Карта на удачу

Лесные лисицы – энергичные, легконогие создания. Их жизнь – огненно-рыжая свобода. Их жизнь – это движение. Опасность учит осторожности, потому прятки, уловки, бег – их врождённые таланты. Но от себя не убежать никому. Из зеркала на меня печально смотрит костлявый, бледный парень со впалыми щеками, острым подбородком, тусклыми волосами, какуганом на левом глазу и красноватым раздражением – на правом. Я оттягиваю пальцем нижнее веко. Пытаюсь заглянуть под верхнее. Ничего не нахожу. Глаз воспалён и зудит вот уже неделю. Выписанные лекарства не помогают. Должно быть, даже у гульего иммунитета есть пределы. Тело истощено. Надеюсь, не стану по-настоящему одноглазым... Когда стоял в очереди на регистрацию, на меня глядели с удивлением и замешательством – мол, нет у нас такой графы "одноглазые гули". Теперь я официально просто гуль. В городе зарегистрировали всех гулей, чтобы, в случае чего, оказать медпомощь. Над лекарством работают уже несколько месяцев, и многие начали сходить с ума – кто тихо, кто буйно. Мы с Казуо оба видим мертвецов. Изящные руки Ризе обвивают тощую грудь. Прильнув позади, она выглядывает из-за угловатого плеча. Длинные чёрные волосы и волнистые рукава белой, расстёгнутой на верхние пуговицы рубашки щекочут локоть. Фиолетовая плиссированная юбка касается иссохших бёдер. Её лицо всё так же прекрасно. В тёмных, украшенных очками глазах – всё та же хищная, алчущая бездна. Она цыкает, мол, я же говорила. "Вот к чему ведёт дружба со вкусняшками." - Нам не дадут умереть. Дождёмся, - пылкие уверенные фразы звучат слабо, как последняя надежда. "Возможно. Но помни, милый, сейчас ты заперт в одной квартире с другим оголодавшим гулем. Только твой Бог знает, что взбредёт ему в голову. Или тебе. Голод гуля – безумие." - Это я уже понял, ведьма, – машу рукой в попытке развеять морок. Не выходит. Как стояла, так и стоит, прижимаясь мягкой щекой. – Уйди! Тонкие губы растягиваются в недоброй ухмылке. "У гулей, Канеки... последнее слово - за сильнейшим." Повсюду растут ликорисы. Лезут из щелей кафеля и обоев, устилают ковры. Будто я в цветущей пещере. И темно в квартире, как в пещере – свет раздражает глаза, так что мы занавесили окна. Цветы мерцают больным красным сиянием. Их вижу только я – для Казуо всё облеплено плотью RC-стен. Желудок, по ощущениям, давно уже скрутило в тугой канат, выжимающий кровь и соки сам из себя. Мышцы ног периодически сводит, заставляя скрипеть зубами от боли. Тело исступлённо просит того, что уже ни один гуль не смог бы получить, жаждет, требует, кричит мыслями. Мы с мастером упиваемся водой и кофе, съедая гущу, пережёвывая зёрна. Но эффект от этого эфемерный. Сила воли и самоуспокоение. Мы медленно умираем. Клетчатая рубашка смотрится как балахон. Я изорвал когтями все свои футболки, а деньги, что у нас были, пришлось истратить на новые лекарства. Кофе, лекарства, одежда - вот где точно просядет экономика с геноцидом гулей. Наши мучения смяты до одной токийской квартиры. Множества стонов и причитаний соседей. Споласкиваю лицо и пью воду из-под крана. Она красная, пахнет металлом. Пытаюсь одеться, кое-как дойдя до шкафа в коридоре. Я, всё-таки, пока ещё не заперт, и не совсем сошёл с ума. - Учитель? Я пойду, навещу Тоуку. До меня доносится невнятное бормотание. Заглянув в комнату, застаю его лежащим посреди густой поляны ликорисов. Они колышутся как живые, облизывая лепестками худые щёки. - Вы не заставите меня отжиматься, мастер Ханзо, - хихикает он, глядя в чёрное небо. Или это потолок? – Уже знаю больше вас. Сам могу учить. "Он сейчас бесполезен," - Ризе присаживается на корточки. Убирает прядь волос с его лба. У нас обоих секутся и выпадают волосы, истончаются ногти. А ещё я раскрошил зуб, когда грыз кофейные зёрна. Не знал, что у гулей вообще могут крошиться зубы. Я тоже сажусь рядом. Рву чёртовы ликорисы вокруг него. Шипят, верещат как мелкие монстры, пачкая руки кровью. - Поплатились вы за свою доброту, - говорит Казуо галлюцинации. - Порядочным в Аогири не место... Руки в крови по локоть. Будто снова убиваю. Я не псих, просто не хочу, чтоб они его трогали... - Может, вы были бы живы, если бы я не ушёл... - тихо шепчет учитель. – А потом умерли бы от яда вместе, - он начинает смеяться, но звук выходит каким-то истерическим, как сквозь слёзы. Всё, вырвал гадкие цветы. Теперь можно спокойно идти. Уже у порога слышу: – Отпустили как птенца... Дождитесь меня, пожалуйста... Я вас не оставлю. По зимнему городу перемещаться тяжело. Там тоже всё в ликорисах, и улицы незнакомые, угловатые, будто сошедшие с полотен Пикассо. Компания таких же угловатых, жутких людей сторонится меня, перешёптываясь опасливым: - Не подходи, ещё накинется. А другие встреченные люди - жалостливыми: - Бедняга, больно смотреть. - Так жестоко... - Когда же их вылечат? Для меня всё это – назойливая перекличка шумов и противное, чужое амбре. Глаза болят и слезятся от света. Накинув капюшон пальто, пытаюсь идти на запах Тоуки. Отчётлив, как нить, привязанная к запястью. Довольно быстро прибываю к её дому. Стучусь в дверь квартиры. Кролик – такая же худая, костлявая, как и я. Взгляд покрасневших, заплаканных глаз – столь же безумен. Волосы растрёпаны, будто в них много раз запускали пальцы, ерошили, хватали. Невыносимо. Хочу прижать к себе, успокоить, отвлечь... Но она не пускает меня за порог. Говорит тихо, сбивчиво. Говорит немыслимое. - Мы так сблизились, Канеки... Я... Я