Эй, Сугуру

Сатору всегда был таким. Даже когда ел что-то, и от вкуса начинало тошнить — все равно продолжал давиться и есть. И теперь точно так же. Только декорации несколько изменились, и на место невкусной конфеты пришло что-то чуть более основательное и неизбежно разрушающие на сотню осколков. Теперь Сатору терпит все едкие фразы, Сугуру по неосторожности наружу выпущенные, терпит то, как невыносимо морозно становится, стоит Сугуру в шаговой доступности появиться, терпит и то, как легкие обдает арктическим холодом, когда Сугуру все же рядом нет. Сатору терпит Сугуру. Терпит морозный, ничего не выражающий взгляд. Терпит взгляд, полный мрачного презрения и сгущающейся зависти. Терпит колючую улыбку, от света которой раньше нутро — в щепки, сейчас — в ебаный ужас. Терпит резкие касания, пришедшие на смену осторожным и бережным. Терпит то, что объятия во сне приобрели оттенки роботизированности, стали привычкой и осуществляются не потребностью, а исключительно механически. Терпит ледяные сколы, жадно выгрызающие плоть, стоит Сугуру только заговорить, терпит то, как с каждым днем становится все больнее, как с каждым мгновением он все больше и все основательнее разрушается. Терпит, как все раны, ранее Сугуру тщательно исцеленные и осторожно зализанные, вдруг друг за другом открываются, и кровь фонтаном забрызгивает рубашку. Сатору терпит. Терпит. А однажды задумывается: Сочтется ли это самоубийством, если он от Сугуру уйдет? И. Сочтется ли это самоубийством, если он Сугуру однажды убьёт?