Все теснее орлятский круг

— Хэнк? — Киса свешивается со второго этажа кровати и всматривается в темноту. Собственный шепот ударяет по ушам, а кровать от такого скрипит и страшно пошатывается. — Хэнкалина, ты спишь? Конечно спит. Ваня ворочается, пытается поудобнее устроиться под тонким одеялом, локоть так и хочет упереться в деревянную перегородку, коленка тоже. Интересно, кто-то уже сваливался отсюда? Вполне возможно. Казенный матрац ощущается неприятно, слишком мягко, после родного дивана точно. Хочется курить, но не настолько, чтобы спускаться, а после снова корячиться, залезая обратно. Мел с Хэнком ахуевшие, с автобуса первые выскочили, побежали комнату выбирать, а заодно заняли два нижних места, пока Киса выковыривался из жары в жару под радостные детские крики, присматривая кустики на территории, за которыми можно было бы поблевать. Когда до комнаты вещи допер, пацаны любезно предоставили выбор между двумя верхними кроватями. Ну не суки? Киса наконец проваливается в сон, думая о том, как Хэнк бы угарно корячился, залезая наверх по небольшой лестнице. Примерно так же как и Киса — матерясь и приговаривая, какие же пацаны хуйланы, но с еще большим трудом, и стукаясь макушкой о потолок абсолютно каждый раз. Утро началось с ну уж слишком веселого Гены, который ворвался в комнату в желтой футболке и с отвратительной песней на колонке. Из-за незакрытой двери полез гул — все в корпусе уже проснулись, и не только что. — Рота, подъем! — Гена наклоняется к Боре и орет на ухо, после пританцовывая отбивает резкий ритм по подоконнику, плюхается на него и начинает хлопать в ладоши — финалочка. — Алло-о-о, бездельники! Утро пришло! Вставай! С первыми лучами вставай! Мир ты для меня открывай! — Выключи это нахуй! — Киса швыряет подушку в Гену, выходит как-то мимо — в середину комнаты. — Ген, ну пожа-а-луйста, — Мел гундит, потягиваясь. На это Гендос делает потише. Спасибо и на этом. Утро даже не попыталось быть приятным, оно впустило Гендоса и все сопутствующие с ним звуки в комнату. Я придумаю щеколду на входную, — думает Хэнк, пока посильнее укрывается с головой, еще секундочку бы полежать. — Вы, кстати, вообще оборзели? Гена поднимает взгляд наверх, но встречает лишь непонимающее помятое Кисино лицо. Типа, да че мы сделать-то успели. — Викулик сказала, чтоб я сам вас пошел повторно будить — она заходила до зарядки, а кто-то из вас нахуй ее послал щедро. — Да не было такого! — подает голос из под одеяла Хэнк. Вероятно, все же было, за такое даже, наверное, стыдно. Он помнит, что вроде Кису нахуй слал, который ему спать мешал, но видимо досталось Вике. — Завтра с зарядкой так не прокатит, допом пробежите еще и пару кружочков по всей территории, спортсмены. — Гена спрыгивает с подоконника и радостно топает к выходу, — Жду вас через пять минут в холле. Хэнк вообще честно решил сам с собой, что будет получать удовольствие: дают — бери; на кружки там запишется, купаться с удовольствием будет, под Кисину гитару петь у костра, курить поменьше и не запаривать Геныча. Стыдиться тут вообще не перед кем особо, как и тусить мощно не с кем. Можно просто, ну, элементарно с мелкими подружиться — не кривиться, с Кисой разобраться — на место все расставить, как было вернуть, а может. Или. Посмотрит. Хэнк записывается на занятия по стрельбе, луки и пистолеты — звучит хорошо. Стрельба по тарелкам в лесу с отцом или в тире навсегда любимыми эпизодами из детства будут. Круче первого поцелуя в классе четвертом, и первой драки с Кисычем в пятом. Хэнк записывает в список на следующую строчку еще и Кису, который в это время Че, реально стрельба? И из луков тоже? Нифига-а-а! радостно воспроизводит Генычу. — Хэнк, приколись, меня Мел с собой еще записал в какую-то литературно-музыкальную эту, ну как называется, скажи, — Киса сообщает радостно, но даже не смотрит, достает гитару из шкафа, ласково проглаживает ладошкой наклеенные за последние года три на лакированное дерево деки стикеры. Хэнк сидит на подоконнике, болтая ногами, и пялится. Тихий час оказался нереально важной вещью, потому что постоянная мешанина из детских криков вокруг оказывается имеет свойство заебывать. В какой-то момент хочется просто тишины. А Кисыч гитару решает достать. А ему можно — Хэнк разрешает, а Мел через комнату с пацанами в шахматы рубиться. От Кисиных любовных