не ожидала, что ты станешь так важен для меня... Это было ошибкой... - О чём ты, Тоука?.. Она не даёт зайти. Прикрывает дверь, словно хочет отгородиться. Сквозь тонкую щель на меня затравленно глядит синева глаза и синева бледности – под ним. - Я устала терять близких... Все мертвы, и ты умрёшь однажды... Я не вынесу... - шепчет она, опустив взгляд. Слеза чертит неровную линию по впалой щеке. – Прости... Я люблю тебя... Прости... - Тоука, стой... Пытаюсь остановить её. Но дверь резко захлопывается у меня перед носом. Щёлкает поворот замка. Что ж. Мы ещё поговорим позже. Мало ли чего может сейчас подумать и сказать оголодавший гуль? Я всё понимаю, любовь моя. Я не боюсь твоих шипов. - Всё будет хорошо, - шепчу я утешающие нежности, тесно прижавшись к двери. Знаю, она слышит. – Ты никого не потеряешь. Ризе ехидничает, прислонившись к стене напротив. "Ой, да к чёрту её, у тебя есть я. Шизоид и его глюк – прелестнейшая пара!" Отмахиваюсь от неё, развернувшись и наметив дорогу домой, к запаху Казуо. Я знаю, что в городе до сих пор гремят людские митинги и беспорядки. А CCG ловят буйных гулей. Только запереть теперь нигде не могут. Просто сажают на время в "бобики", колют успокоительное и ждут, когда придут в себя. Всем уже очевидно - это не может продолжаться вечно... И разорением могил тут не отделаешься. Никто не ожидал, что вирус проникнет даже под землю, с насекомыми и грунтовыми водами, и убьёт оставшиеся RC-клетки. А ещё, быстро испортит все наши запасы. Связь клеток с человечьей ДНК – неизбежная мишень. Копы конфисковали у CCG "раствор", вскрыли могильники и распределили между всеми гулями, но этого оказалось так мало... Жидкий объём чашки эспрессо. Кусок чьего-то сухого мяса размером с башмак. Поначалу мы с мастером держали останки в холодильнике, не желая и прикасаться. "Что угодно, только не каннибализм," – думали мы с омерзением... А когда голод стал совсем нестерпим – решились. Учитель колебался дольше. Но затем осознал, что это вопрос выживания, а не чести – мы не ищем силы, как убийцы его родителей. Вкус был тошнотворным. Глотали, зажимая носы и обливаясь холодным потом. Теперь понимаю, каково было Ирими... Я читал, что в Советском Союзе голодающих людей - едоков трупов - расстреливали. Тогда мне, человеку, это казалось справедливым. Жестоким, но справедливым – как можно опуститься до пожирания собрата, пусть и мёртвого? А теперь задаюсь вопросом… Приговоры выносили те, кто был сыт? На пешеходном переходе на меня вдруг наползает гигантская фиолетовая улитка. Пытается сожрать, поглотить своим огромным липким, беззубым ртом. Я машу руками, отталкиваю тварь ногой, но только без конца увязаю в густой, смолистой слизи. Звуки ударов почему-то звенят металлом. - Ну тебя и штырит, пацан. Дай проехать! – кричит существо, по-странному сочувственно. И сигналит. Проморгавшись, не без труда могу разглядеть фиолетовую легковушку, чей капот и бампер я, как наркоман, стоял и толкал. Боже, надо дойти до дома, пока не вытворил чего похуже... Я извиняюсь перед водителем и спешу скрыться подальше от людей и машин. По пути нахожу гуля, сидящего на высоком фонарном столбе, вцепившегося в фонарь, прямо как кот – в ветку дерева. Внизу – парочка "голубей" и копов. Уговаривают спуститься. - В лаву не полезу! – трясётся бедолага. Говорят, по городу также участились случаи нападений на гулей каннибалами. За этим, как ни иронично, тоже сейчас следит CCG. По приказу добрячка-Дзюна. Интересно, что чувствуют вчерашние охотники на гулей, возясь теперь с нами как с гражданскими, почти как с детсадовцами? Кипят ненавистью, после войны с Аогири? Хоть кто-то рад, что нас не нужно убивать?.. Когда прихожу домой, застаю мастера сидящим на кухне. Запивает чашкой кофе таблетки от психозов и шизофрении. Блистеры почти опустели, нужно достать из упаковок новые. - Как там мелкая? – голос хрипловат, лицо осунулось, как и у меня. Спина – горный спуск со ступеньками рёбер и хребта. Прежней атлетичности – как ни бывало. Организм растворяет мышцы, чтобы остаться в живых. Но я рад видеть, что ему полегчало. Тяжело вздыхаю, не в силах подобрать слова. Он лишь понимающе кивает. - Сытыми разберётесь. Если... - он замолкает, встретив мой взгляд. Не надо, мастер. Никаких "если"... Я присаживаюсь рядом, заварив кофе и выдавив оставшуюся пару таблеток. Отряхиваю телевизор от ликорисов. Вытираю с экрана кровь. <Я – та, кто приютила у себя гуля,> - проступает за ним очередное интервью. Женщина средних лет, решительное выражение лица. Едва заметные следы пролитых слёз. - <Да, я – человек, живущий рядом с семилетним гулем. Я не побоялась этой заплаканной девочки в грязной, рваной одежде, когда нашла её на улицах Токио. У меня есть друзья в полиции и одном из моргов, так что она не голодала. Теперь этих друзей я увижу только на кладбище по вашей милости. А ещё у меня на руках умирает ребёнок, весь в трубках и синяках от уколов! Если это вы зовёте человечностью, мне стыдно звать себя человеком! Тьфу, позорище, вы же сами монстры!!> Всех маленьких гулёнышей разместили в больницах и ввели в искусственную кому. Поможет ли она пережить эту растянутую во времени агонию – кто знает... <Может, их переловить и запереть где-нибудь?> - неуверенно мнётся толстопузый, не шибко опрятный, прыщавый очкарик. - <А то ходят по улицам, как из гробниц повылазили... Неприятненько, знаете ли! Я очки ношу не для того чтоб вот этих драугров созерцать!