь покинуть дом. Девочка пошатывается и моргает, отрешенно делая шаг в кухню, игнорируя все протесты матери. Она не может уйти. Уйти и оставить маму здесь в одиночку.        — Мива, прошу… Он убьёт тебя… — женщина не может сдержать первых признаком истерики. Всхлип слетает с её уст, и она мгновенно хватается за рёбра, болезненно шипя. Видимо, было сломано несколько костей в этой зоне. — Солнышко…       «Он убьёт тебя», — эхом проносится в голове ребёнка.        — Мамочка… — сбросив с себя наваждение, Мива бросается к женщине. — Мамочка… Вставай… Пойдём отсюда… Мама, пожалуйста, вставай… Обопрись на меня. Мы пойдём к соседке, она поможет обработать твои раны... Ты только встань, молю тебя!       Девочка едва сдерживает свои приступы слёз, беря холодную мамину руку и перекидывая её через свою шею. Женщина молчит. Она не может вымолвить и слова, только всхлипы... Солёная жидкость продолжает течь из её глаз. Таких красивых, небесно-голубых глаз…        — Я не могу встать, милая… Я не чувствую ног…       Мива переводит взгляд на ноги матери, прикрытые тканью юбки. Приподнимает лён и видит перед собой синие распухшие ноги. Странное подобие синяка расползлось по всей голени. Девочка невесомо касается самыми кончиками отёка, ощущая, как сильно набухла кожа и как пульсируют мышцы. Это переломы. Не нужно быть гениальным детективом или профессиональным доктором, чтобы догадаться — у женщины сломаны обе ноги, и ей требуется срочная госпитализация.        — Доченька, умоляю… Беги, — не перестаёт просить женщина, смотря куда-то сквозь дочь. Ей больно. Всё тело ноет от безумной боли, но сильнее всего плачет сердце. Если с Мивой, что-то случится — она не переживёт этого. Мива смысл её жизни, единственный лучик солнца, оставшийся в бес кромешной мгле. Она должна бежать отсюда, пока есть время.        — Я тебя не оставлю! — не выдерживает в свою очередь Мива. — Я не оставлю тебя одну здесь… Слышишь?! Никогда!       Отчаянные слёзы рекой хлынули из детских глаз, закрывая весь обзор. Мива ни за что не бросит свою маму. Не оставит её умирать и мучиться от боли. Она что-нибудь придумает, она обязательно что-нибудь придумает. Нужно как можно скорее убраться отсюда, пока он не вернулся и не добил маму. Пока не…        — Так-так-так-так… Кто это тут у нас… — запах сильного перегара настигает Миву, заставляя её отпустить материнскую руку и на секунду замереть, прекратив все свои всхлипы. Мерзкий мужской голос звучит совсем недалеко, но опасность уже ощутимо нависла как над девочкой, так и над мамой. — Малышка Мива пришла спасать шкуру своей матери?        — Нет! Уходи! Мива, ну же, беги скорее! Убирайся! — женщина истерично кричит, начиная дёргаться и брыкаться в попытке встать, чтобы защитить свою дочь, или выиграть для неё хотя бы пару минут, но все попытки тщетны. Ноги просто не слушаются. — Не трогай её, Мусаши!       Мужчина склизко смеётся. Ему плевать на эту женщину, которая уже получила по заслугам за своё непослушание. Сейчас его интересует эта маленькая девчушка, стоящая к нему спиной так, словно она статуя. Его не волнует, что вот уже чуть меньше года девочка посещает тренировки по боевым искусствам. Что она, малявка, ростом, едва доходящим ему до груди, сможет противопоставить взрослому мужчине с крепким мясистым телосложением и тяжелыми ударами? Ничего. Она жалкий мотылёк в его глазах.        — Мразь, — шипит Мива, резко разворачиваясь.       Если бы взглядом было возможно убить, то Мусаши был бы уже покойником. Такого бесстрашия в глазах ребёнка мужчина никогда не встречал. Злость, гнев, ярость, опасность и желание мстить за мать горели в Миве, заглушая собой голос разума. Бежать? Чёрта с два она убежит отсюда.        — Убью, — рычит девочка неестественно искажённым голосом.       Мужчина хмыкает, пьяно улыбнувшись. Мусаши забавляет видеть сопротивление со стороны девчонки. Он отставляет полупустую бутылку пива в сторону, делая шаг в сторону Мивы. Его шаги раздаются тяжёлым эхом в небольшом доме.        — Мива, нет! — мама со страхом в глазах глядит на решительно настроенную дочь. Зачем она его провоцирует? Глупышка... Почему не убегает?        — Давай, — произносит Мусаши, уже предвкушая, как его толстые пальцы крепко сожмутся на тонкой шеи ребёнка, как писклявый голосок будет просить его отпустить, как слабые кулачки будут бить его в грудь, как из глаз будут течь слëзы, а капилляры лопаться от давления, как в конвульсиях будут дëргаться её худенькие ножки.        — Из-за тебя… Из-за тебя вся наша жизнь пошла наперекосяк! Ты всё испортил! ТЫ! Я ненавижу тебя! — кричит Мива, подливая ещё больше масла в огонь. Она не чувствует страха, только ярость и настоящую ненависть. Кровь кипит, адреналин зашкаливает. Сейчас Мива ничего не боится: ни отчима, ни последствий. У неё только одна цель перед собой: любой ценой убить этого ублюдка.        — Дряная девчонка, — мужчина сплёвывает, разминая свои кулаки, уже готовый беспощадно наносить удары по телу ребёнка.       Всё действительно было так, как сказала Мива. После смерти отца, который погиб в страшной аварии, мама словно перестала жить на этой земле. Её дни стали цикличны, а былые радости больше не приносили счастья. Дом без Главы семейства словно посерел. Мама часто плакала в своей комнате глубокой ночью, умоляя Богов вернуть ей мужа, а дочь, сидя под дверью матери, всё слышала. Женщина долго не могла найти в себе силы выбросить его вещи, которые мёртвому больше не нужны. Долго не могла убрать его кружку, из которой он неизменно пил кофе по утрам, не могла убрать его обувь, не могла убрать его щётку из ванной.       Смерть отца отразилась и на совсем крохотной Миве. Девочка совсем потухла и сначала вообще не покидала своей комнаты. Отказывалась от пищи, от воды. Вечно звонила по-домашнему телефону на номер папы, прижимая к груди плюшевую игрушку собачки, которую он ей подарил на пятый день рождения. Но звонки всегда были безответны, а на том конце провода стояла тишина.       Несмотря на ужасную душевную боль и скорбь, мама не забывала о своей дочери и о своих родительских обязанностях. Она старалась всегда окружать её своим вниманием и заботой, старалась всегда радовать её какими-нибудь вкусностями, покупала игрушки и часто проводила с ней время. В конечном итоге обе Кондо смогли оправиться, хоть и не сразу.       Спустя несколько лет мама нашла себе нового мужчину. Его ухаживания делали маму счастливыми, и она всегда с нетерпением ждала новой встречи с ним. Мива не разделяла радости мамы, считая, что она таким образом предаёт папу, но вскоре мнение девочки изменилось: мама была счастлива рядом с Мусаши, а это было самым главным. Ей думалось, что отец бы тоже порадовался за них, что они живут счастливо и идут дальше в светлое будущее.       Когда Мусаши переступил порог дома со своими чемоданами, жизнь поменялась в корне. Маска добряка и семьянина слетела с его лица по щелчку пальца. Он взял под контроль всю семью Кондо, сразу же показав, кто здесь хозяин. Непослушание каралось наказанием. Мива часто получала ремнём за мелкие ошибки и стояла коленями на крупах, при этом сохраняя полное молчание. Хоть один писк — время наказания откатится до исходной позиции.       Маме доставалось куда больше. За попытки защитить ребёнка женщина подвергалась сильному рукоприкладству. Мусаши не рассчитывал силу, отыгрываясь на своей «возлюбленной» по полной программе, совершенно игнорируя тот факт, что она — женщина и мать. А если он был пьян — все домочадцы молились, чтобы он скорее лёг спать, иначе беды и новых побоев не миновать.       Мива помнит крики мамы. Мива помнит слёзы мамы. Мива помнит боль мамы. Мива помнит всё.        — Убью! — вновь яростно повторяет девочка, ненавидяще глядя в глаза отчима.       