moje more

“В твоих глазах ещё нет пустоты. И я вижу как пробивается солнце. Дыши, любовь моя, ты только дыши. Мы всё проходили и сейчас прорвёмся.”

      Он пришел на рассвете, когда роса еще не обсохла.       Алис прокляла тот день, когда наивно решила, что в ее маленькое ветхое жилище, спрятанное от брезгливых взглядов в тени леса, никто однажды вот так вероломно не вломится. Это был запыхавшийся всадник с повязкой на лице; под ней — абсолютно точно глазница, и пустая, потому что просто так с повязками не ходят, а серебро волос выдавало в нем королевскую кровь… Это если бы она всю жизнь прожила в глуши и не знала о принце, еще в детстве потерявшем глаз.       <em>Эймонд Таргариен</em> ворвался с одним звучным ударом сапога о дверь, потому что руки его были заняты. В них клубком свернулся вымокший насквозь мальчишка. Без движения, без единого протеста.       И, известное дело, никто не мог находиться рядом с прославившимся жестокостью принцем по своей воле. Только если не был мертв.       Во взгляде клубились ярость — словно бы на нее — и отчаянная мольба, но выражение оставалось невозмутимым, как та каменная плита, что стояла посреди ее дома. И куда Эймонд Таргариен бережно уложил мальчика.       И крикнул:       — Лечи!       — Он мертв, — ей и не нужно было подходить ближе, чтобы узнать эту вялость безжизненно опавших к полу рук.       — Воскрешай, — гаркнул он еще громче, указывая на маленькое бездыханное тельце. Израненное, мокрое, в изорванной одежде, со следами укуса какой-то неимоверно огромной пасти на плече.       — Мне… н-нужна кровь.       Крови было предостаточно. Она, припав на колени, едва успела поднести руку к его затылку, чтобы уложить голову ровнее, как алая река заструилась по коже до самого локтя. Кудрявые, темные волосы слиплись от крови, сочащейся из раны. И это было единственным движением в теле несчастного принца.       Люцерис Веларион. Его она тоже знала. Успела разглядеть в лохмотьях дорогую ткань королевских одеяний. Слишком маленький, чтобы быть будущим наследником Королевы, слишком взрослый, чтобы быть третьим сыном. И ужасно невезучий, мертвый Люцерис Веларион. И его раздробленные кости и плечо, примыкающее к телу только из-за лежачего положения.       — Мне нужна кровь, — повторила она сиплым голосом. Ей было радостно, что она не могла больше четко видеть развернувшийся перед ней ужас из-за застилавших глаза слез.       Пришлось сморгнуть их, когда она услышала сомневающийся хмык, подняла глаза на принца Таргариена. Он лишь с мгновение смотрел сверху вниз, раздумывая, и в итоге обошелся двумя резкими взмахами. Этого хватило, чтобы достать кинжал из-за пояса, резануть поперек и протянуть свою окровавленную ладонь.       — Твоя жизнь будет связана с его навсегда, — несмело предупредила она. Не похоже было, что Эймонда Таргариена могло бы что-то сейчас заставить передумать.       — Делай.       Глаза Люцериса были распахнуты все это время, словно живые, и оттого бездна в них казалась глубже, чем была. Алис старалась не смотреть.       —Я не смогу восстановить его тело... — И рассудок тоже, но она не смела произнести это. Эймонд не выглядел заинтересованным хоть в чем-то из этого, ему был важен лишь результат, не последствия и цена его.       — Делай, ведьма!       Алис вздрогнула и снова вернула взгляд на безжизненно белое лицо мальчика. И начала нашёптывать заклинание, малодушно радуясь, что не свою жизнь привязывает, как делали это раньше те, кто учили ее; ради жителей общины ведьмы всегда жертвовали собой.       