Четверть века между нами

      Первой мыслью его при виде дяди была «И не употел же он?». Черная джинсовая рубашка черным авиаторам по пафосу не уступала, вероятно, и по цене сочетались — тут вопросов быть не могло. Но в такую жару это стилевое решение попадало в список самых бессмысленных и беспощадных жертв в угоду выпендрёжу. На фоне такого важного родственника, выходящего из своего Ауди, Эйгон в простой белой рубашке из масс-маркета чувствовал себя… превосходно. Потому что наплевать ему было на дядю и подобных ему, гонящихся за брендами. Парню комфорт был всего дороже.       — Как добрался, хорошо? — спросил Эйгон уже в машине. Это после того, как потерпел неудачу в попытке приветственно обнять племянника, который стоял истуканом и чуть ли зубами не скрипел, стойко притерпевая неловкие похлопывания по спине.       — Да, спасибо.       — Рано ещё «спасибо» говорить, — усмехнулись в ответ. — Вдруг не доедем... целыми.       — Спасибо — за то, что поинтересовался.       Старший неловко зажевал губу.       — Да я шучу так, — Эйгон отвлекся от дороги и мельком зыркнул на младшего. — Чего смурной такой, а?       — Я обычный, дядя Эйгон.       Если бы они находились в старой чёрно-белой комедии, то дядя бы сейчас в лучших традициях жанра резко затормозил, и жгучее негодование исказило бы его монохромное лицо. Но, так как они существовали в мире, где уже выехали на основную оживленную трассу, такой глупости сделать ему в голову не пришло. Старший с театрально-преувеличенным возмущением на лице повернулся на пассажира и чуть отстранил голову, вжав её в плечи. Слава богам, в которых Эйгон-младший не верил, все это — крепко держа руль.       — Ну, слушай, мне всего лишь немного за тридцать. Какой ещё «дядя»?       Парень медленно перевел незаинтересованный взгляд на родственника и заметил мелкие кольца серёжек в его ухе.       — Называю вещи своими именами, а что не так? — нарочито холодно поинтересовался младший.       — Ну вот, я уже стал вещью...       И то ли «шуточка» это была очередная, то ли Таргариен всерьез обиделся, чуть выпятив для демонстративности губу, Эйгону некогда было разбираться. Он следил за дорогой вместо безалаберного водителя, который был любителем повертеть головой. И с сожалением заметил, что путь предстоит нелегким не только по этой причине. Юмор дяди был… далёк от того, какой Эйгон ценил в людях. И даже в случайных попутчиках, которые могли помочь всё-таки скрасить время в дороге, пусть Эйгону было комфортно наедине с собой сколько угодно долго. Но, к счастью, ему с дядей не жить всю жизнь, чтобы каждый день слушать, как он будет цепляться за его слова и реплики и создавать из этого повод для смеха.       Не выдержав гнетущей тишины, разбавляемой сигналящими по ту сторону стекла разъяренными и уставшими после рабочего дня людьми, Эйгон-старший вскоре выразительно усмехнулся — обозначил, что не обижался всерьёз. Поистине освобождающее откровение. Он, можно сказать, объяснил свою шутку, а юноша просто терпеть не мог, когда рассказчик свою тупую шутку ещё и разжевывал. Дядя, наверное, считал, что ему примерно 5 лет и его повеселил бы даже фокус с прикрытым ладонями лицом в игре «А где мама? А вот мама.»       Говоря о маме…       — Рейнира… в порядке?       — Она давно тебя простила, если ты об этом.       Брови недоверчиво нахмурились.       — Да-да, — дядя коротко поджал уголок рта. — А позвонила только сейчас. Когда оказалась в безвыходном положении.       — Мы не были в безвыходном положении: я бы вполне потянул хостел или гостиницу даже на собственные сбережения. С тобой, мама посчитала, будет безопаснее.       — Со мной? — ещё одна горькая усмешка. — Удивительно. — Таргариен умолк, почесал колючую щеку, тайком глянул на молчаливого племянника, снова опустил глаза, а потом посмотрел открыто. — А ты сам разве не зол на меня?       — Меня больше смущает твое чувство юмора, чем то, что ты в юности из вредности решил поджечь своей сестре волосы.       Мужчина поправил, будто оправдывая себя и тут же топя:       — Из ревности. И не только волосы.       — Мне лично ты ничего не поджигал.       — Не считая твоей жо..? — Эйгон-старший осекся, натолкнувшись на взгляд племянника, и по лицу уродливо сползла дурацкая улыбка. Младший ему казался перманентно рассерженным, может, из-за попыток разговорить его посредством юморесок. Мужчина затем нахмурился, усердно натягивая серьезное выражение. — Мои шуточки калечат твое чувство прекрасного, я хотел сказать.       — Не калечат. Строго говоря, это и не шутки вовсе...       И в ответ на бесстрастное выражение лица, с которым ему отвечали, Эгг поморщился.       — Разговариваешь так, будто на два века меня старше.       — Да нет, дело не в возрасте, — будто утешал его Эйгон, — просто воспитание у нас разное.       — Ну вот, я же говорю, — он коротко постучал пальцами о руль. — Хотя четверть века между нами все же есть.       Эйгон-младший бы мог тоже разыграть из себя обиженного, раз уж перед встречей дядя хотя бы не уточнил у матери, сколько ему исполнилось. Но было слишком лень, хотя мысль увидеть перепуганное лицо легковерного — он подозревал — дяди очень манила.       Или же дядя знал, но так плохо считал? В любом случае, тот ничего не был ему должен. Младший вообще «напросился» пожить несколько дней, чтобы сдать вступительные экзамены. Так вышло, что поступать он решил в городе, где жил самый любимый мамин брат. По такому случаю она даже впервые за эти годы позвонила ему первой.       — Мне не девять, а девятнадцать, — он посчитал важным намекнуть, что четверти века между ними все же нет, но без уточнений.       Эйгон-старший беззвучно усмехнулся на это замечание, и Эйгону подумалось, что ни с одним вариантом он не угадал. Дядя снова так шутил, шутливо утрировал. Ну и весельчак же ему достался в качестве извозчика, с досадой подумал юноша.       Продолжая задавать общие вопросы, мужчина по-прежнему вертел головой, посматривая на лицо собеседника. То выжидающе, то вопросительно. Что в неизменяющемся его выражении он хотел увидеть, было не ясно. К тому же, Эйгон-младший считал, что даёт вполне четкие и ёмкие ответы.       — Почему сразу после окончания не поступил?       — Не посчитал разумным идти лишь бы куда. Дал себе год поразмыслить о том, чем хочу заниматься в ближайшее время. Теперь сдаю экзамены на госслужащего.       Дядя с задумчивым видом закивал, впечатленно опустив уголки губ. И, вероятно, с ощущением жжения на языке, раз тут не нашлось за что зацепиться и разогнать очередную нелепость. Впрочем, Эйгона так и так это не забавляло и не обижало. Только бы на тон пониже его голос. И кривляний на лице поменьше. Перелет утомил.       — Сестрица воспитала тебя… — он пожевал губу, подбирая слова, — …в строгости.       Эйгон-младший окинул его недовольным взглядом. И, когда казалось, что голоса в машине смолкли навсегда, заговорил:       — Слово «сестрица» прозвучало с какими-то пренебрежением. Мне бы было приятнее, если бы ты звал мою матушку по имени, раз уж нейтральное «сестра» для тебя слишком.       — А «матушка» не прозвучало для тебя с привкусом песка? Потому что это явно какое-то ископаемое. Где только отрыл такое древнее слово...       — Резонно, — согласился Эйгон, на самом деле даже не представляя, почему вдруг выпалил слово «матушка» прежде называя её так только в историях для друзей — то есть для тех, с кем он регулярно, но все же без предварительного сговора встречался в библиотеке. Участникам небольшой группки теперь уже приятелей случилось готовиться к экзаменам в одной библиотеке, и в перерывах между занятиями будущие студенты делились историями из жизни и своей абитуриентской болью, что свойственно друзьям… Эйгон полагал.       — Ты, наверное, ещё и веган до кучи?       — Искренне интересно, почему ты так решил, дядя?       — Ну вы все эти… осознанные ребята себя в приоритет ставите, эмоции проживаете, животных щадите. Когда как они тысячелетиями выращивались именно на еду, и мы бы без этой промышленности давно уже померли.       — Удивительно слышать такое пренебрежение к осознанности от человека, у которого жена и трое детей, — с едва скользящим в голосе упреком заметил Эйгон-младший. Старший в ответ только пожал плечами и как будто задумался. Но явно о чем-то своем, а не об уничижительной реплике племянника. — И как ни странно, я с тобой согласен насчёт всей культуры веганства. Поэтому — нет, я не из них, но мой организм отторгает белок, в связи с чем-       — Любой вид белка?       В этот раз Эгг совсем уже по-дурацки прыснул, и это вызвало неподдельный интерес у парня.       — В чем в этот раз шутка?       — Приятно, что ты все же подмечаешь мои попытки. — И с сияющим довольством лицом добавил: — Не буду утомлять тебя своим старперским юмором.       — На самом деле шутишь ты как раз-таки как представитель поколения зет. Слово «старперским» тебя только и выдает.       — Ну, буду знать, — Эйгон вновь пожал плечами. И, кажется, был решительно настроен сдержать обещание. Но вдруг резко повернул голову и смотря сквозь прищур, поинтересовался: — А какое слово надо было использовать?       — «Бумерским», полагаю. Я в сленге не разбираюсь так хорошо.       — Хм, звучит кринжовее, чем «старперский»... Знаешь же, что такое кринж?       Младший показательно окинул его взглядом.       — Знаю, к сожалению.

***

      Хелейна, жена дяди, оказалась на удивление сдержанной, тихой и даже какой-то отстраненной. Эйгон почувствовал с ней родство с первого взгляда. Но складывалось ощущение, что это было не её естественное состояние, как в его случае. Наверное, это отпечаток усталости, что наложило многолетнее проживание под одной крышей с таким активным и энергичным индивидом, как её муж.       По дороге в голове рисовались картины того, как хозяйка дома, одетая в цветастый халат, кинется ему на шею, надавливая внушительным бюстом на грудную клетку, бесцеремонно «оближет» ему щеки, потреплет по волосам и станет приговаривать, как они рады принять его. Эйгон был приятно, крайне приятно удивлен, что его фантазии остались только фантазиями. Хелейна, бледная как смерть, в такой же бесцветной рубашке вышла на руках с младшим в прихожую и немногословно, но любезно поприветствовала гостя.       После того, как его скромный багаж был доставлен дядей наверх, а сам он усажен за стол, Хелейна извинилась и попросила разрешения покинуть их компанию, потому что ей требовалось уложить Мейлора. И несмотря на мягкий протест мужа, не задержалась даже на несколько минут. Джейхейра и Джейхейрис остались с ними за столом с довольными лицами поедать пасту, выпрашивать у отца добавку за добавкой и звонко смеяться над его нелепыми комментариями. Тогда Эйгон и понял, что дядя попросту не умел общаться с детьми старше шести лет, потому и с ним не смог. Возможно, у старшего не выходило с людьми в целом — кто знает, почему он в жены выбрал такую эмоционально ограниченную и даже безрадостную особу.       В какой-то момент чрезмерно усердствующий в любезности хозяин дома позабылся и уже почти уложил племяннику на тарелку основное блюдо. Под напором пристального, впрочем, ничего особо не выражающего взгляда — ведь дядя ему ничего не должен — Эйгон-старший исправился и предложил племяннику салат. И ещё — выковырять мясо из жаркого. И сам с последнего засмеялся… кто ещё, если не он. А внимательный Джейхейрис, сидевший сбоку от Эйгона-младшего протянул ему вилку с вермишелью, измазанной сливочным соусом. Парень принял угощение, надеясь, что неприятных ощущений не будет от крохи белка в его организме.       Ему выделили комнату, в которой даже был стол, где он тут же разложил учебники, ноутбук и тетради, несколько десятков выделителей, ручки, карандаши и массивную механическую точилку. Это было единственное яркое — жёлтое — пятно во всем его имуществе. Стиль его в одежде и в жизни отличался универсальностью, практичностью и скромностью оттенков, можно было даже сказать серостью. Эйгона всё устраивало, а эта подаренная братом — полной его противоположностью — точилка… не раздражала. Так что ей позволено было остаться.       Прежде, чем начать повторение материала к завтрашнему экзамену, юноша решил посетить уборную, чтобы потом ничего не отвлекало. Потому что если он погружался в материал или размышления, то очень глубоко и плотно. Любой посторонний шорох или собственная неуместная мысль жутко раздражали, порой убивали весь настрой подчистую.       Не было ничего постыдного в том, что бы в таком большом доме заблудиться в попытке найти туалет, но ему не хотелось тревожить семью дяди. И все же Эйгон уверенным шагом направился к тонкой полоске света посреди коридора. И почему-то замер прямо напротив приоткрытой двери.       В тихой интимности шептались два голоса. Дядя сидел на кровати и рядом с ним в противном желтом свете бра стояла тонкая фигура. Хелейна упиралась о прикроватную тумбочку руками позади себя. На лице женщины Эйгон-младший разглядел беспокойство, прежде чем она снова заговорила, опустив взгляд на мужа.       — Эйгон, я просто переживаю... Это странное предложение мира. Будто ты ей что-то должен. Рейнира собирается повесить на тебя заботу о нем?       Дядя взгляд на жену не поднимал. Руки были сложены в замок перед собой, плечи сгорблены. Как будто учитель отчитывал ученика. Разговор был не самый приятный, но интонации Хелейны отличались бесстрастностью, так что по её репликам было сложно что-то понять.       — Он взрослый лоб, Хел. Как на меня вообще можно повесить ответственность за него? — Мужчина вскинул голову и было видно, как он расплылся в своей самой слащавой улыбке из того набора, что Эйгон-младший успел изучить по пути из аэропорта. — Да и если так, я разве не позабочусь о нем?       — Эйгон, — нахмурилась она, но в голосе сочилась странная нежность, уж больно походившая на жалость. — Ты о себе позаботиться не в состоянии.       — Да ладно тебе, — Эйгон потянул руки и невесомо провел по её запястьям, подманивая к себе. Хелейна не двинулась, так что он уже более настойчиво притянул жену. Она нехотя сделала шаг навстречу и встала напротив его лица. Мужчина свёл её руки вместе, нежно коснулся губами, а затем припал лбом к её животу. — Хел, я могу...       — Прекрати, — мягко потребовала она. Почти взмолилась: — Перестань. Мы с детьми приехали, чтобы Эйгону не было дискомфортно в пустом доме с дядей…       — Который все потерял из-за своей глупости?       — Который много пьет, — и теперь тон её был безжалостен. Вот как мал оказался лимит мнимой невозмутимости. — И ходит налево. — После этих слов Эйгон медленно отпустил её руки, следом вскинул голову. — Через пару дней мы уедем, и, пожалуйста, в следующие выходные попробуй не напиться и сводить детей в парк. Ты обещал. Услуга за услугу: мы в ещё один последний раз притворились счастливой семьей, а ты попытаешься притвориться перед детьми, что тебе на них не плевать.       — Хел, мне не плевать, не говори так.       — Я знаю, что тебе не плевать. Но твоей зависимости срать с высокой колокольни.       С этими словами Хелейна неопределенным жестом тронула его макушку и направилась к двери. Эйгон-младший медленно сделал пару шагов назад, боясь подставы от какой-нибудь скрипучей половицы, а затем уже ускорился и не оглядывался, пока не оказался за дверью своей комнаты.       Эйгон странно чувствовал себя. Теперь придется усерднее, чем обычно, пытаться сконцентрироваться. Сам он ненавидел всё, что было связано со сплетнями, слежкой, подглядыванием... Ему вообще было откровенно плевать на жизни других людей, на большинство людей, если не на всех — не считая его семьи.       Однажды только, ведомый странным любопытством, что собой представляла особа, которая забрала последний атлас Вестеросских земель со стилизованными под старину иллюстрациями, который в интернете не сыщешь, он проследовал за незнакомкой. У самого дома она раскрыла его и выматерила трехэтажными матами, назвала психом, пригрозила заявить в полицию. С тех пор он уже несколько раз стыдливо осознавал, как жутко, должно быть, выглядел тогда. И то, что с девушками, кажется, у него не заладится. Впрочем, юноша особо и не страдал.       Было известно, что второй мамин братец —дядя Эймонд в молодости тоже был таким: только учился и учился, не искал женского внимания и, собственно, популярностью тоже не пользовался. Ничего — нормальным вырос. Правда, геем, — шутили некоторые, — но это не суть. Не то чтобы Эйгон равнялся на него или сомневался в своей ориентации или приоритетах… Просто не было ничего ужасного в том, что пока он посвящает все свое время учебе и изучению мира, к которому только пытался приспособиться. Это он отвечал всем, кто так беспардонно норовил залезть ему в трусы. Ей-богу, просто дикие животные. Теперь он почувствовал себя одним из них, нечаянно подслушав чужой разговор. И только этот факт волновал его. А в том, что люди имеют зависимости, разводятся и обманывают — Эйгон не находил буквально ничего поразительного для себя.       К счастью, ему быстро удалось выкинуть вон из мыслей подобие стыда — а скорее отвращение, что он причастился к презираемым им сплетникам, жадных до подробностей чужой личной жизни — и сосредоточиться на текстах. Мыслительный процесс только начал набирать обороты, как вдруг дверь за спиной слегка застонала, впуская хозяина дома. И, что уж тут, — хозяина и этой комнаты. Раздражения Эйгона неоспоримый этот факт, правда, не умалял.       