Звенящий аккорд

                    У него одеревенели губы. Отчаянный порыв, с которым Микаса впилась в них, проникал сквозь поцелуй, заполняя схожим отчаянием. Поцеловав, она отпрянула, но Леви не дал опомниться — склонил, притянул за затылок и поцеловал в ответ. К чёрту. Сожаления, жалость к себе, голос разума — всё покатилось к чёрту, когда он толкнул её к двери и накрыл ладонью горло.       Её ладони блуждали по его обнажённой спине, и это было единственно важным сейчас — отогреваться в чужом тепле. Если остановиться, вернутся все «нет» и «нельзя», поэтому Леви не останавливался. Целовал её так, как ещё ни разу не целовал до этого. Подтверждая необходимость Микасы, потребность в ней. Раскрываясь окончательно и бесповоротно, вспарывая грудную клетку и отдавая своё сердце. Вспышка безумия разожгла пламя, которое пожирало тело с сухим треском — не плотское желание, а что-то на клеточном уровне: когда или с ней, или никак.       Пусть она никогда не сможет понять глубину его чувств, в этом нет необходимости. Пусть просто будет рядом до конца, и умирать станет не так страшно.       Леви с трудом прервал поцелуй, прижался лбом ко лбу, продолжая удерживать Микасу за затылок. Дыхание дробилось на сотню крохотных осколков разбитой уверенности в том, что сила воли может сопротивляться чувствам. Леви сглотнул, открыл глаза — ресницы коснулись её ресниц. Проговорил горько:       — Ты совсем слова «нет» не знаешь, да?       — Не когда это касается тебя, — ответила она, облизнув нижнюю губу.       — И что нам теперь делать? Ты понимаешь, что будет дальше?       — Да. — Микаса взяла его лицо в ладони, отпрянула, чтобы чётче видеть глаза. — Я не уйду, привыкай.       — Нахалка, — хмыкнул он. Прикрыл глаза и потёрся о ладонь. Тяжело вздохнул. — Ладно, дай одеться, закажем ужин в номер. С утра ничего не ел.       — Зачем одеваться, может, я разденусь? — Микаса хитро улыбнулась, на что Леви покачал головой.       — Нет. Заказывай что хочешь, я быстро.       Он ушёл в ванную — глупо, но почему-то не хотелось сейчас светить голой задницей. Не когда душу наизнанку вывернул. Когда он вернулся, Микаса сидела на полу и смотрела на ноты.       — Что это? — подняла глаза — в них ярко блестели слёзы. — Так красиво… А продолжение? Это ты написал?       — Нравится? — он сел рядом, закурил и осторожно взял у Микасы лист. — Это для тебя.       — Для меня?!       — Да. Если пройдёшь в финал конкурса — сыграешь.       — Леви, — Микаса растерянно моргала. Да, для него только так: если отдавать, то всего себя, до последней капли крови.       — Подожди радоваться, я ещё не дописал, — рассеянно ответил он, не отрывая глаз от нот. Затянувшись, выдохнул, наблюдая, как дым расползается по листу. Это только вступление, но мелодия, уже начав рождаться, не могла просто остановиться на середине процесса. Леви и раньше писал музыку, но никогда никому её не показывал. Дома лежала пухлая папка с обрывками, странными и понятными лишь ему, завершёнными произведениями, слишком сложными, чтобы можно было сыграть. Эта музыка могла бы открыть его с другой стороны, но Леви давно не добавлял ничего в ту папку. Мечта о собственном альбоме, где он не только музыкант, но и композитор, осталась мечтой. Так пусть Микаса станет его последним аккордом, звенящим на высокой ноте, который вылечил израненную душу.       Леви хмыкнул про себя: с приходом Микасы его определённо потянуло на лирику. Наверное, к старости он стал бы сентиментальным. Когда привезли ужин и накрыли стол, Леви открыл бутылку вина, разлил по бокалам и посмотрел в окно — там только начинало садиться солнце.       — Скоро ребята вернутся, — заметил, вонзая вилку в стейк. — Тебе бы тоже не помешало дождаться Блаус в номере.       — Я не хочу оставлять тебя. — Микаса упрямо поджала губы.       — Давай всё-таки не рубить с плеча и не слишком афишировать наши отношения. Достаточно того, что о них известно уже троим. Перед конкурсом это не лучшая реклама для тебя. Попробуй донести это до Армина. Я не вхожу в состав жюри, но знаю их всех. Могут посчитать, что я влияю на их решения, проталкивая не просто протеже, а свою любовницу.       — И всё равно. Друзья поймут, если им объяснить. А остальным, конечно же, знать не нужно.       — Как ты им это нормально объяснишь? — спокойно спросил Леви, отпивая вина и слизывая тёмный ободок с верхней губы. — В их глазах я буду извращенцем, любителем малолеток. А ты… либо совращённой жертвой, либо той, что строит карьеру через постель.       — Ты их не знаешь, Леви. Никто из ребят так не подумает и не скажет. — Микаса улыбнулась. — Они — лучшие, и всё поймут правильно.       — Может быть. Просто я отвык от того, что люди понимают тебя изнутри. Кстати, — он прищурился, — «правильно» — это как?       — Ну, — она вдруг смутилась, покраснела и отвела глаза.       — Ну? — подтолкнул Леви, приподняв бровь. Скажи мне, скажи, что тоже чувствуешь это. Что сердце так же поджимается и стучит быстрее при одном только взгляде.       — Правильно — это по-настоящему, всерьёз.       В Микасе до сих пор было полно максимализма, который в Леви давно стёрся до обмылка. Но раз уж смирился, раз так спешит жить, можно признать, что всё реально. Их разговор больше не касался острых углов и болезненных тем. Леви рассказал о сцене, на которой тут придётся выступать, немного — о предстоящем конкурсе, больше — о дипломном проекте, который надо сдать до него.       — Тебе пора, — сказал со вздохом, когда тарелки опустели, а за окном зажглись фонари. — Саша будет искать.       — Ещё чуть-чуть, — попросила Микаса с мольбой в глазах. Отказать конечно же можно, но что поделать, если самому отпускать не хочется?.. Смирившись, Леви тяжело вздохнул, сел на пол и снова взял нотную тетрадь. Микаса села рядом, с живым любопытством наблюдая, как появляются ноты.       — Как волшебство, которое можно потрогать руками, — прошептала, когда он завершил вступление и основную часть. Леви хмыкнул, повернул голову: всё это время она сидела тихо-тихо, как мышка, не отвлекала, наоборот — подпитывала вдохновением. Воспоминание об этом вечере, о тишине в сердце и влажном тепле на шее никто не поймёт, не прочтёт, но оно будет звучать в музыке, даже когда он не сможет услышать.       Леви смотрел в её глаза, не понимая, чего хочется больше: улыбнуться или же разрыдаться в голос. Сглотнув, отвернулся, достал сигарету. Микаса коротко поцеловала в щёку и легла на его колено. Вот так, просто, словно нет ничего привычнее. Положив ноты на другое колено, Леви погладил её, пропустил пряди между пальцев, неторопливо затягиваясь. Глаза Микасы прикрылись, она слабо выдохнула, обняла ногу, словно подушку. Устала. День был сумасшедший, больше на эмоции, чем на действия. Леви посмотрел на часы — восемь, не поздно ещё. Загнал сигарету в угол рта и продолжил писать.       Когда пришёл в себя, на часах было одиннадцать. Микаса крепко спала, разбросанные по полу листы покрывали ноты, словно спирали ДНК, разложенные на составляющие. Если собрать в одно целое, получится идеальное строение.       В дверь тихо, но решительно постучали. Леви осторожно положил голову Микасы на ковёр, плавно поднялся.       — Вы не видели Микасу? — взволнованные ребята толпились в коридоре. — Она куда-то ушла и до сих пор не вернулась, а телефон оставила в номере!       Леви молча отошёл в сторону, шире открывая дверь. В принципе, ничего криминального: со стола уже убрали, постель собрана, оба одеты.       — Вот жеж! — в сердцах, но тихо воскликнул Эрен. — И давно она так?       — Давно. Пытался выгнать, но прилипла, как банный лист к заднице.       — Её теперь до утра не добудишься. У неё всегда так: либо на каждое движение подрывается, либо спит, как убитая. Не злитесь.       — А мне есть на что? — Леви поднял брови. Встретился глазами с Армином, едва заметно пожал плечами. Эрен легко подхватил Микасу на руки, унёс, и в комнате стало темнее. Леви сжал переносицу, тихо выдохнул и вернулся к работе.       