крик вызревает

William Arcane — Reckless Joseph Trapanese — The key to the future Он прильнул ещё ближе к ней, хотя они итак касались друг друга: кожа к коже, пора к поре, дыша дыханием друг друга. Он прильнул горячо, как-то болезненно втягивая её запах, словно тот ежесекундно ускользал от него, словно он мог вот-вот раствориться в вечности. Он прильнул, напрягся всем телом, зарываясь в ямочку между выпирающей ключицей и остриём узенького плеча и замер. Всё в его движениях выдавало отчаяние. Он что-то отчаянно зашептал, поначалу даже её острому слуху было непонятно неразборчивое бормотание. Он повторял одну фразу, которая, впрочем, вскоре сократилась до одного слова, вплетающегося в ночную мглу: Я тебя люблю, люблю, люблю, люблю… Она запустила длинные пальцы в копну растрёпанных волос, к корням, туда, где разливался жар и скапливался пот. Она улыбнулась. Запах его тела всегда был ей приятен, по правде говоря, она считала этот запах лучшим одеколоном: запах юноши, запах силы, его запах. Привычным движением девушка повела от макушки к шее, натыкаясь на ряд позвонков. Послышался короткий вдох, оборвавший шёпот. Он внезапно схватился за её шею и заговорил негромко, но твёрдо. В его голосе звучала скорбь и нежность. — Твои плечи… они так красивы! — снова шумный вдох, за которым последовало лёгкое прикосновение к другому плечу. — Я хочу, чтобы они всегда были обнажены, — он взял её за тонкое запястье, поднёс к губам и осыпал поцелуями, попеременно вылизывая причудливые завитки. Хрупкая постройка вновь наполнилось почти безумным бормотанием: — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю…