> Он думает, "драуграм", приятно видеть по телеку обрюзгшего доходягу? <Мику – моя девушка,> - рассказывает следом очень женственная молодая красотка. Так-то лучше. - <Она защитила меня от маньячки. Моя бывшая... Честное слово, никогда не видела большей злобы в людях. Я вспоминаю её с омерзением, этот мелочный кусок дерьма. Она преследовала меня за какую-то глупую ссору и желала смерти. Представляете, не гуль желал мне смерти, а человек, которого я любила! Мику двинула ей прямо в рожу, этой сучке. Я не знаю, что с этим миром не так, ребята... Просто хочу чтобы Мику поправилась, иначе жить в нём станет совсем гадко.> Казуо растирает закрытые веки. Трёт виски. Не похоже, что от таблеток теперь есть толк. Мои глюки тоже не слабеют... Ризе танцует, цокая каблуками, и мелодично напевает себе под нос. В песне то и дело мелькают слова "кровь", "мясо" и "кишки". Мы с учителем идём на балкон – остудить головы. Он облокачивается о перила, позволяя холодному ветру колыхать волосы. Изо рта идёт пар. Не зная профессии, я бы легко мог представить его курящим, и себя заодно. Будто мы вдыхаем дым, стоя здесь, глядя на беспечный Токио. Травимся, чтобы всё кончилось побыстрей. Прохожий глядит снизу вверх на нас. На худобу и какуганы. - Запаслись петлёй и мылом, гнусы? – орёт он злорадно. Казуо набирает в рот слюны и смачно харкает. Попадает аккурат промеж человечьих глаз, слушая возмущённые вопли и пустые угрозы. Не стоит злить того, кто в ладах со снайперкой. - Мыло оставили для тебя, - летит вдогонку мой плевок, пусть и словесный. - Рот помой, отморозок! Спустя несколько часов к нам стучится посыльный. Отдаёт небольшую коробку. Говорит, от Матасаки Камиширо... Распечатываю и нахожу там банку. Банку консервированной человечины. В записке всего одно слово: "Борись." У меня трясутся руки. Слюна стекает по подбородку. Не могу поверить в этот момент облегчения. Моргаю и трясу головой, подумав на издевательский глюк. Банка не исчезает. До Тоуки не доходят смс, и в мессенджере её статус давно офлайн. Отключила смартфон. На стационарном телефоне звонок ей встречает лишь гудки. Жаль. Но я всё равно могу разделить на троих... Помыв пустую банку из-под кофе, кладу туда треть мяса. От запаха всё плывёт в глазах. Я вновь бегу до квартиры Тоуки и оставляю банку у порога. Позвонив в дверь, спешу скрыться из дома. Откроет и поест, необязательно сейчас говорить со мной. Ещё на улице мне приходит смс: "Спасибо..." Учуяла мой запах. Не злится. Но Казуо прав, лучше встретиться, когда закончится весь этот звездец... Я останавливаюсь перед дверью нашей квартиры, чтобы отдышаться. Сил нет, бегать и подниматься по лестницам – как восходить на Эверест. Вернувшись, делю остатки подарка Косатки с мастером. Он поначалу колеблется, мол, ешь сам, это твоё... Но я ещё не настолько озверел. Мясо божественно на вкус – законсервировано ещё до эпидемии. Съедаем всё, вылизывая тарелки, затем запуская тонкие пальцы в банку, чтобы подцепить крохи желе. Я слизываю со стола упавшую частичку мяса. Ловлю ускользающий аромат, обнюхивая стол и ковёр под ним – вдруг где-то пропустили? Мало, до чего же мало... Однако, хватает чтобы скоротать ещё одну мучительную неделю. Мы тонем в новых галлюцинациях. Казуо видит покойную жену. Наверное, даже хорошо. Выглядит счастливым... - А помнишь свои шрамы? На животе, - он что-то очерчивает в пустоте. Мы находимся в его комнате, он – прислонившись спиной к дивану, я – лёжа на красной поляне ликорисов. Уже засыпал здесь. Похоже на какой-то странный инстинкт - кровать кажется неудобной и высокой, тянет свернуться клубочком внизу. – Я водил по ним пальцем. Представлял, что это карта. Вот - горы... Вот - реки... Вот - деревенька из бугорков... У гулей ведь не остаётся шрамов. А у вас на телах – история. На полу валяются пустые банки из-под кофе и мятые блистеры от таблеток. Мы не можем прибраться из-за видений – мусор превращается то в зубастые рты, то в крыс, то в живых кровавых эмбрионов. И сил ни на что не хватает. Я зябко кутаюсь в одеяло, поджав ноги в шерстяных носках. Постоянно мёрзну, хотя дома тепло. В ноздри въелся запах, схожий с ацетоновым. Как несходящий обонятельный глюк. Рядом сидит Зверь. Перебирает мои волосы. Поглаживает по щекам, необычно ласково, нежно. Будто мы стали наконец единым целым. Ошибается. - Помнишь нашу свадьбу? – продолжает говорить учитель. - Ты уселась на мотоцикл в белом платье. Я, сам в костюме, придерживал подол. Нана, мы укатили с празднования собственной свадьбы! Надо было видеть лица гостей, - он смеётся, и в глазах сияют отблески солнца. – Мы катались по пригороду и купались в озере, прямо в этих вот дорогущих нарядах! У тебя тина свисала с волос! – когда смех стихает, он протягивает ладонь. Мягко касается пустоты. – Это был лучший день в моей жизни, синичка... Зверь ложится рядом, опираясь на локоть, подпирая голову ладонью. Красива, как всегда. Как всегда, порочна. - Всё из-за тебя, Ризе, - хрипит мой ослабевший голос. "Жалеешь, бывшая жертва?" - игриво улыбается она. - Мы хотели стать приёмными родителями, - на лице мастера появляется улыбка грусти. – Это был бы человек, но я ведь столько всего знал и умел... Люди хрупкие. Гули стойкие. Мне было чем поделиться. Вспоминаю, как он обучал меня. Как мы прыгали с парашютом и спасали друг друга. Как я спас Рёуко от "голубей". Как не позволил Тоуке упасть. Как заставил Дзюна закрыть "Кокурию". Это сделал бы простой студент, живущий