Неунывающий, кажется, никогда дядюшка с самодовольной улыбкой примостился бедром на угол стола, чуть ли не смяв край тетради. И Эйгон-младший вовремя выудил ту из-под его ляжки. И, попытавшись сдвинуть дядю своим предплечьем, провел им по столу и упёрся в бедро, плотно обтянутое джинсой.       И теперь никуда нельзя было деть глаз от расстёгнутой до пупка лёгкой, домашней рубашки дяди. Ну хотя бы теперь он не упарится.       — Как зубрежка продвигается, племянник?       — Я не зубрю... И можешь убрать зад со стола? — в итоге выразил он свою просьбу вербально. — Я знаю, что права качать не могу тут, но раз уж ты и твоя семья были так любезны, я бы хотел в тишине подготовиться.       Эгг загадочно улыбнулся — наверное, сделал вид, что придумал шутку, хотя в этот раз тоже, скорее всего, не удалось выдумать. И вскоре поднялся… чтобы отойти к окну. Эйгон-младший на такое только с шумом выдохнул: дядя полагал, что в его присутствии хоть одна живая душа могла сосредоточиться хоть на чем-то, кроме него? Его странных шуточек, вызывающего внешнего вида и праздной ауры.       — Да, конечно, я буду тихим.       — Дядя Эгг… — Эйгон не хотел потакать просьбам дяди и собирался стоять на своем до самого конца, но что-то внутри кольнуло его сейчас и на ум пришла идея компромисса. Добавить к ненавистному им «дядя» сокращённое Эгг, чтобы звучало более… свежо. Молодежнее, что ли, хотя Эйгон едва ли разбирался в трендах сверстников и что там увлекало их умы сейчас. — Выйти надо из комнаты, а не из моего личного пространства, в которое ты, бесспорно, тоже вероломно вторгся...       Эйгон мог глаз отдать на растерзание, что дядю повеселило слово «вероломно», потому что он тут же обернулся через плечо — и лицо его лучилось подступающим приступом смеха, что он сдержал за плотно сжатыми губами.       — Да уж, иногда мне кажется, что разница между нами и вправду два века, только я младше.       Эйгон-младший сдержанно кивнул. Теперь, когда дядя высказался в пятый раз об этом, то мог, наверное, смиловаться и покинуть комнату.       — Мне нужно заниматься, — Эйгон нахмурил брови, чтобы дядя уловил всю серьезность его просьбы, потому что, как правило, никто не считывал его серьезный настрой из-за расслабленного большую часть времени лица. Эйгону по жизни приходилось утрировать собственные эмоции, чтобы быть услышанным. — И успеть выспаться.       — И ты правда по собственной воле этой делаешь, племянник? Не верю! — Под дрогнувший в раздражении кадык Эйгон-младший случайно причмокнул, раскрыв рот для повторной просьбы, когда дядя снова вернулся к столу. — Рейнира слишком строга к тебе. Она Джейса так же строила. И кем он стал теперь?       — Успешным бизнесменом? — Эйгон вскинул бровь. Напомнил: — Вы с ним партнёры.       — Да, именно! — воскликнул Эгг, просияв, словно за многие столетия впервые был услышан. Но Эйгон уж точно не считал себя тем, кто будет выслушивать его. — И невыносимым занудой. С ним теперь в одной комнате без открытой форточки не посидишь — сдохнешь нахуй! Ой, извини. — По дяде никогда нельзя было понять… да, наверное, и не нужно было, ведь он всегда ходил по канату меж гранями серьезности и клоунского антре. Вот и сейчас, не так легко было определить, искренне ли были его извинения в комплекте с приложенной ко рту рукой и карикатурно расширенными глазами. — Ты, наверное, к таким выражениям не привык.       — Папа Деймон любит обсценную речь, — успокоил его Эйгон-младший. — Третий язык, которым он в идеале владеет вместе с общим и валирийским.       Шутка от племянника была новым и экзотическим блюдом на его столе, и Эйгон-старший, вероятно, пытался распробовать, какое-то время озадаченно всматриваясь в лицо напротив.       — Верю, верю, — и в итоге широко улыбнулся. — Обсценная, значит… А что у тебя тут, валирийский? — И он снова присел на стол и нагнулся, чтобы поближе взглянуть на страницы pdf на экране.       