поглаживаний по черному блестящему корпусу Хэнка аж передергивает — откликнулось вчерашними касаниями на шее. И резко захотелось снова. — Гостиницу, — Гостиницу? Вот бы реально в гостиницу. Можно в самый задрипанный отельчик или в домик деревянный на пустующем берегу, чтобы ничего не делать там, но вдвоем. Возможно поговорить, возможно к нежностям прийти. Хэнк не знает, это вообще нужно или. Или что это вообще? То нормально все, то пробивает на мысленные сюсю-мусю потоком в башке. И почему вообще гостиница? — Какая гостиница, ты че? Гостиная, во, — Киса устраивается на подоконнике рядом, пихается гитарой, аккуратно проводит по струнам без аккорда и поднимает взгляд на Хэнка. — Ну стихи там кто-то читает, кто-то музыку играет, кто-то поет. — Понятно. Под Ваниным изучающим взглядом исподлобья не то что бы комфортно, смеется как будто. Как будто, смотри Хэнкалина, вечно мастеришь там, варишь, в кружок ‘Очумелые ручки’ даже записался, а пары раз гитары в руках не хватило, чтобы хоть один аккорд уметь ставить. И ведь Хэнк уверен, что Киса если и смеется и думает так, то беззлобно и весело. Когда Ваня злится — это просто видно, как и синяки с разбитыми носами, когда гадость какую сказать хочет, он не церемонится и сразу выдает. Что он изучает в Боре прямо сейчас не ясно, не первый день знакомы, они друг другу вообще родные, братаны типа. Даже если без пидорства — во всех состояниях друг друга видели. Киса резко тянется рукой к Бориной ладошке, берет и поднимает на уровень их глаз, всматривается в запястье, на котором так же как и у него под красной тканью намотанного стажерского платка бусины — девчонки из какого-то младшего отряда постарались. — Они что, и тебе подарили? — Киса наигранно обижается, второй рукой перехватывает Борино запястье, чтобы сравнить браслетики. А у Бори перехватывает дыхание, ну что же это такое. Он руку пытается выдернуть, Киса лишь сильнее сжимает запястье, уже двумя ладошками, а гитару буквально ловит локтями. — Да дай я посмотрю! Когда успели блин? — Кис, это ты называется приклеил? — Мел как-то резво на себя все творчество отрядное возложил, теперь вот со стенгазетой мучается. Гена даже с радостью курирование всего рисовательно-музыкального скинул на Егора. И Вику убедил, что это вообще лучший вариант из всех. За круглым столом их шестеро или семеро, Киса так и не понял, как в этой компашке оказался. Хочется пить, курить и отдохнуть в тишине хотя бы часик. Гендос ведь про утренний бег не шутил, у Кисы до сих пор в ушах трещит после двух третей круга до завтрака. За соседними столами такие же энтузиасты, у которых дедлайн плакатов до вечернего мероприятия, спорят громко. — Кис, ну ты не приклеил лису вообще, ну я ее рукой сдираю, смотри. Этому еще две недели тут висеть. Я тебе зачем клей вообще дал? — Ну я бы сказал зачем, — Киса ухмыляется, вертит в руке карандашом, указывает на девчонок, сидящих с ними за столом, — Но не при барышнях, имей совесть, Мел! И вообще, мы в детском лагере. Девочки на это хихикнули, продолжая вырисовывать картинки по картону. Они как-будто всегда хихикают, когда Киса на них внимание обращает. — А че у вас за кликухи такие, ну, странные? — одной девчонке все же катастрофически похуй и на Кису, и на Мела, по крайней мере она всем видом это старается показать — даже не отрывается от вырисовки контура, только кивает головой в сторону пацанов. Киса подмечает, что это та единственная мини-нефорка, которая чокер носит, ухо у нее все заколото и в носу пирсинг обманка. Киса с нее уже второй день умиляется. — Причем у всех, и у брата твоего тоже. — У брата? Моего? У меня нет брата, — Киса правда не понимает, может эта Катя путает что. — Ну ваш третий, белобрысый, высокий такой, — Катя все-таки отрывается от рисунка, рукой показывает то, что Хэнк дылда та еще — для нее так точно, а щеки у нее горят. — Ну симпотный самый. Киса на это улыбается премило, вот ведь пионерыш, два дня прошло, а девчонка уже поплыла. Киса-то точно уверен, что он, Киса, половину девок еще в автобусе в себя влюбил, а половину на играх первых отрядных. А Хэнк это другое. Он мальчик зайчик, такие только училкам нравятся. И видимо ему. И Кате этой, что как миниатюрная версия Кисыча выглядит и ведет себя. — А, да, Хэнк, сводный мой, как я мог забыть! — Киса театрально удивляется. И схуяли он мой брат вообще?