в книжках? - Нет... не жалею, - отвечаю я своему глюку. - Но не думай, что буду по гроб жизни благодарен. "Я напала, потому что ты был всего лишь пищей, жалким ягнёнком. А теперь..." - она вновь гладит меня по щеке. – "Ты хищник, как я." Не получается стряхнуть её руку. Голос Казуо начинает дрожать. Снимать маски, обнажая изрезанную годами душу. - Я никогда не хотел обманывать тебя. Просто боялся потерять... Этот ужасный случай с господином Йошимурой, я... - он закрывает глаза, приложив ладонь ко щеке. Словно накрывает ей чью-то ладонь невидимую. – Ты же мой бриллиант среди пыльного гравия... Я был счастлив, что ты всё поняла... Из-под трепещущих век сбегает одинокая слезинка. Казуо склоняет голову и начинает рыдать, скрыв лицо за волосами и дрожащими руками. - Я ведь тоже покупал тебе острое... Покупал после работы, ты так радовалась... - воет он, содрогаясь. Меж пальцев бегут прозрачные капли. – Дурак... Дурак... Его боль ощущается как моя собственная. Поднимаюсь, подхожу, чтобы обнять. Мастер противится, отталкивает меня, не видя ничего, кроме иллюзии. Но в конце концов сдаётся. - Это не ваша вина, учитель, - утешаю я, прижавшись к его груди, пока он исступлённо изливает застарелое горе. Волосы мокнут от его слёз. – Вы не сделали ничего дурного. Как вы могли знать, вы же не человек. Всё в прошлом... Он корил себя за смерть жены, прямо как господин Йошимура... И, судя по его словам: "Все эти жизни – как песок сквозь пальцы." - за смерти клиентов "Perfect Fit". Потом – за смерть наставника и Йомо. Слишком много для плеч одного гуля... Мы ещё долго так сидим, он – уязвимый, сломленный, бормочущий бесконечное: "Прости-прости-прости..." И я – парирующий твёрдым: "Не виноваты. Ни в чём не виноваты." Время для нас плывёт как вязкая смола, непроглядное полотно галлюцинаций. Часы? Дни? Недели? Уже не уверен, что чувствую голод. Мне просто плохо. Холодно, болят ноги и живот. Глаз зудит и слезится. Кружится голова, хочу спать. Казуо тоже спит, укрывшись своим длинным пальто, свернувшись на полу клубком и что-то иногда бормоча в бреду. Никаких снотворных не нужно. "Плющит", как сказал бы Ямори. Члены "стаи" звонят иногда, пытаются приободрить, хотя сами уже далеко не в лучшей форме. В больницах лежат толпы гулей, как детей, так и взрослых, но всё это не имеет смысла. Сами врачи истощены и сходят с ума. Нет иного выхода, кроме безжалостного ожидания. Я сжимаю зубы и скалюсь, когда левые икру и бедро сводит судорогой. Нога будто варится в кипятке, пропитывается кислотой. В фитнес центре у клиентов тоже бывали судороги – такое случается, когда мышцы перетренированы. У нас же ноги сводит от истощения. Человечьи изотоники и солевые таблетки не помогают - нас ими просто рвёт. Чувствую на себе ладони учителя. Пытается массировать мышцы, чтобы приступ прекратился. Где-то через полминуты боль отпускает, и я облегчённо выдыхаю "спасибо". Мы вновь проваливаемся в сон, как в анабиоз. Позже, звонок в дверь пробивается сквозь тягучую дрёму. Звук резкий, заставляющий тревожно вздрогнуть. Казуо не замечает – лишь морщится, потесней обхватив себя за плечи. Я поправляю на нём пальто и укрываю сверху ещё своим одеялом. Подхожу к двери на шатких, тонких, больных ногах, смотрю в глазок. Там - Хиде... Колкое, жгучее отторжение ползёт изнутри. Человек. Не хочу говорить с человеком. Зачем ему говорить с гулем? Мне плохо, больно, уходи, я тебя чую, мерзкий запах, хочу укрыться в темноте. Ты навредишь мне, навредишь Казуо... Уходи. Уходи. Простонав и сглотнув подступивший к горлу ком, прислоняюсь лбом к стене. Дышу глубже. Пытаюсь собраться с мыслями. Может, Хиде – просто видение. Право, зачем ему приходить ко мне, обезумевшему? Но дверь снова заливается звонком. Во стекле глазка снова парень - грустное солнце. Трясущаяся костлявая рука весит цепь на крючок. Приоткрывает дверь, бряцая звеньями. Хиде сюда не зайдёт. Он опасен. Нет... Я опасен... - Уйди, - хрипит пересохшее горло, движутся искусанные губы. - Канеки... как же ты плохо выглядишь, - ошеломлённо ахает человек. Румяный, здоровый человек. – Мне очень жаль... Эта жалость меня не накормит и не спасёт. - Ты поэтому здесь, Хиде? Чтобы... сказать как тебе жаль? - Я не хотел обидеть, - спешит он сгладить шипы непонимания. – Прости что не навещал раньше... И не звонил. Много думал обо всём. Был огорчён, что ты соврал о Ризе и "новом себе"... Опускаю взгляд. Наверное, он заслуживал знать правду... Но как можно быть уверенным в человеке, да ещё из CCG? - От этого зависела моя жизнь и жизни всех, кто меня окружает, - устало объясняю я, оперевшись о дверной косяк. Из-за цепи вижу лишь половину его лица. Он - видит какуган. – Гули не могут не скрываться... Друг детства кивает. - Теперь я понимаю. И вижу, что ты сильно изменился, - признаёт он. – Но знаешь... Тогда, ещё в школе... Помнишь Такуто? Он ударил меня по лицу. И ты разозлился. Огрел его той толстенной книгой, хотя до этого никогда не дрался, - Хиде на мгновение затихает. От избытка ли чувств, или подбирая слова – не знаю... - Ты всегда пытался защитить близких. Что бы ни произошло, я уверен – ты никому не желал зла. Эту черту в тебе не вывести гульей природой. Хиде говорит о чём-то знакомом, случавшемся со мной, с ним. Но сейчас я будто... не узнаю его. Чужак, совсем на меня не похожий, не моя "стая", не моя раса. И запах... - CCG... Я пошёл туда, чтобы научиться тому же самому, Канеки. И я также не