Мива хватает одну из валяющихся на полу бутылок. Видимо, до её прихода Мусаши славно развлёк себя почти семью бутылками пива. Девочка бросается в сторону мужчина, с размаха ударяя куском стекла по мясистой коже несколько раз.       Мужчина смеётся, откидывая от себя Миву, словно слепого котёнка. Та падает, больно ударяясь затылком о стул. В глазах на мгновение темнеет, бутылка выпадает из рук, спина бьется о ножку стола, но желание бороться и спасти маму гораздо сильнее, чем желание оказаться пораженной.       Мива поднимается и опять идёт на Мусаши, но на этот раз с размашистыми ударами ногой. Прям как на недавнем занятии. Хочется оглушить его, чтобы он повалился на землю, и тогда дело с концом. Но попытка остаётся неудачной, и Миву снова откидывают, несколько раз ударив по лицу. Оно начинает ужасно гореть, хочется разрыдаться, но девочка закусывает губу, сдерживая этот совсем ненужный порыв.        — Мива! — мама подаётся вперед, желая дотянуться до ребёнка, ухватиться за него и закрыть собой, но на деле и с места не двигается.       Мива вскакивает, вновь хватая бутылку за горлышко, и бьёт её об стол, образуя розочку с острыми осколками по краям. Осколки падают на пол. Младшая Кондо яростно кричит, мимолётно вспоминая все синяки и гематомы на теле матери, всю свою обиду и злость на этого тирана, и несётся со своим оружием на мужчину.       Он причинил столько боли её семье, и Мива просто не имеет права сдаваться.       Острые края бутылка успевают вонзиться в правую руку мужчины до того, как его пьяный мозг даст команду что-то сделать неповоротливому телу, дабы как-то избежать удара. Мива даже успевает провернуть её, прежде чем вновь отлетит к столу и стульям. Мама дёргается, что-то говорит, но дочь не слышит её из-за звона в ушах и бешенного желания убить Мусаши. Мужчина рыкает. Его рука значительно повреждена, по ней ручьями течёт кровь, падая на пол и пачкая светлый кухонный ковёр. Ухмылка спадает с его лица, сменяясь на оскал.        — Сучка! — орёт мужчина и, не желая больше церемониться, идёт на Миву, чтобы скорее покончить с чёртовкой.        — Нет! — кричит мама, хватая Мусаши за ногу. — Не смей!       Женщине больно двигаться, она вся переломана, но родительское нутро обязывает её делать хоть что-то, чтобы ребёнок остался жив.        — Пошла ты, Коу, — Мусаши бесцеремонно бьёт жену ногой в лицо.       Хватка женщины ослабевает, но она всё равно не даёт мужчине добраться до Мивы, которая вновь встаёт. Неважно, какие ещё побои Коу получит за свою самоядеятельность, но на кону жизнь её дочери, и она не может позволить этой сволочи надругаться над её девочкой.        — Достала, сколько же с тобой хлопот! — словно позабыв о Миве, шурашащей за спиной, он вновь принимается лупить женщину, что есть силы, разукрашивая её лицо кровью. Ангельские черты превращаются едва ли не в кровавое месиво, пока Коу кричит во всё горло.        — Нет… — шипит Мива.       Мир идёт кругом. Кажется, несколько ударов затылком о твёрдую поверхность для неё слишком, и сознание вот-вот покинет тело. Из носа начинает течь кровь. Нельзя… Нельзя сдаваться. Едва удерживая равновесие, гонимая истошным воплем матери, Мива выуживает из барш-подставки самый большой нож, которым Коу обычно разделывает мясо.       Стоять на двух ногах сложно. Тело словно прибавляет в весе, от чего хочется рухнуть на пол и отключиться. В глазах двоится. Остриё лезвия блестит в свете кухонных лампочек. Нож не кажется тяжёлым. Наоборот, он словно пушинка в руках Мивы, которая так и манит воспользоваться ей по назначению. Разрубить мясо. Разделать его, и дело с концом. И больше никаких проблем. Словно загипнотизированная, девочка мелкими шажками идёт в сторону отчима, что беспощадно продолжал ломать Коу. Мива уже не слышит маминого крика, лишь хриплые стоны.        — Сдохни, — шепчет Мива, подходя к отчиму.       