Спасительной мыслью, дарующей собранность, была простая «Это скоро кончится». Он уйдет, она заснет поздно вечером, а следующим утром ничего не вспомнит. И больше никогда не увидит их. Никто больше не увидит, через несколько лун их обоих не станет. Такова приблизительная цена.       Дверь ее хижины так и осталась распахнутой настежь, так что по плечам острыми клинками прошелся утренний холодный ветер. И Алис задрожала, касаясь в последний раз рваных окровавленных разрывов, запечатывая их глиной. И не успела подняться с колен, как грудь маленького принца дрогнула и судорожный вздох вырвался из губ, набирающих цвет. «Нет!» — вскрикнула Алисент. Ее лицо искривилось до неузнаваемости, по щекам покатились крупные слезы. Она скрестила руки на груди и вцепилась в свою шею, так словно не могла дышать и пыталась освободиться. На эту противоестественную чернь ей даже смотреть было больно. А затем подоспело осознание, что это сделал ее сын. Ее родная кровь, которую она воспитывала в вере Семерых.       Мама стремглав выбежала из его покоев, и Эймонд был рад. Она будет только мешать ему, потому что никогда не сможет поверить, что любую ошибку можно исправить — ей в свое время было слишком страшно что-либо предпринять. А ему нет. Ему нечего было терять в мире, где нет племянника. В мире, где он повинен в его смерти. И пришлось пойти на малую жертву.       Конечно, война все равно грядет, и пока Эймонд будет отбивать трон своего брата в битвах с людьми его шлюхи-мамаши, Люцерис, сидя здесь в ожидании, будет рисковать каждый день. Эймонд будет рисковать каждый день дыханием Люцериса, теперь размеренным и едва слышным, потому что связал их жизни. Но он пойдет на что угодно и все преодолеет, чтобы остаться в живых. Чтобы они оба жили. И Эймонд будет возвращаться к нему всегда, через сколько бы гор окровавленных трупов не пришлось перейти.       А пока они вместе, рядом, в его покоях. Люцерис, как всегда, так безмятежно спокоен, смотрит внимательно из-под полуопущенных век. И остается рядом. Сердце Эймонда предательски ускоряет ход от одной мысли, что он мог этого лишиться. Что лишал себя всю жизнь. Эта дурацкая забава в грозовом небе могла стоить Люцерису жизни… И стоила.       Но вот он снова вернулся к нему.       У Люка красивое лицо. Трогательно розовое. Очаровательно синее. И самое время омыть его затянувшиеся раны, но Эймонду все еще страшно прикасаться к своему сокровищу. Он боится: вдруг в мгновение, как он тронет его кончиками пальцев, мягкий взор напротив сменится болезненно острым презрением и оскал возникнет на месте спокойно сомкнутых губ.       Но принцу неподобающе расхаживать по замку немытым: когда Люцерис выйдет к людям, он должен выглядеть безупречно. И это остается на плечах Эймонда, потому что кто еще позаботиться о нем. Только он.       — Только я, — шепчет Эймонд, прижимаясь к виску Люцериса лбом. И чувствует влажность. Проклятая кровь еще здесь. И не собирается кончаться. Почему льется так много?       Да, Люцерис теперь жив, его тело снова дышит, но раны тоже должны затягиваться, разве нет?       И чем больше Эймонд трет его висок, тем сильнее мокреет алым тряпица в руках. Он рычит раздраженно, стараясь изо всех сил, пока наконец не вспыхивает и не подскакивает, отбрасывая пропитанную насквозь материю.       — Прости, прости, я не на тебя, — судорожно бормочет он в следующее же мгновение, присаживаясь на пол рядом с креслом. — Все будет хорошо. Это мелочь, мы справимся.       