отступлюсь. Наверное... даже хорошо, что ты гуль, а я – кадет Академии. Когда лекарство будет готово, ты узнаешь об этом первым. Только держись, слышишь? "Не люди, а хер на блюде," - комментирует Ризе, крутя пальцем у виска Хиде. – "Сначала морят до костей, а потом "держись!" Ещё месяцок подержишься, а, милашка?" Я вздыхаю, едва не послав её вслух. Друг замечает как я морщусь и тру виски. - Мы поговорим ещё, когда тебе станет лучше. И я обязательно приду, если хоть чем-то смогу помочь, - обещает он. Я лишь молча, слегка киваю, прикрыв глаза. Скорее всего, мы уже никогда не сможем общаться как раньше. Только узнавать друг друга заново. Но что-то откликается внутри на этот примирительный разговор. Забытая тоска, проблески тепла. Мне... приятно знать, что ему не всё равно. Мы прощаемся, и дверь снова закрывается, отрезая меня от мира людей. Смотрю на свои руки. На обтянувшую их пергаментную кожу и отвратительный глюк. Под ней ползают черви, копошится полчище длинных глистов. Там будто не осталось мышц, хотя двигаться ещё могу. Я знаю, что при истощении первой сжигается жировая ткань. Следом – мышечная. Затем RC-клетки и ткани органов. Они как бы усыхают, уменьшаются внутри. Нетронутыми остаются лишь мозг и почки. Я знаю о голоде во времена войны. О фашистских концлагерях, где людей кормили похлёбкой из гнилой нечищеной картошки. О русском блокадном Ленинграде, где люди собирали траву и даже варили кожу туфель. Я знаю, что есть люди, специально изводящие себя голодовкой. Комплексующие из-за "лишнего веса". Тощие анорексики. РПП-шники с булимией. На них не действуют ни уговоры, ни пальцы у висков, ни замечания: "У тебя кости торчат, а не жир." Могут есть, а потом выблёвывать всё. Встают на весы после съеденной шоколадки или суши. В фитнес центре я узнал термины "спортивная анорексия" и "гипергимназия". Когда люди изнуряют себя слишком частыми тренировками, при этом плохо питаясь и пренебрегая нормальным отдыхом. Потом страдают от артритов, анемии, болезней сердца... Хочу поменяться местами со всеми этими одержимыми худышками. Чтоб у меня была возможность поесть, а у них – моё тело. Ничего лишнего. Идеально обезжиренный скелет. Вспоминаю христианские посты, которыми мама также изводила себя. "Для спасения души". "Для смирения". По её логике, я уже должен быть святым... Стоит об этом подумать, как знакомый голос вдруг окликает с другого конца коридора. Женское, ласковое: "Кен..." Колени подгибаются. Дыхание осколком льда застревает в горле. Боюсь обернуться. Боюсь того, что увижу. Разум решил вывернуться наизнанку и добить своего владельца, будто я мало страдал. Ризе широко улыбается, обнажая белые, ровные зубы. Слизывает мою боль, как кровь из раны. Кроткий, ласковый зов повторяется снова. Я медленно оборачиваюсь к его источнику. Миловидная женщина в очках пронзает сердце тёплой улыбкой. Чистым взглядом тёмно-серых глаз. Такая, какой я её запомнил – с коротким, чуть завитым каре, в розовой кофте, длинной чёрной юбке. Только вот светящийся нимб над головой – иллюзорная, почти комичная деталь. Мозг осознаёт, что она мертва. - Мама... Видение подходит ближе, осторожно, немного робко. "Ты мучаешься, Кенни. Ты не свят. Это Господь пытается спасти твою грешную душу." Я сглатываю, пытаясь утихомирить зачастивший пульс. Руки комкают края рубахи, словно надеясь смять чувства, не дать им разрастись. Нужно хранить спокойствие. - Ты ведь знаешь, я в это не верю. Я не христианин. "Но тебя крестили в детстве," - мама касается золочёного крестика на груди. – "Не избежишь ни кары, ни благодати." - Кары за что? За то, что принял новую жизнь? "Ты был рождён человеком. И добровольно отказался от невинной своей сути," - она качает головой, укоризненно, печально. Больно. - "Ты уже стольких убил..." "И съел," - добавляет Ризе, дохнув холодом мне в шею. "Мало живущих так же грешны." - Я пытался выжить, – говорю я матери. – Пытался спасти тех, кому было не плевать на меня. А где была ты? Почему оставила, если так печёшься о моей душе? "Неисповедимы пути Господни. Ты ведь знаешь, если бы Он не пожелал забрать меня, ты был бы под моим крылом... Но грех – выбор лишь твой. Ты выбрал сторону дьявола." - Хватит, мама. Никто тебя не забирал, - скалюсь я, проигнорировав последние слова. – Бог – наблюдатель, а не палач. "Сын, ты вышел еретиком, не приобщённым к лону церкви. Но я на тебя никогда не сердилась. При жизни я еженощно молилась Господу, чтобы наставил тебя на путь истинный." Я прекрасно понимаю, что она – ненастоящая. Просто игра воспалённого мозга, перекошенный баланс гормонов в гульем организме... Но вязну в эмоциях, как в болоте. Вопросы всплывают со дна подсознания, один за другим. - Поэтому ты уморила себя? Чтоб поскорее ко Христу отойти? "Что ты, Господь забрал меня только когда пришло время, ни раньше, ни позже. Я – сорванный созревший плод. Он и тебя скоро заберёт, Кенни. Только покайся Ему во грехах..." - Не стану я каяться перед твоей болезнью! – сорвавшись, выкрикиваю я. - Ты – самоубийца, мама! Самоубийца!! Её лик, как всегда – безмятежный, милосердно-ангельский. Она тихо вздыхает, закрыв глаза и сложив ладони перед собой. "Я буду молиться за тебя." Смотрю на неё, такую светлую, такую прежнюю, и из груди рвутся горькие рыдания. Помню, я не злился на тётю после смерти мамы. Хоть и понимал, что она отчасти виновата, эта купальщица у водопада милосердия. Оказавшись в приёмной семье, я, увы, стал лишним её