Лезвие вонзается прямо в спину Мусаши. Он воет, прекратив, наконец, размахивать своими окрасившимися в кровь кулаками. Его жирное и толстое тело неестественно сгибается, и в эту же секунду Мива вытаскивает нож из кучи складок. Неповоротливый мужчина отходит на несколько шагов назад от Коу, вновь получая сессию ножевых ранений. Глубоких. Болезненных. Мусаши не может ничего сделать, лишь широко раскрыть глаза и наблюдать, как лезвие раз за разом сверкает в свете ламп и кромсает в разные места его тела до тех пор, пока отчим с грохотом не упадёт.        — Сраная малявка, — хрипит мужчина, закашливаясь кровью, что с каждой секундой стремительно наполняла его рот. — Да я тебя…        — Прощай.       Мива обрывает нить его жизни, завершив свои многочисленные удары одним — в сердце.       Отпустив рукоять ножа, девочка, немного шатаясь из стороны в сторону, отходит на несколько шагов назад от ещё теплого тела, которое буквально пару секунд назад издало последний вздох. Стеклянные безжизненные глаза мужчины пустотой смотрели вверх и больше не выражали ничего: ни желания прибить несносную Миву, ни желания добить едва дышащую Коу. Ничего. Абсолютно.       Гнев, обида за мать и злость медленно отпускают Миву, оставляя после себя неприятный осадок внутри. Никакого сожаления или шока от произошедшего не наступает. Мива считает, что Мусаши заслужил подобного исхода для себя. Она лишь ускорило наступление правосудия, которое рано или поздно его бы настигло.        — Мива… — раздаётся хрип с боку.       Мива, не обращая внимания на ужасную боль в затылке, сразу же отрывает взгляд от отчима и переводит его на маму. Она выглядела просто ужасно. Казалось, что вот-вот душа покинет её искалеченное тело. Глаза девочки наполнились слезами. Зрачки лихорадочно бегали с ушибов на переломы, с переломов на лицо, с лица на руки и так по кругу. Тревога и беспокойство за маму непосильным грузом для ребёнка осели на детских плечах.        — Мама!       Мива падает на колени перед женщиной. Она хочет её обнять, хочет прикоснуться к ней, утешить, но боится лишний раз прикоснуться. Коу, казалось, развалится прямо через секунду на мелкие детали. Даже малейший порыв ветра словно был для неё смертельным. Страшные вопросы и мысли закрались в голову Мивы.       А мама выживет?…        — Мамочка… Сейчас! Сейчас, пожалуйста, только не теряй сознание!       Девочка встаёт с пола и пулей бежит в прихожую. Окровавленные ладошки хватают телефон и на кнопках набирают номер скорой. Мива говорит очень сумбурно, но на том конце её понимают и обещают, что скоро прибудет помощь.        — Пожалуйста, поторопитесь! Моя мама умирает!       Моя мама умирает.       Какие же это страшные слова для ребёнка. Сколько боли они в себе несут, какие шрамы оставляют на невинной душе. А ведь только недавно она представляла, как они с мамой будут весело ужинать и делиться историями за сегодняшний день. Жизнь слишком непредсказуема и жестока.       Мама умирает.       Мива торопливо идёт обратно. Она хочет оказать маме хоть какую-то первую помощь, но у неё нет нужных знаний. Любое её действие может привести к необратимым последствиям.        — Мамочка… Я люблю тебя, мама! Всё будет хорошо, слышишь? Мама! — Миву всю трясет. Она держит в своих руках ослабшую ладонь матери и задыхается от слёз.        — Я тоже люблю тебя, солнышко, — женщина улыбается. Несмотря на адскую боль в конечностях, она улыбается так нежно и тепло, словно этого кошмара не было.        — Мама… Не уходи. Не бросай меня, прошу! Мы справимся!        — Конечно справимся, родная… Обязательно…       Мива осторожно кладет свою голову на плечо мамы, закрывая рот рукой, давя в себе всхлипы, ощущая, как рука женщины слабеет и вскоре становится безвольной.        — Мамочка…