Люцерис почти кивает, почти понимающе, и Эймонд, просияв, кладет его руки на подлокотники и вновь принимается отмывать — теперь грязь с шеи, песок, скопившийся под плащем и платьем. Лоскуты на плече мешают и приходится отодвинуть их, оголив на свой страх и риск еще не зажившие раны. Он аккуратно начинает обтирать вокруг них и почти плачет, представляя, каким чистым Люцерис скоро станет. Как он будет рад. Как они лягут наконец в постель и уснут вместе в обнимку. В тепле друг друга.       Но глиняные рубцы, пропитавшись водой, темнеют и расползаются жижей, руки Эймонда в отчаянии дрожат и слабеют. Он с ужасом наблюдает, как серая масса стекает и открывает взору ошметки рваной кожи. Как рука Люцериса скользит вниз, отсоединяясь от плеча, пока сам он, расстроенный, безвольно опускает голову в бок. В глазах снова тускнеет умиротворенное мерцание, которым наслаждался Эймонд, прежде несколько часов сидя напротив и любуясь.       — Нет, нет, нет, — слезно шепчет Эймонд, подхватывая конечность и придерживая так, чтобы она снова прилегала в нужном месте. Коротко озирается по сторонам и тут же срывается на истеричный смех — будто решение <em>его проблемы</em> может находиться в этой комнате.       Проклятая ведьма! Он отрубит ей руки и принесет Люцерису вместо его собственных.       — Все хорошо, хорошо, — он улыбается через силу, заглядывая в остекленевшее лицо Люцериса. Он точно зол, и Эймонду скорее нужно это исправить. — Прости меня, — Эймонд тянется к щеке Люцериса и целует несколько раз, продолжая повторять извинения, чувствует слизь на губах, но прижимается раз за разом все равно.       Затем придерживает голову в ровном положении и падает лбом в изгиб плеча. Люцерис пахнет морем и гноем, Эймонду хочется поскорее отмыть второй запах. Ничего, все поправимо, думает он. Он ведь вернул Люцериса из мертвых!       — Эймонд, прошу тебя! — раздается жалобный вопль за дверью.       — Матушка, в пекло! Оставь меня!       Зачем она докучает ему своими поучениями? Разве не видно, насколько он занят, ему нужно скорее исправить практически непоправимое, но боги милостивы к нему, он, можно сказать, их любимец. Пусть глаз уже не вернуть, как и потерянного детства, но получилось вернуть Люцериса. И его собственную любовь. И Люцерис ответит ему тем же. Нужно лишь…       Он вихрем вылетает в коридор, чтобы натолкнуться на маму, словно тут же позабыв, что она около его покоев. Рядом с ней стоит мейстер с невыносимо скорбным выражением. Как вовремя.       — Сынок, я прошу тебя, позволь мейст-       — Нет! — рявкает он и выхватывает у того из рук склянки. Чем бы они ни были, они точно нужны Люцерису. Как хорошо, что мейстер понимал его.       У матушки, впрочем, был еще шанс вернуть его доверие. Он косится на неё убийственно строгим взглядом и, прерывая непрекращающееся хныканье, приказывает:       — Принеси иглу и нити!       И снова запирается комнате, садиться на колени возле Люцериса и тянется губами к его губам.       — Все хорошо, любовь моя, — эти же губы он потом раскрывает пальцами, вливая содержимое первой из двух бутылочек. По уголкам рта стекает зеленая жидкость, марает одежду Люцериса, а внутрь, кажется, ничего не попадает. В горле его что-то булькает и в итоге остатки, на которые была надежды, выталкивает обратно. Весь подбородок теперь запачкан, Эймонд снова берется за тряпицу.       Стук в дверь заставляет его вздрогнуть. Кто это мог быть? Боги, он ведь успел забыл о более насущной проблеме, нежели испачканный подбородок. Эймонд подскакивает, несется ко входу и выхватывает из рук мейстера инструменты.       — Принесите еды, — отдает он еще приказ и захлопывает дверь перед носом ученого мужа.       