элементом. Я был обузой, чужаком, которого вырастить бы поскорей да спихнуть с глаз долой. Что бы я ни делал, что бы ни говорил, ко мне всегда относились с терпимым безразличием. Их больше беспокоил родной сын – отстающий в школе разгильдяй, прожигающий своё будущее. Беспокоила работа и домашние хлопоты. А на меня не было времени. Не было тепла... Я часто вспоминал маму. Да, она была трудоголиком, и времени на меня также оставалось не много. Но её ласка и забота были моими. Она была в восторге от моих оценок и помощи по дому. Больше никто не говорил мне: "Ты умница!" , "Ты лучше всех!" или "Люблю тебя!" Больше никто не называл меня "сын". Она представить себе не могла, какая пустота во мне осталась с её смертью. От меня будто оторвали огромный кусок, и рана болит до сих пор. Спустя столько лет... Я до сих пор не знаю, любить мне её... Или ненавидеть. Я могу понять одержимость работой, благотворительностью и религией – мама, как и я, уходила от боли после смерти отца. Быть может, она скрывала глубокую депрессию. Пыталась исцелить свою рану, найти причину чтобы жить. Но почему, Боже, почему, почему этой причиной не был... Я?.. Я столько лет провёл в самокопаниях и поисках ответов... Иногда думал, что проще было бы не читать книжки по психологии, а натурально сойти с ума. Придумать себе какую-нибудь другую личность, представив, что реальность обрушилась не на меня. Что мама мне никогда не лгала. Что дыра в моём сердце до сих пор не кровоточит одним единственным вопросом... "Я был недостаточно хорош для сына?" - Эй, эй, тише, - обнимает меня учитель, пройдя сквозь морок, как через завесу. Гладит по спине. – Сам-то хоть не реви. Не могу успокоиться. Вою у него на груди, заливаясь слезами. Никакие драки, голод и боль не так страшны, как этот кошмар. Всегда проще убежать... Проще забыться, чем принять... Галлюцинации не исчезают, но чувства, истёкши до дна, перестают меня терзать. Я ещё долго говорю с Казуо на кухне, делюсь многолетними мыслями. Всё как есть, с распахнутым настежь нутром. Вскрытой, развороченной грудью. Видение стоит над душой, лепеча: "Как тебе не стыдно, Кен? Я же твоя мама. Господь подарил тебе жизнь, я выносила, а ты на меня наговариваешь этому чудовищу. Ещё и бранишься как сапожник! Волк не зря волком зовётся." "Он тебя погубит." Казуо слушает, кивая и развеивая едкие клубы моих тревог. Для него я лучший. Он не станет лгать. Его слова в фитнес центре, его поддержка... "Ты молодец, Канеки." "У тебя всё получится." "Ты сильный." "Ты - мой лучший ученик." Теперь осознаю, что для меня по-настоящему стало важно лишь его мнение. Я стал гулем. Обрёл силу. Мама была слабой. И вообще, была человеком. Позже мы вновь сворачиваемся на полу комнаты двумя озябшими клубками. Два цельных зёрнышка среди кофейных дробинок и раскрошенных таблеток. Слышу во сне тиканье часов, как в школе. Есть не хочу совсем. В какой-то момент просыпаюсь от боли – сводит обе ноги, будто в них вонзили раскалённые прутья. Массаж от учителя помогает далеко не сразу. Издаю тихий стон, зарываюсь лицом в ворс ковра, пока меня не отпускает. Фигня. Дерьмо случается. Хоть под каток засуньте, чтоб совсем расплющило. Пока жива "стая", жива Тоука, пока рядом Казуо – выдержу всё... Он поглаживает меня по костлявой спине, по плечам. Заключает мою кисть в своих ладонях. Взгляд серьёзен. Не переживайте за меня. Наверняка ждать осталось недолго. Он зачем-то просит мой куинке-кинжал, коротко хмыкнув на шутливое: "Вы же никого не собираетесь убить?" Похоже, хочет извлечь из него RC-клетки. Я не против... Передаю кинжал, а сам, прихрамывая, иду в ванную. С жадностью глотаю воду, потерев зудящее веко и хмуро глянув в зеркало. На двух женщин, следующих за мной как тень. Без конца твердящих что-то вразнобой. Мама – о добре и религии. Ризе – об удовольствии и резне. - Скоро всё закончится, и буду обычным гулем. Грешным и здоровым, - бормочу я сам себе. В коридоре мигает красный огонёк автоответчика. Не помню когда мы в последний раз проверяли сообщения. Так странно самому смотреть на эти тонкие пальцы. Будто скрюченными ветками по кнопкам тычу. Клик. - Тренер, я... хочу сказать спасибо. Помните, каким я был толстым? Вы помогли мне стать красивым. Я нашёл невесту благодаря вам. Я больше не одинок и люблю смотреться в зеркало. Надеюсь, у вас с учеником всё будет хорошо... Клик. - Я просто в шоке, тренер... Нет, вы не тренер, а ублюдок настоящий! Как вы могли ходить среди нас? Учить нас? А за спиной наших братьев убивать! Чьих-то родных и близких! Чтоб вы все передохли, чудища поганые!! Клик. - Казуо, Канеки... Это Рёуко... В Санта-Катарине такой бардак сейчас... Хинами в больнице, на аппаратах, как и все дети... Но мы держимся как можем. И вы... Вы держитесь, слышите? Не смейте умирать... Клик. - Казуо, кем бы ты ни был... Мы не забыли, сколько ты сделал для нашей дочери. Ты был парнем без семьи и образования, а ради неё и учился, и работал, не покладая рук. Она с такой любовью о тебе говорила всегда... Это счастье в её глазах... Держись, во что бы то ни стало. Мы не хотим потерять ещё и тебя... Клик. - Волк? Этот телефон мне дали ваши соратники. Спасибо, что отомстили за мою сестру. Тот мерзавец, он... он был недостоин своей жизни. А вы достойны. Живите, прошу вас... Клик. - Эй, братан Канеки, привет. Это Ямори. От Наки и всей банды тебе тоже привет. А ещё мы говорим... только попробуй сдохнуть! Эта вероятность не должна стать