Музыка звучала в голове, перекраивалась, менялась. Яростно черкая или застывая с карандашом, Леви погрузился в мелодию, забыв обо всём. Опомнился только к рассвету. От никотина гудело в висках, тяжёлая завеса дыма висела в воздухе слоями. Леви распахнул дверь на балкон, поёжился от утренней свежести, переступил босыми ногами по холодным плитам. Завершил. Да, будут ещё правки по ходу, но основное готово. Почему он вообще думал, что больше не услышит музыку? Она жила в нём, никуда не уходила, и не уйдёт до конца. Как обиженная возлюбленная, давала время осознать горечь разлуки и соскучиться.       Леви поднял глаза к розовеющему небу и довольно улыбнулся. Чтобы в следущую секунду резко рухнуть на колени от слепящей боли, пронзившей голову раскалённым копьём.       — Твою ж… — процедил Леви, слизнув кровь с губы — зубы клацнули и расцарапали изнутри. Пот выступил так резко, будто раскрылись все поры разом. Дрожь прошила тело. Выдох-вдох, Леви пытался вспомнить, когда принимал таблетки. Утром, перед отъездом. Надо добраться до несессера, запихнуть в себя хоть пару колёс. Леви зажмурился — от боли мозг практически отключился. Мокрые ладони упёрлись в пол, когда он пополз на коленях в номер. Шаг за шагом, едва перебирая руками и ногами, захлёбываясь в частых выдохах.       Когда таблетки наконец с трудом протолкнулись по глотке, Леви завалился на бок и закрыл ладонью глаза. Идиот! Как мог пропустить вечерний приём? Ещё и выкурить пачку за ночь. О чём думал? Времена торга давно прошли, но сейчас Леви был готов торговаться за каждый новый день, спорить со Смертью до хрипа, предлагать всё, что пожелает, но не забирать. Не сейчас. Только не сейчас.       Слёзы казались липкими, лёгкие судорожно сжимались, выталкивая воздух жалкими всхлипами. Подтянув колени к груди, Леви сжался в комок, позволяя себе, наконец позволяя принять уродливый подарок судьбы, завёрнутый в красивую обложку последней любви. Он уснул там же, на полу, ненадолго — будильник зазвонил через два часа.       Приступ давал о себе знать лёгкой головной болью, терпимой, прошедшей без остатка после таблетки. После душа Леви тщательно побрился, придирчиво рассматривая своё отражение. Но, кроме нескольких лопнувших в белках капилляров, ничего не напоминало о слабости.                     Микаса проснулась, чувствуя себя отдохнувшей как никогда. И первое, что увидела — пытливый взгляд Саши. Она сидела на кровати напротив, скрестив ноги, и хмурилась.       — Проснулась.       От обычно жизнерадостной Саши редко можно было услышать такой мрачный тон. Спросонья Микаса не сразу поняла, в чём накосячила. Не предупредила? Саша волновалась? Стоп. Как она вообще оказалась тут, раз уснула у Леви?       — Ты с ним спишь? — резко спросила Саша.       — С кем? — Мозг всё ещё работал медленно и нехотя, но постепенно всё прояснялось.       — Мы забрали тебя из номера Леви. Ты спала на полу у его кровати.       — И? — Микаса вскинула подбородок, ощетинилась.       — Что ты там делала?       — Он показывал композицию, что выбрал, если я выйду в финал. Я устала, может, уснула. И что?       — Ничего. — Саша стушевалась под прямым взглядом. А Микаса сто раз себя прокляла, чувствуя предательницей. Сама говорила Леви, что друзья поймут, только…       — Ты же с ним не спишь? — первым делом спросил Жан, когда они сели за стол в столовой.       — Конечно же нет! — вспыхнула Микаса, игнорируя Армина.       — Я сразу сказал: Микаса не такая! Не будет ради победы спать с тем, кто может повлиять на жюри.       — Конкурс Ройса — международный. Даже влияния Аккермана не хватило бы, чтобы склонить всех на свою сторону, — заметил Армин.       — Точно, — серьёзно сказал Эрен и внезапно сжал холодную ладонь Микасы, лежавшую на столе. — Она всего и всегда добивается сама.       — Надеюсь, наелись?       Леви возник над столом, и Микаса глубоко вздохнула: как будто приток свежего воздуха ворвался сквозь чувство вины. Она даже не смогла посмотреть на него прямо, глаза так и застыли на груди, обтянутой тёмно-синей рубашкой. Длинные пальцы, сцепленные в замок, находились аккурат посреди живота. Микаса представила, как целует их, обожгло жаром, но почти сразу отпустило от холодного:       — Собирайтесь. Вас давно ждут.       Ни секунды колебания, об его синие глаза разбились все вопросы во взглядах студентов. Микаса гордилась им, но не могла найти покоя в себе.