Короткие и тонкие, небрежно уложенные волосы его, однако, выглядевшие не так плохо из-за благородного таргариеновского цвета, оказались у лица младшего. Эйгон почувствовал аромат вишни. И пусть этот запах был приятен, его разозлил факт того, что мужчина посмел так близко придвинуться, что аж можно было уловить чертов запах его шампуня. Ему бы стоило врезать дяде ещё в аэропорту, когда тот полез обниматься, будто между ними связь была покрепче, чем у древних наездников с летающими ящерицами. Но Эйгон был пацифистом, да и драться не умел.       Ну не любил он прикосновения, не любил вторжение в его личное пространство, не любил близость. Брезговал — и все тут. Или заставил себя думать, что брезгует, чтобы не нуждаться. Ему в своё время пришлось не нуждаться. Когда в детстве одно за другим случились несчастья: Люк попал в аварию и остался без ноги и Висенья умерла, не прожив и нескольких дней в реанимации. И они с Визерисом остались без внимания. На многие-многие годы. С тех пор и повелось: Эйгон не нуждался ни в ласке, ни в заботе, ни хрупких эмоциональных связях. А его брат Визерис, к несчастью, вырос тем, кто в этом горячо нуждался и вешался на каждого, кто проявит к нему чуточку интереса.       — Эйгон, выйди уже!       Эгг вскинулся, выпрямил спину и соскользнул с края стола. Понаблюдав какое-то время за ходящими желваками племянника, он снова вполушутку-вполувсерьез скривил губы в извинении, хотя явно не до конца понимал, за что извиняется. Его брови извивались — он недоумевал, что же такого сделал, чтобы вызвать гнев племянника.       — Прости-прости, — и смиренно поплелся к двери.       Да, Эйгон-младший готов был признать: ничего такого дядя не сделал. Просто старался быть дружелюбным и внимательным, как умел. Да и просто был собой, вот какой есть, без ужимок и лести, только что не выпячивал наружу детские травмы, что его таким сделали. Эйгон действительно выбрал совсем не подходящий тон, даже по собственным меркам был как-то слишком груб, хотя и считал, что чувства других людей — не его ответственность.       — Эгг… — тихо позвал он, когда ручка двери заскрипела. И оглянулся. — Можешь помочь с диктантом по валирийскому, если хоч-       — Все для любимого племянника, — незамедлительно просиял мужчина, обернувшись в мгновение, будто только этой реплики и ждал.       Вступительный экзамен по валирийскому был успешно сдан. Тетя Хелейна, все ещё притворяясь хозяйкой этого дома, приготовила домашнюю пиццу по рецепту своей матери. И в этот раз разделила с ними трапезу, пока Мейлор наслаждался своим послеобеденным сном. В следующие дни, после истории и обществоведения, Хелейна снова приготовила пасту — на сей раз веганскую, а также учла особенности работы желудка Эйгона даже при приготовлении торта. Парень был благодарен такой заботе. Эйгон даже подумал, что испытал бы не самый приятный спектр чувств, если бы застал опустевший дом на четвертый день. Но ему было не суждено.       Чтобы поменьше стеснять семью, в которой несчастной женщине приходилось делать вид, что она счастлива, на третий день Эйгон попросился переночевать у друга. После того, как умял несколько порций торта, конечно же. И в обед следующего дня ему уже предстояло стоять у стойки регистрации для отлёта домой.       И он честно вернулся с утра в дом, собрал вещи, поблагодарил всех за гостеприимство, взглядом умоляя не совершать попытки его обнять на прощание, и поехал в аэропорт. Но почему-то… почему-то в салоне такси начал размышлять о том, какой невыносимо одинокий вечер ожидал дядю. Дядю, который, как и он, наверное, слишком быстро привык к красивой картинке, уверовал в её неподдельность. И сегодня, после того, как Хелейна и правда заберёт детей и уедет, его будет ждать разочарование. Знакомое до боли — очевидно, не в первый раз его жена это сделает — и новое, болезненное до тошноты. И завывание сквозняка меж дверей пустых комнат в старом доме, доставшемся по наследству.       В гостиной, в которую переходила просторная прихожая, горел свет, включая все встроенные в потолок светильники небольшого бара в нише за диваном. А перед диваном, на котором явно нетрезвый дядя разлёгся так, что колени были выше головы, мерно бурчал телевизор с изогнутым экраном. На стеклянном столике стояло несколько бутылок пива. Раз, два, три, четвертая в руках, посчитал Эйгон-младший, разуваясь.       