дерьмовой, иначе на кой хер в ней вообще рождаться? Да и я тебя боёвке ещё не научил. Мы, кто ещё не в край съехал крышаком, сохраняем порядок на улицах – ловим буйных и толкуем как цивилы, кофеём отпаиваем. Если б за мной ещё не ходили Арима и товарищ дознаватель, втирая какое я педальное быдло, было бы совсем нормально. Так что, пацаны и пацанессы Антейку, дождитесь, прорвёмся все! Последнее сообщение – от тёти Асаоки. Где-то на фоне слышен капризный плач младенца. За ним – второй. Сил на эмоции мало, потому легко представляю как она поливает меня грязью и просит никогда не приходить. Ты, мол, не человек. Держись подальше... Но её голос полон противоречий. Слова – горьких признаний: - Знаешь, твоя мама... Я по-настоящему её ненавидела. Ты меня прости, парень, но она была на редкость заносчивой и токсичной стервой. Ей всегда хотелось быть лучше меня. Во всём, как бесконечное соревнование. И когда ей в голову ударила религия, она начала вить верёвки из нервов моей семьи и носила деньги, не принимая отказов. Я же не дура, всё понимаю - смерть мужа сильно на неё повлияла. Но она будто... срывалась на нас. Это было так унизительно - видеть на столе очередную пачку банкнот, милостыню, будто мы какие-то неудачники, не способные себя обеспечить. Будто ей хотелось казаться на фоне нас святой великомученицей, заставить чувствовать вину. Как видишь, это её и сгубило. Ты, Канеки... я не хочу, чтоб и тебе передалась её дурь. Уж не знаю, как ты людоедом умудрился стать, но не повторяй её ошибок. Что бы ни случилось, живи. Мама... сама носила ей деньги? Смотрю на погасший огонёк автоответчика, не зная что думать и чувствовать. Осознаю, что с новой природой ко мне пришло слишком много слёз, которые я берёг лишь для кладбища. - Какой же грёбаный звездец, - вырывается едрёное словцо. Надо будет созвониться с тётей. Хоть гулю она уже и не может быть роднёй. Оставляю телефон, заковыляв в комнату Казуо. Ноги болят и хрустят, как у старика. Я однажды застал кучку подростков в подворотне - специально пытались хрустеть пальцами, покрикивая: "Я – гуль!" Несмышлёнышам лучше не знать, от чего у гуля могут хрустеть конечности... Прохожу в комнату. Собираюсь лечь на ковёр и завернуться в одеяло, чтобы провалиться в сон... Но вижу там кровь. В правой руке у Казуо – кинжал. А с левой срезан лоскут мяса, от кисти до локтя. За правым плечом молится мама. За левым - хохочет и хлопает в ладоши Ризе. - З-зачем вы это сделали? – пучу я глаза, глядя на струйки крови, стекающие на головы жадных ликорисов. - Ты продержишься до выпуска лекарства, Канеки. Ты, один, - он делает шаг ко мне, отложив куинке в сторону. - Прости меня... - Что? О чём вы говорите, мастер?.. Он протягивает кровавый лоскут. Часть себя. - Начав есть, не сможешь остановиться. Сам всё довершишь. Хочет пожертвовать собой?.. Нет, нет... - Мастер Казуо, это безумие, - отшатнувшись, говорю я очевидное. И, совершенно точно – неочевидное для него. - Подождите, я заварю вам кофе... Собираюсь уйти, но он хватает меня за запястье и тянет обратно. Не просто настойчиво. Непреклонно. Как твёрдое решение. Как приказ. - Я в своём уме. И вижу, к чему всё идёт. Ничего не поделать. Ешь, пока в полной заднице не оказался, - он протягивает мясо. - Пока мы оба ещё в сознании. Пытаюсь оттолкнуть его, но мастер лишь крепче сжимает руку. - Пустите! Надо принести бинт, Боже... Мясо оказывается у меня перед носом. Я отворачиваюсь, дыша через рот. Запах гульей крови, обычно неприятный, будит болезненный, животный аппетит. Хочу убежать, забиться в комнату, в угол, закрыть голову руками. Завалить дверь шкафами, кроватью, барахлом. Тихо подождать, когда у Казуо перестанет ехать крыша. Он придёт в себя. Он должен!.. Не может же он думать о таком всерьёз?.. - Ешь. "Ууу, наш заботливый старпёр, сочный кусочек гулятины!" - обнимает его за плечи Ризе. Облизывается, сука. – "Не вредничай, милашка." Я толкаюсь и пинаюсь. Выполняю боевые приёмы. Ничего не помогает. Он идеально ставит блоки. - Учитель!.. Прошу вас!.. И тут он выпускает кагуне. Горячие, шероховатые щупальца обвивают меня, вяжут, как заложника. Опрокидывают на пол. Они стали тонкими, блеклыми, но крепость не потеряли. Я не могу вырваться. - Ешь, говорю! Ты спас меня однажды, позволь и мне спасти тебя! Я дал тебе слово! "Поешь, сынок. Ты ведь уже в Аду." Не могу выпустить когти. Слишком устал, слишком истощён. Слабее него... - Не надо! Пожалуйста!! – дёргаюсь я, верчу головой. – Всё будет хорошо!! Это просто голодный бред, всё пройдёт, пожалуйста, нас спасут, пожалуйста!! Он не слушает. Тянется к лицу. Слёзы щиплют веки и стекают по вискам, омывая волосы. Я будто в очередном мороке, не отогнать, не очнуться от кошмара. - Только не вы!! – кричу я, реву, видя заслонившую потолок руку с куском мяса. – Не оставляйте меня!! Учитель!!! "О, да! Сожрём его кишки!" – хохочет Зверь. И что-то внутри меня вторит этому смеху. Борется. Хочет жить. Привык бороться. Должен жить. Должен есть. Это нормально для гуля. Есть. Есть! - Я не позволю Ему забрать тебя!! – разрывает он комнату ответным криком. Запрокидывает голову, крича ввысь. – Слышишь, сволочь?! Меня сгноишь, всех сука сгноишь, но его не тронешь!! Хоть что-то в жизни сделаю правильно!!! "Ты в Аду." Тёплая кровь капает на подбородок. Я будто гляжу в чёрную бездну, прежде чем сорваться вниз. Желание провести языком по этим каплям, съесть мясо, впиться в руку, во всё во всё во всё... Ужасающе. Я