***

      Мива стоит, оперевшись на перила. Из-за ночной прохлады щёки на светлой кожи покраснели. Какучё молчаливо стянул с себя шарф, набросив на плечи подруги.        — Ничего не стало хорошо, — продолжает Мива свой рассказ, получая сочувственный взгляд Какучё. Да, частично он понимал еë боль, но всё же авария, в которой его родители погибли моментально, и медленно умирающая на твоих руках мать — разные вещи.        — Что случилось с трупом отчима? — задаёт вопрос Хитто, пряча руки в карман. Когда-нибудь он научится носить перчатки.        — У врачей были вопросы. Они попытались спасти его, но, как понимаешь, безуспешно. Когда мама оправилась, она взяла всю вину за его убийство на себя. После побоев её здоровье очень сильно ослабло, и приговор в суде был немного смягчён. Уже в тюрьме через несколько лет она умерла из-за инфаркта. За три года до моего совершеннолетия.       Мива тяжело вздыхает, когда вспоминает, как Коу просила дать нож ей. Она заменила отпечатки пальцев дочери на рукояти ножа на свои, чтобы при экспертизе все данные и результаты не указали на Миву. Тогда Мива этого не поняла, но сейчас она это осознавала в полной мере.       Поступок матери очень много значил для Мивы. Мама всегда была для неё авторитетом и очень сильной личностью, которая ценой собственной свободы и жизни защищала дочь. Если бы у Мивы когда-нибудь были дети, она бы тоже так поступила. Она бы поставила на кон всё, что у неё есть, лишь бы дать им шанс на жизнь. Так сделала Коу. Так сделала бы и Мива.       Остаток прогулки проходит в тишине. Каждый думает о своём. Мива о том, как же жаль, что она не смогла свидеться с мамой перед её кончиной. Их общение ограничивалось письмами, а сами они крайний раз виделись, когда Миве было всего четырнадцать. Мама тогда выглядела болезненно. Она была очень худой, щёки впали, волосы поредели, глаза посерели. Но она всё равно улыбнулась дочери и спросила о том, как у неё продвигаются дела. Все письма матери Кондо до сих пор хранит в отдельном ящике, где покоится их общая фотография: на ней были сама Мива, мама и родной отец.       Какучё же думал о том, насколько плохо он знает свою лучшую и единственную подругу.        — Спасибо за прогулку. Я была очень рада увидеть тебя и узнать, что с тобой всё в порядке, — Мива останавливается возле своей подъездной двери.       Какучё проходит за Мивой.        — И я рад. Благодарю за правду. Мне жаль, что подобное произошло в твоей жизни, — Хитто говорит прямо и без утайки всю правду. Ему действительно стало не по себе, что маленький ребёнок оказался в такой ситуации.       Мива улыбается и стягивает с себя шарф, заботливо закутывая им мужчину. Цветочный шлейф бьёт в нос. Девушка не сдерживает своего порыва и крепко-крепко обнимает Какучё, желая через свои объятия показать ему, насколько он всё ещё для неё значим. Он единственный оставшийся на этой земле дорогой человек для неё.       Сильные мужские руки окольцовывают женскую талию, принимая объятия и чувства, переданные через них.        — Доброй ночи, Какучё.        — Доброй ночи, Мива.

***

      Мива сидит на полу в своей комнате, рассматривая фотографию своей семьи и перечитывая письма мамы. Боль на душе даже спустя такое огромное количество прошедшего времени всё ещё осталось, но вот слёзы иссякли полностью.        — Люблю вас.       Всё ещё люблю вас.       Кладя памятную вещь обратно в ящик, внимание девушки цепляет уже другая фотография. Точнее та, что покоилась сверху небольшой стопки других фотографий из одной серии и с одной неизменной деталью — на каждой из них было три человека: Мива — совсем юная и на некоторых снимках ещё не достигшая восемнадцати лет; Какучё — абсолютно такой же мальчишка с яркой зубастой улыбкой и короткой стрижкой вместо копны волос, что была у него сейчас; и смуглый молодой человек со светлыми волосами и фиолетовыми глазами, напоминающих аметисты.       Мива заботливо ведет кончиками пальцев по поверхности, чувствуя внутри себя ностальгический трепет. Запечатленные на фотографиях лица были счастливыми и радостными, и девушка сама неосознанно улыбается, шепча себе под нос:        — Как ты там, Изана?