После всего, молю, не умирайте

      Лучший способ расслабиться — занять своё тело. Пока тело работает, мозг отдыхает. Так весь вчерашний вечер твердил ему Маса, но у Эраста не было ни физических, ни моральных сил на исполнение дружеского совета, который скорее воспринимался как приказ. И теперь молодой человек отбывал своё наказание в полной мере. Японец поднял его в пять утра и заставил выйти на покинутую всеми живыми палубу. Эраст, подгоняемый то ли рефлексами, то ли чутьём, оделся в свой выходной бело-чёрный фрак, не заметив плохо скрываемую усмешку Масы.       — Вставайте на пирира, — Маса говорил по-русски, дабы только что проснувшийся шеф лучше понимал его.       От такого предложения Фандорин сразу же забыл про сон.       — Что?       — Горовой низ, — повторил непреклонный японец. — Так тосьно бодритись и убирити мисли и тривоги.       — Но…       — Не бойтись, васа зизнь в моих руках.       «Это не успокаивает,» — подумал Эраст и, перекрестившись (что он делал крайне редко), схватился за перила. Внизу шумел океан, исполинский корабль рассекал Атлантику на вату волн, и казалось, что он стоит на краю обрыва и остаётся один, фатальный шаг перед полётом на последний суд. Только недавно Фандорин решил, что намерен-таки дожить до преклонного возраста и уехать куда-нибудь на берег лесного озера, где вокруг будут шелестеть сосны, так что сейчас он колебался.       — Ни стойти, — прервал его размышления мучитель.       — Маса, может не надо? — голос Эраста звучал почти жалостливо.       — Надо, — сурово ответил японец и помог Фандорину оказаться между миром смертных и миром вечного покоя.       И это положение Эрасту Петровичу очень не понравилось. Тело будто бы расписалось об увольнении, отказываясь служить сумасшедшему хозяину: голова закружилась, и тело опасно накренилось, но Маса молниеносно подхватил его.       — Чёрт, — выдохнул Эраст и закрыл глаза.       — Сконцинтрируйтесь! — прикрикнул Маса, и Фандорин честно постарался.       Сначала расслабился, поддерживаемый крепкой рукой японца, а после собрал все силы в нужные точки. Дальше самое сложное — абстрагироваться от бездны, на краю которой балансирует. «Я просто стою на полу своей комнаты,» — повторял Эраст про себя до тех пор, пока Маса не решил наконец отпустить его и занять разговором.       — Я уже так делал, — сообщил тот на японском, очевидно думая, что перевод фраз поможет в тонком искусстве концентрации.       — Когда? — спросил Эраст, не открывая глаз.       — По ночам.       — Без страховки?       — Без, — Маса решил умолчать, что привязывает себя к перилам багажной верёвкой.       Эраст Петрович только судорожно выдохнул и слегка пошевелил ногами, сохраняя равновесие, которое так и норовил нарушить нешуточный ветер. Простояв наедине со своим телом ещё довольно долгий промежуток времени, он услышал отдалённое пение скрипки. Кажущийся бесконечным поток музыки, который был чистой импровизацией, наполнил всё пространство, и теперь Фандорин держался за него, словно за стену или страховочный трос.       — Лиза…       Ноты и напевы унесли его далеко, в Москву. В ту Москву, которая сейчас находилась не просто на расстоянии в несколько тысяч миль, а словно бы в другом мире. В том мире, где их квартирка никогда не пустела, а она играла ему на фортепиано каждое утро, пока он разливал по чашкам не японский чай, а кофе. Вот музыка перешла уже на невыносимо счастливые мотивы, и Эраст почувствовал, как счастье щекочет низ живота. Или всё-таки любовь…       — Ой, Эраст!       Музыка прекратилась, и вместе с ней пропал надёжный трос. Фандорин потерял равновесие и полетел вниз, весьма не по-мужски выкрикнув проклятье. Маса слегка с запозданием увидел, как непутёвый акробат отправляется навстречу океану, но, когда пелена спала, движения японца стали резкими и чёткими. Эраст повис на перилах и попытался собраться с силами, но выходило не очень. После судорожного перебора всех возможностей своего тела, Эраст уже почти соскользнул вниз. Возникшая перед ним рука Масы была как нельзя кстати. Японец, не без помощи спасаемого, вытянул его. Поднявшись, Фандорин залихватски перемахнул на палубу и подбежал к сидящей на полу Элизабет.       — Маса, воды! — крикнул Эраст, не обращая внимание на своё неистово колотящиеся сердце, и присел на колени. — Лиза, вам не стоит так волноваться.       Он вглядывался в её глаза, которые беспорядочно изучали его лицо, медленно приобретающее краски. Элизабет была бледна, видно было, что она готова расплакаться прямо сейчас, и Эраст никак не мог этого допустить.       — Это гимнастика моего японского помощника, — Фандорин вслепую взял стакан и подал его Лизе. — Выпейте.       Элизабет взяла стакан трясущимися пальцами, сделала небольшой глоток и тут же поморщилась. Фандорин обхватил её руку и отпил из стакана, после чего зло посмотрел на Масу, вручая ему стакан.       — Ты добавил саке? — Эраст поднялся. Он говорил по-английски, чтобы этими словами хоть как-то оправдаться перед девушкой.       — Как вам! — попытался отделаться японец, но был жестом отправлен в каюту.       Элизабет улыбнулась и начала потихоньку приходить в себя, с тайным умилением смотря на препирания двух мужчин. Да, таких точно не встретишь в Лондоне! Ей нравился Титаник только поэтому — это место каким-то чудесным образом умудрилось стать полным портретом её любимого мира, такого разного, но такого прекрасного, словно калейдоскоп.       — Прошу прощения, — покрасневший Фандорин подал руку девушке, — Маса мало понимает в европейских нравах.       — Не переживайте, я ничуть не сержусь, — от этого весьма комичного эпизода ей полегчало и она поднялась, желая как можно доскональнее изучить этого «рыцаря». — Лучше расскажите, как у вас так получилось.       — Что получилось? — не понял Фандорин.       Они уже заходили за угол, и ветер ещё сильнее ударил по ним, развивая распущенные волосы Элизабет. Держа девушку под руку, Эраст вдруг поразился, как в открытом море может быть тепло.       — Как вы так стояли на руках.       Фандорин усмехнулся.       — С Масой и не т-такому научишься. Японские ниндзя так тренируются с ранних лет. Я вот слишком поздно начал. И вы правы, в т-тридцать семь стоять на руках во фраке на перилах по меньшей мере странно, — румянец согрел его лицо и он охватил ладонью затылок, отведя взгляд. — А что вы д-делали на палубе в столь ранний час со скрипкой в руках?       Элизабет смутилась.       — Я боюсь потерять навык. Видите ли, музыка — моя страсть. Я родилась с ней: когда я была ещё младенцем мама играла мне на пианино, а после я и сама стала учится играть на скрипке. И вот я первая скрипка в Лондонском симфоническом оркестре, но потерять это место очень легко. Каждый день будто на войне. А ведь раньше всё было по-другому… Мы были большой семьей, но амбиции губят людей.       Скрипачка вздохнула и замолчала, смотря куда-то за горизонт. Эраст долго не мог найти нужных слов, он подбирал их тщательно, словно бусинки для дорогого ожерелья, которое собирался ей подарить.       — Я убеждён, мисс Стейнберг, что талант невозможно убить. Даже в таких ужасных условиях он будет жить, вырываться на свободу и в конце концов д-добьётся своего.       Они помолчали. Элизабет поразили слова дипломата до глубины души — сколько в них было чувств и участия.       — Как вы оказались в Японии? Я слышала, что там не очень любят европейцев.       Эраст заколебался. Никто так близко не подходил к нему настоящему, но эта девушка как-то смогла найти дорожку в зарослях терновника его души. Она подходила осторожно, и маленький житель этой терновой крепости ждал и боялся этой встречи.       — После п-последней русско-турецкой войны мне хотелось отдохнуть. Слишком многое я видел, слишком многое п-пережил, впервые захотелось побыть вдали от России, и работа в русском посольстве в Японии стала для меня своего рода п-поездкой к мудрецам, которые подсказали мне верный путь.       — Но ваша семья? Они были с вами? — вопрос образовался сам собой, будто бы вытекал из предыдущего. Элизабет только позже поняла, что это может стать тем рубежом, после которого Эраст никогда больше не заговорит с ней. Но Рубикон уже пройден, оставалось только ждать.       Фандорин посмотрел в бездонные глаза девушки. Можно было солгать, можно было сказать, что у него никого не осталось, а своего счастья он так и не нашёл, что было бы правдой лишь отчасти, но тот одинокий мальчик в терновнике вдруг подал голос.       — Я всегда был один. Так безопасней для всех.       Элизабет молчала, и Эраст был ей за это благодарен.       — Смерть ходит за мной по пятам, мстит за ту осечку, отбирая всех, уничтожая всё, что мне когда либо было дорого лесным пожаром. Такова моя судьба и с этим, увы, уже ничего не сделаешь.       — Ведь у вас есть время, — завороженно произнесла она, смотря в его бесконечные глаза. Она будто видела того мальчика в терновнике, она звала его, вот он уже поднялся и сделал первый шаг…       — Время не существенно, важна лишь жизнь, — вторя ей ответил Эраст и взял её за руки.       — Нет, нет, вы ошибаетесь, — она быстро покачала головой и вновь посмотрела в сапфировые глаза. — Важен лишь миг и то, что он после себя оставляет. Тепло или холод, неважно. Он продлевает жизнь, он делает её вечной…       Она задохнулась. Они стояли так близко, она чувствовала биение его ещё мальчишеского сердца, которое желает жить.       — Жаль, что я этого никогда не понимал…       Голубоглазый малыш в терновнике подбежал к ней, посмотрел на неё заплаканными глазами и обнял по-детски наивно. Мальчик прошептал: «Спасибо,» и прижал к себе ещё крепче. «Теперь я точно не отпущу тебя, не упущу ни одно мгновенье.»       В один миг мир перестал существовать. Они остались только вдвоём, наедине с ветром и медленно плывущим кораблём. Куда приведёт их этот ковчег? Неважно, ведь есть только этот миг и этот поцелуй. Нет больше ни жизни, ни смерти, ни времени. Только мгновения. Их маленькая жизнь.