Иголка с трудом проходит даже через тонкие лоскуты кожи, кровь почему-то льется из каждого прокола, но Эймонд, мало что видя из-за слез в глазах и потоков крови, продолжает с усердием протягивать стежки. Придерживает плечо рукою и то и дело поглядывает на Люка. Кажется, ему не больно, кажется, он уже не обижается.       Голова его продолжает клониться, но Эймонд неустанно возвращает ее в прямое положение. И шьет до тех пор, пока конечность племянника мало-мальски не держится на положенном месте. Он бережно укладывает ту развернутой кверху, оглядывает расслабленную позу Люцериса и вдруг понимает, что то, что он откладывал так долго придется сделать. Как же, должно быть, ему мерзко сидеть в мокрой насквозь одежде, пусть справа остались лишь обрывки некогда роскошного одеяния.       Люцерис ведь безбожно замерз!       — Прости, Люцерис, мой милый, это необходимо, — криво улыбается Эймонд, посмеиваясь. — Я не буду смущать тебя своим взглядом. — Кинжал с лёгкостью рвет струфеневшую ткань, и Эймонд, даже не двигая Люцериса, снимает с него остатки одежды и отбрасывает в сторону. — Хотя, скажу честно, это непросто — не смотреть на тебя. Взгляд оторвать невозможно. Ты прекрасен.       Он, как обещал, старается не смущать и глядит строго в лицо. Оно всё налилось румянцем, Эймонд не может осуждать племянника, его щеки, наверное, тоже сейчас полыхают как у мальчишки. К сожалению, засмотреться надолго не получается, он спешит к комоду и выуживает оттуда ночнушку.       Одеть оказывается тяжелее, чем раздеть. Люцерис такой мягкий и податливый, но такой тяжелый почему-то. И совсем не помогает, виснет на его руках — вредничает или дразнит. В итоге, выдыхая звучно, он снова садит его в кресло и просто накидывает ночнушку сверху. Конечно, ее мало!       У его покоев уже ждут. Так что он возвращается к постели, сгребает все покрывала, укутывает Люцериса и затем высовывается в коридор.       Мать тут же хватает его за плечо, снова ревет, хорошо,что в темени коридора он не видит ее уродливого заплаканного лица. Выхватив поднос с едой у мейстера, Эймонд сбрасывает чужую руку резким толчком плеча и рявкает:       — Отстань!       Люцерис вымыт и согрет, даже голова держится прямо. Но еда никак не идет, как и лечебная настойка. Не проходит и все, как бы глубоко Эймонд ни заталкивал ложку с кашей. В горле вся эта смесь бурлит, как вихри дождя бурлили над ними во время погони. Эймонд ежится от жутких воспоминаний и трясет головой, чтобы избавиться от неуместных мыслей.       — Нужно поесть, Люцерис, не упрямься, — ласково просит он. В ответ только бульканье. — Что? Не можешь? Что там?       Покрывала, которыми он укутал его под самое горло, Эймонд чуть оттягивает и всматривается внимательно в торчащий кадык. Что-то там мешает проходу горячей вкусной каши, которая наконец поселит на прекрасном сером лице Люцериса улыбку. Он немедля и не прицеливаясь хватает свой клинок и делает надрез. На белом одеянии расплываются кроваво-зеленые пятна; морские цветы, песок и ещё больше зеленой застойной воды и кровяно-песочного месива вытекает из горла. Но каша все равно не проходит.       Почему ничего не получается? Эймонд ярится невероятно, сжимая кулаки до кровавых следов от ногтей. Только бы Люцерис не подумал, что на него!       Он искал его несколько дней! Смог вытащить, взгромоздиться с тяжелым телом на Вхагар, полететь в Харренхолл. Поскакал, что есть мочи в лес, где жила знаменитая на всю округу, но презираемая еще больше сильная ведьма. Настолько сильная, что смогла вернуть Люцериса к жизни. И вот он, красивый и румяный, сидит в его кресле, в шаге от счастья, но проклятая каша не проходит в горло.       Пекло!       