И вскоре опустился на диван рядом с дядей, буравя его взглядом, будто и впрямь верил, что сможет пристыдить его в таком состоянии. Младший не мог отделаться от чувства, что он несёт часть ответственности из-за подслушанного разговора. Дяде просто надо было не пить — и он бы мог быть чуть… счастливее.       — Племя-я-янник! — Эгг, наконец отвлекшись от чрезвычайно увлекательного прогноза погоды, заметил фигуру сбоку. Тут же кинулся на грудь парню, пристроив голову где-то на середине плеча. — Вернулся, что ли?       Эйгон с лёгким налетом отвращения на лице попытался скинуть рукою руку дяди, которая растянулась поперёк груди и сжала крепкой хваткой его другое плечо. Но старший ни в какую не хотел отцепляться. Вторая рука дяди с бутылкой пива просунулась между диваном и взмокшей спиной юноши.       — Хелейна скоро вернётся, — горячим дыханием заверял он куда-то в подмышку младшему, еле шевеля губами. — Ты… что, что-то провалил?       Юноше было совестно продолжать врать несчастному: его секрет — уже секрет только для него. Хотя он понимал, что пристыдит Эгга ещё сильнее, сделает больнее, но честность была превыше этого.       — Я услышал ваш разговор случайно, я приношу извинения. Я знаю, что вы с Хелейной в разводе.       — Что ж, — промямлил мужчина, а затем чуть приподнялся и уже лежал щекой на чужой груди, — тогда я должен сознаться. — Эйгон-старший затем с неясным намерением потянулся к чужому уху, но сил хватило ненадолго. Он в итоге устало уронил голову на плечо племянника. — Хелейна не придет, — и пьяно хихикнул. — И торт вообще-то готовил я. Хел не умеет готовить торты и не любит их. Потому что, — мужчина слегка повысил тон голоса, чтобы больше походил на женский, цитируя жену: — никакого сладкого в этом ебанном доме, я сказала!       Где-то за спиной парня неприкаянная стояла бутылка пива, потому что Эгг давно отпустил её из хватки и прислонился рукой к влажной рубашке на пояснице племянника. Эйгон-младший завел руку за спину, чтобы спасти себя от участи быть облитым пивом, которое в любой момент грозилось вылиться из открытого горла. Дядя недовольно поерзал на его плече.       И Эйгон подался вперёд и поставил бутылку на пол, заодно воспользовался моментом, чтобы оттолкнуть от себя прилипшего родственника. Но по возвращении в исходное положение обнаружил только большее желание. Дядя прижался плотнее и потянулся к его шее, слабым голосом бормоча:       — Ты так вкусно пахнешь...       — Я обычно пахну… Эгг! Дядя.       Впервые в жизни, юноша полагал, ему пришлось испытать это… странное жжение на щеках и пульсацию в груди. Ему было неловко! И ведь дядя прекрасно осознавал, как это неуместно, но продолжал, приникая, подниматься выше. Пока в конце концов не прикоснулся губами к тонкой коже на шее. Пока не лизнул…       И тогда Эйгон больше не мог сдерживаться — лимит добродетели на сегодня был исчерпан. Но и касаться Эгга полноценно тоже не хотелось, не моглось. Так что вместо удара — в его мечтах, где он умел драться — или оплеухи, Эйгон-младший только надавил тому на подбородок нижней частью ладони, пытаясь отодвинуть голову. Пальцы его мельтешили перед глазами старшего, пока тот упрямо пытался приблизиться вновь, но вскоре мужчина сдался... Своеобразно. Эйгон-старший прикусил большой палец руки, которая уже ощутимо болезненно давила ему на подбородочный выступ.       Почувствовав слюни на своем пальце, Эйгон-младший ожидаемо испытал отвращение. Ему-то и к сухим телам людей было неприятно прикасаться, а уж что до разного рода жидкостей… Но это было не всем, что довелось испытать. И странный жар не только от прикосновения, но и от вида дяди, который сомкнул губы вокруг его фаланги, он предпочел игнорировать.       — Да что на тебя нашло..!       И почти сразу отдёрнул руку, невольно освободив путь пьяному и лишённому даже малейшего стыда старшему. Он был слишком настойчив для человека, которого так разморило от трёх бутылок пива. Слишком резвый и полный сил.       Эйгон-младший в итоге перестал пытаться противостоять. Позволил дяде припасть к его шее снова, позволил даже втянуть нежную кожу губами. И Эгг вдруг стал таким покорным и тихим. Медленно вылизывая его шею, потираясь носом, прижимаясь к нему, слово продрогший котенок. Может, он бы мог даже уснуть в такой позе — и, судя по замедляющимся движениям языком, он почти…       Юноша, ощущая лёгкие уколы щетины, сжимал челюсти, не уверенный, что пытался сдержать только стон отвращения. Когда горячие подушечки пальцев коснулись его тазовой косточки, забравшись сначала под футболку, а затем за край резинки брюк, Эйгон-младший понял, что пора.       