делаю глубокий вдох. Выгибаюсь в истошном, безумном вопле. Отчаянном. Последнем. - Папааааааааа!!! Не умирааааай!!! Он застывает надо мной, костлявым и рыдающим во весь голос, орущим, воющим как раненая собака. Мне на грудь падают две холодных капли. - Ааа... Не бросай меня... Не бросай... – захлёбываюсь я. – Отец... Его руки дрожат. Он опустошённо горбится, разжимая хватку. Прижимается головой к моей груди. Содрогается и всхлипывает вслед за мной. "Мы никогда не увидимся, сынок," - мурлычет нежный голос мамы. Моей мёртвой мамы. – "Я в Раю с Господом. А ты горишь в Аду. Нет смысла страдать сильней." "Съешь," – непрерывно шипит Ризе. Голодная Ризе. Зверь Ризе. – "Съешь, съешь! Его последний урок для тебя!" Я закрываю уши ладонями, огораживаясь от подлой, ненасытной твари в голове, от эгоистичной матери. Обращаюсь к плачущему существу, ставшему мне родным. Мама сказала бы: "Это грешно, Кен. Твой земной отец – человек. А небесный – Господь." Юнг и Фрейд ненавязчиво назвали бы меня извращенцем. Другие психологи назвали бы это "переносом". Сказали бы, что у меня травма, и видеть в наставнике отца – нездорово... Раньше я бы согласился. Устыдился, спрятал бы поглубже вызревшее чувство. Представил бы, что это лишь благодарность ученика. А теперь – просто пошлю всех на хер, как "блины" на гриф. Пусть считает меня кем хочет, хоть психом, хоть травмированным идиотом. Моё отношение не изменится. – Отец... Ты мой отец, я люблю тебя... Живи ради меня... Сделал для меня больше, чем все, кого я знаю. Сделал меня сильнее. Вдохнул жизнь, заставил наконец поверить в себя. Всё моё обучение... Все сражения, все убийства... Я делал это только ради него. Хотел, чтобы он гордился. Чтобы был в безопасности. - Не умирай, живи... Простой ученик смог бы принять, смириться с его смертью. Не я. Не я... - Живи... Он растворяет кагуне, отпускает, под шелест моего шёпота и затихающих всхлипов. Позволяет броситься и вцепиться долгими крепкими объятиями. Безрассудными, отчаянными. И собственническими. Быть гулем – это не только "выживать за счёт других". Но ещё и "защищать то, что считаешь своим". Призрак человека стыдился этой черты. Гуль - усвоил навсегда. Мои слёзы блестят на костлявой ключице. Его – стекают по моим волосам и шее. Он обнимает меня здоровой рукой, пока мы оба не успокаиваемся. Затем, позволяет мне встать и проковылять до шкафчика с лекарствами. Взяв нужное, сажусь рядом, перед этим смыв с себя кровь. - Ты... готов так сильно рискнуть, Канеки? – в пропитанном болью взгляде есть нечто новое. В этом взгляде, под какуганом – так похожем на мой. - Ты мог бы... - Ты говорил: "Побеждай или умри." – прерываю я, сипнув носом и осторожно приподняв покалеченную руку. - Помнишь? Я вытяну хорошие карты или проиграю всё. Одолею охотника или паду от ружья. Мы спасёмся вместе или вместе умрём. Вот что будет правильно. Прикладываю срезанный лоскут обратно, обработав рану и бинтуя истончённую плоть. Могу только надеяться, что заживёт. Сейчас мы не более живучи, чем люди. Сидим на полу, измождённо глядя в иллюзорную пустоту. Прильнув друг к другу, как два Освенцимских пленника. Я слушаю звук его голоса. Стук сердца в тощей груди. Сильней, чем мама. Громче, чем Ризе. - Балбесина ты... Я ожидаю ворчливого: "Свалился на мою голову, даже умереть не даёшь." Или недовольного: "Гули так не делают - выбирай живого себя, а не смерть с близкими." А он выдаёт: - ...Мой сын. - Скажи это ещё раз... - прошу я. Вдруг приглючилось? Он повторяет последние слова, склонившись и прошептав их мне на ухо: - Мой сын, несносный талантливый балбес. Мастера учат. А отцы - жертвуют всем, понял? Он крепко прижимает меня к себе. Кладёт подбородок на макушку, словно волк, берегущий детёныша. Мне больше ничего в этом мире не нужно. - Ничего, - звучит эхо моих мыслей. – Мы выживем, как всегда. А потом снова прыгнем с парашютом и покатаемся на байдарках. Снова заночуем в палатках на холме... Отец молчит, погружённый в мысли. Понимаю его замешательство. Под моей щекой, за вздымающимся остовом рёбер - такое же желание защитить, не быть беспомощным. Я тычусь носом, прячась, зарываясь в его тепло, в запах, в родство. Не надо. Не так. Не защитишь. Разобьёшь. Вместе, и никак иначе... - Я тебя ещё сёрфингу и дайвингу не учил, - тихо отмечает он. – А зимой будет горнолыжка в Миоко... Улыбка даётся мне тяжело, как подъём штанги. Устал, тяжело говорить. На правую сторону зрения вдруг наползает мутная поволока, и я тру веко, пытаясь унять нещадный зуд. Чувство такое, будто глаз готов лопнуть и вытечь. Но через какое-то время всё стихает. Муть рассеивается. Открывает вид удивлённого отцовского лица. - У тебя какуган на обоих глазах, Канеки. Я заторможенно моргаю. Беру пустую банку из-под кофе. Выпуклое стекло вытягивает и косит отражение, но я вижу, что он прав. Вижу две красные радужки в озёрах чёрных склер. Это не галлюцинация. Во мне не осталось ничего человеческого. Спустя неясные часы, дни, возможно недели, я с трудом открываю эти новые глаза. Есть что-то светлое в надежде, в ожидании хорошего. Ты знаешь, что мучения непременно закончатся, и терпеть их становится легче. Но однажды наступает момент принятия. Тебе настолько плохо, что избавления уже и не ждёшь. Просто медленно гниёшь заживо. И в этот момент я начинаю понимать... Возможно, нас обманули. Возможно, люди выжидают, пока не умрёт последний гуль на Земле. Возможно... Никакого лекарства нет.