В одно мгновение Эймонду кажется, что на него рухнули небеса, и эта тяжесть заставила его руки опуститься. Но это временно, он ни за что не сдастся, не после всего, через что они прошли. Ему нужно только несколько мгновений, чтобы перевести дух, всего несколько мгновений — прижаться к теплому животу Люцериса, слушая биение его сердца, стоя перед ним на коленях униженным и совершенно жалким. Но это не ощущается чем-то болезненным, просто привычка с детства держаться как самый достойнейший во всем королевстве дает о себе знать. Ради Люцериса он изменит себе. Ради Люцериса он изменит все.       На самом деле не больно. Куда больнее было, сидя в седле, тянуться вперед и понимать, что уже не успеешь, наблюдать, как тело Люцериса летит вниз, а рядом с ним падает его дракон...       А стоять перед ним, живым, слушать его дыхание, прикасаться к мягкому теплу — это ведь совсем не страшно. Омывать его и кормить своими руками. Да Эймонд сделает что угодно, лишь бы больше никогда не потерять хоть крупицу внимания племянника, не стать еще хоть раз причиной его печали или злости. Эймонд ведь вытащил его из лап Безликого! Теперь дело за малым.       Он справится.       «Ухей хеня...» — умоляюще хрипит что-то над головой.       Эймонд вскидывается, заглядывает в чужое лицо растревожено. Голова снова наклонена на бок, а взгляд направлен четко на него. Да так, что, кажется, племянник скребет им под самой кожей.       — Я не понимаю… Как мне помочь? Как вытащить?       Он все еще хрипит несвязно. Пока из раны на горле подтекает грязно-зеленая жидкость.       Целой рукой, которая примыкает к плечу без помощи стежков и глины, Люцерис тянется к его поясу. Тянется — можно сказать с натяжкой, скорее, поднимает пальцы в этом направлении. Эймонд снова берет в руки клинок и недоуменно смотрит на него.       — Я уже разрезал. Где застряло? Как мне помочь? — он почти плачет. Только бы не пропустить, что скажет Люцерис. Он так боится не понять.       Он так долго не понимал своих чувств. Не понимал и чем грозит погоня в бурю. Столько ошибок, о семеро! Только бы снова не натворить их.       С большим трудом — Эймонд видит, как ему пока тяжело это дается, — но Люцерис поднимает здоровую руку и тычет в него. Недолго, рука тут же обессиленно падает. Но фантомная точка, словно игла, впивается в его горло. Туда показывал Люцерис.       Там застряло. Там то, что не дает Люцерису нормально дышать и есть. Последнее препятствие на пути к их счастливой жизни. Его. Его, Люцериса, счастье для Эймонда важнее всего.       — Все в порядке, — шепчет он, пока слёзы стекают по щекам, видит, что Люцерис тоже едва не плачет, ему, может, больнее от этой просьбы, чем Эймонду, которому предстоит ее исполнить. — Все хорошо, любовь моя, — Эймонд оглаживает его щеку одними пальцами, а когда убирает, от подушечек тянутся склизкие ниточки. — Ты поправишься. И я поправлюсь.       С этими словами, не отрывая взгляда от прелестного лика племянника, Эймонд вводит клинок в свою гортань, слышит, как снова булькает, — наверное, теперь от него — и садится на ноги позади себя. Перед глазами рябит и хлещет, как во время бури в небе Штормового предела. Сквозь туман видится Люцерис: вихрастая макушка безвольно склонилась к плечу, стежки у шеи трещат и лопаются один за другим.       Треск-треск.       И силуэт перед ним замирает, каменеет, как будто больше не двинется никогда в жизни. Но Эймонд верит, что ведьма не обманула, так что Люцерис будет жить долго. И дышать. И Эймонд — с ним в унисон. Ведь теперь их жизни связаны.       Племянник наконец улыбается ему. Не обижается больше, стало быть. Люцерис счастлив.       Значит, Эймонд сделал все правильно.