Ему снова предстояло сделать дяде больно. Сделать ещё более неловким их взаимодействие. Однако честность была превыше всего. И он точно не позволит Эггу списать все это на пьяный дурман, что бы ни значали эти его действия... Потому что никакого дурмана и не было.       — Ты ведь не настолько пьян, Эгг.       Дядя замер. Закончил с поцелуями, с шурудящей по спине рукой, с другой рукой, рыскающей по животу. Дядя замер. И с губ слетел невеселый вздох. Этот ещё осел горячим пятном на шее младшего, а следующий уже нет. Потому что Таргариен сгорбленно сел и упёрся локтями на колени. Эйгон заметил, что старший свесил кисти в особом положении, так, что они прикрывали причинное место. То, что он старался прикрыть, младший оставил без комментария. Не желая ещё сильнее смущать его. И себя.       Несмотря на пьяное дыхание, которым дядя запятнал его одежду, Эйгон все ещё чувствовал сладкий запах вишневого шампуня.       Сиплый голос разрезал мрачную тишину:       — П-прости… снова. Не знаю, что на меня нашло.       — Мне бы хотелось, чтобы мы это выяснили, потому что это было… странно. — На самом деле Эйгон обращался с этой интонацией только к своему телу, что так реагировало на прикосновения старшего.       — Нечего тут выяснять, просто помутился рассудок. Пропитой мозг, — он постучал пальцем по виску, не поднимая головы. — Можешь меня ударить. Хотя ты же пацифист.       Эйгону-младшему очень не нравилось, когда ему приписывали ложные характеристики. Но ещё больше его бесило, когда люди угадывали что-то, что он — нет, не скрывал, но о чем предпочитал не распространяться.       Юноша нахмурился и мягким хмыком потребовал пояснения.       — Иначе ты бы давно мне врезал.       — Может, я не хотел делать тебе больно. Но если надо будет, я сделаю.       — Все, что тебе надо — уехать. Почему не улетел?       Эгг повернул голову на племянника. И вдруг его блестящие от чрезмерного облизывания губы растянулись в лукавой улыбке. А Эйгон и сам чувствовал, как позорно пылают щеки, но глупо было бы прятать их. Так что он предпочел сделать вид, что ничего необычного с ним не происходило.       — У меня к тебе предложение… было. Теперь я уже не уверен.       — Что за ценное предложение, племянник? Что ты аж самолёт пропустил. — И следом запричитал: — А Рейнира-то мне голову открутит...       Что-то Эйгону-младшему подсказывало, что он не о мокрых поцелуях в шею переживал.       — Если ты не против, я бы хотел пожить у тебя. Если поступлю, конечно.       — Но у тебя же тут друг, — недолго думая, возразил мужчина. — Я думал, ты у него останешься.       — У друга есть девушка, — Эйгон коротко пожал плечами. — Я бы категорически не хотел их смущать своим присутствием. Собирался искать квартиру, но если ты живёшь один, как оказалось, я подумал, что мог бы скрасить твое одиночество. И… непросто, наверное, с таким большим домом управляться.       — Хочешь быть моей домработницей?       — Нет, просто мог бы помогать по мере сил. Особенно с этим, — парень поднял с пола бутылку и с характерным звуком опустил на столик перед ними.       — Ну, с этим, знаешь, мне помощь не понадобится, сам справлюсь прекрасно, — Эйгон с гордой улыбкой слабо похлопал рукой по пока ещё плоскому животу, что грозился однажды превратиться в пивное пузо.       Ещё одну очередную шутку встретили по обычаю угрюмым взглядом с налетом осуждения. Эйгону-старшему даже понравилось: это был не отстраненно-угрюмый взгляд, в него уже вложили какое-то чувство. Заботу — если хотите. Такую извращенную и агрессивную.       Младший и сам понимал, что в собственном взгляде что-то новое промелькнуло, потому что лицо дяди как-то подозрительно смиренно расслабилось под его напором. А Эйгон просто чувствовал ответственность из-за того, что подслушал чужой секрет. Секрет детей, которые были лишены отца из-за проклятой зависимости. Эйгон просто чувствовал ответственность. И тоску по чьему-то испорченному детству. И очень хотелось хоть что-то исправить. И чтобы жар внутри жег не стыдливый, а приятный, желанный, да и пусть смущающий, — ради богов, какая уже разница.