moje more

      «Конечно, мой принц»       Она склоняет голову покорно, а внутри клокочет ярость. Она отвечает почти ласково, тая в сердце коварный план. Складывает на животе руки, которыми вечером проводит ритуал. Когда луна робко заглядывает меж прутьев на окне её темницы, в которой Алис чувствует безграничную, пьянящую свободу.       Она спрашивает кровь, кто для Эймонда Таргариена самая большая боль, раскладывая перед багряной каплей кристаллы, олицетворяющие его мать, сестру и брата. А также возлюбленную — на случай, если всё-таки этот бесчувственный зверь имеет сердце и уже успел отдать его кому-то.        И кровь устремляется к камню любимой. Алис желает ей смерти, но выясняет, что та уже мертва.       Она наверняка знает, что кто-то сделал его таким. Разбил сердце, потоптался насмехаясь. Выломал из него чудовище. Как юный внук Короля однажды с его глазом. Потому ищет. Чтобы превратить его уродливое существование в невыносимое, довести до края обрыва, с которого пали от его жестокости прочие.       Но кровь раз за разом стекает мимо имен, вырезанных на каменной стене.         Никто из знакомых ей девиц не подходит, никто из тех, с кем по слухам великий воин сношался, никто даже из юношеских влюбленностей, что уже давно понесли и охладели в родах. Алис, утомленная, просит природу послать в его жизнь любого, из тех, кто ранил его такое жалкое, хрупкое сердце, кем бы ни был.       Решительный взмах руки ведьмы превращается во всплеск в воде, откуда показывается просящая о помощи рука задыхающегося Люцериса Велариона.       Алис не ведает, кого призвала со дна моря.       Люцерис приходит на рассвете. Когда стынут простыни. И стынет от ужаса кровь в теле Эймонда. Сизый свет скользит по комнате, роняет блики в синем-синем глазе.       Эймонд почти молится в благодарном порыве, когда, сморгнув сон, понимает, что в покоях никого нет. Ему не привыкать: уже около недели за ним по пятам бродит чужая тень, каждый раз оскалом отражаясь в стеклянных поверхностях, сбоку тёмным пятном возникая — и исчезая в тот же миг.        Ему бы уткнуться в холодную подушку и позабыть об очередном жутком видении, но он на всякий случай оборачивается вновь.       И в этот раз глаз его живой стекленеет подобно покалеченному. Люцерис действительно сидит в кресле у стены. Подросший Люцерис. Злой Люцерис. Сильный. И безмолвный.       Он пытается говорить с ним, робко, будто прежний юнец ещё не знавший крови на руках, но в ответ раздается громовое молчание и взгляд тяжелее бури, окутавшей их тогда, в ту злополучную и самую радостную ночь. Только просит ответить, издать хоть один звук, который рассечет вонзающийся в каждую кость мрачный взор исподлобья. Люцерис непоколебим в своем обете.       Эймонд старается изо всех сил, чтобы его не сморило, но иногда он устает слишком и на мгновения проваливается в сон. И снятся ему ужасы Пекла. А затем он вздрагивает в реальности и несравнимый ни с чем кошмар по-прежнему сидит и не двигается, смотря в упор на него.       Эймонд запирается в покоях и не пускает никого. Несколько ночей подряд пытается допроситься ответа. Зачем он здесь? И Эймонд бросает вызов: убей уже, раз пришел. Даже это не помогает, племянник упрямо молчит, даже ни единой ухмылки не мелькает на лице. А Эймонду так хочется хотя бы её, хотя бы что-то знакомое, как злорадное веселье на том ужине. Что-то помимо знакомых кудрей, родинки и напряжённых плеч — совсем как когда Люцерис готов атаковать и биться за честь брата.       В этот раз не атакует. Только смотрит с едва уловимой обидой, неподвижный и разящий. И в первую ночь, когда Эймонд слышит голос так близко, будто над своим ухом, его внутренности каменеют и рассыпаются, этим клинком пораженные.        Подрываясь, Эймонд видит, что племянник всё ещё на безопасном расстоянии. Сидит на прежнем месте.       — Что ж ты не весел, дядя? — И Люцерис резко подскакивает, словно готовый кинуться на него, но тут же выпрямляется по струне и чеканит сапогами по полу. Руки за спиной сложены, обходит кровать, изредка косясь на Эймонда, который не отрывает глаза. Эймонд не хочет умереть без борьбы, а сейчас — одно моргание стоит жизни. Так, по крайней мере, ему кажется.       — Люцерис… — это не вопрос, это не мольба.        Это последний вздох павшего.       — Как же здорово было на ужине. В акте твоей маленькой мести маленькому племяннику. — Он заходит с противоположной стороны и опускается ногой на кровать. — Ты достаточно потешился?       