…

Ивко сглотнул. Уже много дней он не мог спать спокойно, и дело было не только в крылатых чудищах, реющих над деревней ночами, но и в Драге. Юноша чертыхнулся и принялся и дальше теребить край рубашки, наматывая то один конец, то другой на палец, комкая ткань. Вот уже две недели он околачивался возле старого крепкого дома, силясь заглянуть за ставни, подслушать хоть что-нибудь, хоть словечко, самую малость, — тщётно. Все они, девушки, были спрятаны где-то за толстыми стенами, словно заживо похороненные в склепе. Среди них находилась Драга. Поводом для этого послужили события последних недель, ради которых на площади собрали всех: в конце весны лесорубы и охотники стали примечать незнакомых существ, поселившихся глубоко в лесах. Смельчаки отважились разузнать, что за зверьё очутилось в их родных краях. Рассказывали участники того отряда, будто летучие мыши-переростки вьют гнёзда прямо на земле, гнёзда настолько огромные, что в них с лёгкостью поместилось бы трое, а то и пятеро взрослых мужчин; гнёзда с чёрными, как безлунная ночь, яйцами. — Это вид такой, — с учёным видом рассуждал Ангеляр — средний по старшинству из двух братьев Ивко. — Мышь, как мышь, только во-о-от такенная, — размахивал руками Ангеляр, обрисовывая могучие размеры тварей. — А ну-ка! — он выхватил одно из двух украденных яиц из рук Кразимир, — Посмотрим, — и принялся рассматривать яйцо, умещавшееся в двух его ладонях. — На вид яйцо, как яйцо, — заключил он, привыкший иметь дело с несушками. — Давайте посмотрим, что внутри! — залихвацки предложил он. Люди, мыча, закивали головами. Ничего необычного в яйце не нашли, потому и решили, что угрозы новые соседи не представляют, зато представляют ценность, ведь одним таким яйцом можно было накормить целую семью. В следующую вылазку Ивко упросил братьев взять его с собой. Величественные смольные шкуры виднелись повсюду, куда ни падал взгляд. Ивко заворожённо рассматривал угодья неизведанных существ, отмечая их причудливые формы: удлинённые черепа, совсем не как у летучих мышей, крохотные рожки, массивные когти, торчащие на концах крыльев. Заглядевшись, он чуть не пропустил, как его брат, проныра, выкрал прямо из гнезда парочку яиц и сделал ноги. Выхаживать птенцов препоручили старосте, как самому мудрому из жителей. Все ждали момента, когда вылупится первая особь. И в день, когда это случилось, из дома старосты донёсся ужасающий женский вопль. Ивко одним из первых подбежал и застал, как староста, покрытый ранами, харкая кровью и булькая, словно утопленник, доковылял до крыльца и рухнул замертво, пробормотав лишь: «Дьявол!» Вслед за ним, опираясь на тонкие крылья, укутанное в багряную слизь, выскочило крохотное отродье ада, пища и шипя от голода. Ивко хотел было подойти к несмолкающему малышу, но рука Стевана легла на его предплечье, останавливая. И не зря. Ангеляр, выпрыгнувший из ниоткуда, известный не только своим бахвальством, но и бессмысленным бесстрашием, вышел вперёд, показывая люду, что не стоит бояться крохи-хищника, мало ли на свете хищников? Стеван откликнул его, пытаясь защитить, но тварь стремглав бросилась к широко улыбающемуся Ангеляру, клычками вонзаясь в шею, разгрызая плоть. Юноша попытался смахнуть животное, отчего то снова завопило ещё истошнее и вырвало кусок кожи под ухом, явно наслаждаясь вкусом человеческого мяса. Ангеляр попытался сбросить с себя дьяволёнка, но чем активнее он двигался, тем чаще дьяволёнок кусал его, отгрызая куски шеи, пока на теле Ангеляра не засияла алая дыра. Собравшаяся толпа загалдела, зашевелилась, словно рой потревоженных пчёл, и Ивко, ещё не осознавший произошедшего, так и замер на месте, утопая в разноголосых вскриках, наблюдая сквозь пелену неверия за тем, как какой-то молодчик, напрягаясь всем телом, тычет в убийцу размером не больше кошки ножом, постоянно промахиваясь, пока через минуту-другую ему удаётся проткнуть грудь новорождённому. Кроха изошёл писком, грозящим разорвать барабанные перепонки. И вдруг, словно в ответ на мольбу о помощи, раздался рёв, утробный и позывной. — Откуда-то из леса, — вытянувшись, как тетива, сказал Стеван, не отступавший от брата ни на шаг. Затем последовал ещё один рёв, и ещё один, и ещё один, пока множество не обернулись одним, сотрясающим землю, рыком. Он грохотал, как гром, а под ногами вибрировало, как перед бурей. — Надо убираться отсюда! — здраво рассудил Стеван, заставляя Ивко сдвинуться с места и присоединиться к разбегающимся и прячущимся людям. — Идём! — рявкнул он, не обращая внимания на слёзы, струящиеся по щекам Ивко при виде бездыханного трупа Ангеляра. Стеван дёрнул брата за руку резко, надеясь, что боль приведёт того в чувства, поволок за собой, зная, что смерть крохи ничего доброго им не сулит: они разозлили фурий. С тех пор эти монстры нападали на деревню, разрушая дома и хлева, умерщвляя то скот, то иное зверьё, то людей — без разбора. Казалось, они впали в ярость, обнаружив, что их яйца были украдены, и, догадавшись кем, чудища обрушили свою месть на воров, карая врагов без разбора, но с неутолимой жаждой крови. Ни одной ночи не прошло с злополучного дня вылупления маленькой бестии, чтобы демоны не прилетели в деревню и не уничтожили что-нибудь: их острые когти проламывали крыши, хватали жертв, несли ужас. Они играли со своей пищей, пока она истекала кровью и стенала о помиловании и прощении. Они подкидывали, швыряли, перебрасывали, передавая из лап в лапы, пока наконец не впивались страшными клювами, раздирая тела. Ивко не знал покоя: ему не удалось оплакать потерю брата, как лекари, ведуньи, учёные, даже колдуны стеклись в их округу, чтобы поглазеть на чудовищ, чинящих всё больше беспорядков, уносящих непомерное количество жизней. Совет старейших семей принял решение: союз веры, науки и ведьмовства сослужит им добрую службу, если будет действовать сообща. Союз непримиримых в иное время деятелей пришёл к общему выводу: следовало выбрать достойную приманку, напоить её самыми разными снадобьями, чтобы всякий, кто решился бы откушать этой плоти, сгинул раз и навсегда. В деревне водились недостойные люди, обязанные стать приманкой, однако налёты чудищ искоренили их, грабителей, блудников и пьянчуг, имевших привычку оказываться после захода солнца вдали от своих жилищ. Святой Отец, также прибывший на проклятую землю, рассудил так: поскольку всякий грех берёт своё начало в женщине, женщинам и пристало искупать божественную кару. У Ивко подкосились колени, когда он, стоящий на носочках, расслышал обрывки фраз, которых хватило для верных выводов о сказанном. Святой Отец ставил под угрозу жизнь всякой женщины, а Драга, его милая Драга, как раз таковой и являлась. Ивко затрясся всем телом, запантковал, запротестовал, чем навлёк на себя бедствие. Глаза старого Отца впились в него двумя серыми наконечниками стрел, пронзая до самой сердцевины. Сухие губы искривились в усмешке, и он подозвал бойкого юношу к себе. — Женщина по своей сути — существо грязное, неотделимое от порочности. Сосуд порока, если можно так сказать, — приторно сладко увещевал Святой Отец, приближая Ивко рукой, положенной на его плечо. — Неужели ты не согласен, сын мой? — Ивко дёрнулся, запечатлев, как Преподобный смачивает губы каким-то омерзительным, едва заметным для окружающих, жестом. Ивко не мог представить, чтобы его покойная мать или тётя были замешаны в чем-то неподобающем и «грязном», и за это ему устроили прилюдное распятие. Из Ивко выудили всё до последней капли: что он питал нескромные чувства к незамужней девушке, как возлёг с ней не единожды, не будучи венчанным перед лицом Бога, как попытался скрыть эти факты от Святого Отца и добропорядочных соседей. — Ты и сам подвергнут женским чарам, — проурчал Преподобный, а после потребовал имя. Ивко уставился в толпу, различая обескровленное лицо брата с крохотным сыном на руках, испуганное лицо Драги. Ивко резко вдохнул, и это не укрылось от змеиного взора Отца. — Ну что ж, — продолжил он, уже не имея надобности в имени, и пригласил Драгу выйти вперёд. Ивко побледнел. Одной девушки, как выяснилось, было недостаточно, поэтому всем женщинам предложили добровольно принести себя в жертвы. Среди добровольцев отбирали самых крепких здоровьем, чтобы они могли вынести испытания разными микстурами, травами и ядами. Их отвели в злополучный дом и закрыли там, оставив родных и близких в неведение. Ивко не мог этого вынести. «Драга, Драга, Драга! Вернись ко мне» — мог лишь молиться Ивко, обвиняя себя в нерешительности и дурости, каждую ночь встречаясь с кошмарами, воплотившимися в реальность. «Драга, Драга, Драга…»