Эймонд знает, что нужно бежать, нужно хотя бы кричать, или, если побыть раз достойным своего имени, схватиться за меч. Но он не дурак, прекрасно понимает, что Люцерис не совсем человек, не так легко убиваемый, если точнее.       Тело отмирает только когда Люцерис подбирается ещё ближе, становится коленом между его ног и чуть склоняется. Шепчет вкрадчиво:       — Как я могу повеселить тебя снова, дорогой дядя?       Эймонд вскидывается руку в неясном движении, он не знает от чего защищаться — Люцерис ничего не делает — но защищаться требует всё его существо. Потому что одним своим силуэтом, грозовой тучей нависшей над ним, Люцерис несёт смертельную опасность.        От любого самого отчаянного бойца можно ожидать соблюдения меры, за чертой которой гибель в поединке ждёт обоих. Здравый смысл и инстинкты позволяют выживать. Или закрывать рот, когда ситуация не располагает. Люцерису терять нечего, он уже не жив. И Эймонд знает, что тоже живым не уйдет. Вопрос только в том, насколько будет больно.       Во взгляде, тёмном и чарующем вопреки, читается ясный ответ. Больно будет очень.       Люцерис, конечно, неживой и с потрясающей реакцией, перехватывает запястье и одним легким касанием пальцев сгибает его до предела. С хрустом.       С губ Эймонда срывается дрожащий стон. И сквозь зубы шипит, но не кричит, терпит. Люцерис впечатленно качает головой.       Он наклоняется совсем близко, дыханием скользит под ухом, параллельно касаясь щекой щеки. И пальцы его, безупречно заточенные лезвия, входят в живот Эймонда. Теперь издать звук попросту невозможно, горло тут же заполняется кровью, и она льется наружу. Тело только потрясает крупно и горло сжимается спазмами, Эймонд отворачивает голову, скорее, вынужденно, чем намеренно.        Люцерис склоняется к его шее, по которой стекают алые потоки, наслаждаясь хлюпающими звуками так близко. И Эймонда это почти успокаивает, как вдруг ноготь впивается где-то у начала шеи и движется вниз по груди, рассекая и одежду и тело так же легко, как стеклом. Эймонду чудится в жаре отупляющей боли, что все тело в огне и от одной глубокой царапины кожа слезает до самых ребер. Взгляд хаотично мечется и успевает выхватить собственное тело внизу, и он убеждается что там по-прежнему лишь одна глубокая борозда.       Люцерис на обратном пути скоблит подушечкой пальца по ней, прямо по живому мясу. Эймонд совершенно жалко скулит, хотя в голове это звучит истошным криком.        — Хочешь, чтоб это кончилось?       И Эймонд смотрит яростно, губы кривя из последних сил, испепеляет взглядом самодовольную рожу Стронга. Не дождется, он не захныкает, как побитый пёс, и о пощаде не попросит. О смерти тем более.        В горле скапливается слишком много крови, забивая проход, а Эймонд терпит до тех пор, пока невольно не кашляет, разбрызгивая багряные капли. Дышит, хрипит и не смотрит Люцериса прямо, только косится. Пока тот ласкает его лицо кровожадным взглядом, уложив руку на грудь. И от ладони его горячо, как от раскаленного металла. И это пропитывается в тело Эймонда и пахнет уже совсем дурно.        Но никаких телодвижений с его стороны — он не прерывает. Пусть Стронг тешится, пока ему угодно. Он в крови пропитывался ни раз; каждая битва остаётся таким родимым пятном на белой коже.        — Такого удовольствия ты не получишь, — шипит Люцерис, вытаскивая их него свою руку, тянущую за собой липкую слизь. И в груди Эймонда тут же затягивается чёрная, смердящая рана. И рука племянника снова сухая, тонкая и крепкая. — Только если сам не убьешь себя.       И ладонью по его подбородку он собирает кровь, а затем проводит с нажимом по всему лицу. Тогда Эймонд не выдерживает и уже смотрит прямо в тёмные глаза с зеленеющими белками.        — Я убью ведьму, — грозится он звериным шипением.       Раздается едкий смешок, как бурлит вода в омуте.       — Ведьма даже не понимает, что сделала. Только подала идею жестоким, заскучавшим Валирийским богам. Они вернули меня. — Люцерис сует окровавленный большой палец ему в рот, он пытается вытолкнуть его языком, не теряя достоинства, не смея поднять рук, но сила у Люцериса нечеловеческая. — И тебя вернут. К себе. Ты же их любимчик как-никак.       Напоследок Люцерис хлопает его по щеке, обтирает руку о рубашку на груди и движется к окну. В это окно он и падает, переваливаясь через подоконник, но растворяется в воздухе скорее, чем исчезает за пределами комнаты.        А голос притворно-ласковый всё ещё отголосками звучит неясно откуда.       До следующего утра.