Звенящий аккорд

                    Платье было белым, с огромным чёрным бантом на плече. К нему прилагались перчатки, но в них играть невозможно. Микаса, конечно, примерила всё и сразу, как только доставили из бутика. Последние дни перед конкурсом она почти не выходила из квартиры. Леви метался между квартирой и консерваторией, но сам заказал ей концертное платье — Микаса напрочь забыла. Ею овладела паника, казалось, она не успевает. Время утекало сквозь пальцы, конкурс маячил впереди, а она ничего, буквально ни-че-го не отрепетировала!       Вечерами, когда уставший Леви возвращался с пакетами еды из ресторана, она жаловалась, а он усмехался и трепал по голове. Этот вечер не стал исключением.       — Всё получится. Это нормально. Позволь себе переживать, но не погружайся слишком глубоко — можешь утонуть.       — Ты тоже нервничал?       — Не поверишь: перед каждым выходом на сцену. — Леви усмехнулся. Он лежал, голова на её коленях, в руке книга. Буквально насильно усадил отдохнуть, ещё немного, и пальцы онемеют и потеряют чувствительность. Пальцы Микасы, перебиравшие его волосы, остановились. — Всегда есть риск, что что-то пойдёт не так. В этом не будет твоей вины: что-то со звуком, светом, кому-то из гостей может резко стать плохо и придётся прервать выступление… Ты не в ответе за это, поэтому единственное, за что можешь не переживать — за собственную игру.       — Тебе легко говорить, — проворчала Микаса. — Сколько у тебя было концертов?..       — Так разве кто-то говорил, что будет легко? — Леви протянул руку, коснулся шеи. Провёл указательным и средним пальцами по коже. Нежно, едва-едва касаясь. — Послезавтра в это же время ты будешь пить шампанское и наслаждаться свободой.       Он немного надавил на позвонки, заставляя склониться, и сам подался навстречу. Поцелуй обоих отвлёк от ненужных мыслей. Как бы Леви ни делал вид, что всё в порядке, переживал едва ли не больше Микасы. И не только за неё: остальных ребят накрыл мандраж, каждого приходилось успокаивать по-своему и находить для каждого нужные слова. Здесь набором банальностей не обойдёшься. Не меньше хотелось выдохнуть, наконец. Уехать с Микасой на какой-нибудь необитаемый остров без телефона и интернета на несколько дней.       — Почитаешь мне? — спросил он, когда поцелуи затихли. Микаса взяла книгу, Леви прикрыл глаза. Казалось, он слышит треск костра, о котором она читает, чувствует запах ночного леса и уханье совы. Рядом фыркают лошади во сне, от усталости ломит кости, а завтра снова взлетать, убивать, терять друзей…       — Леви, — мягко позвала Микаса. Задремал. Не заметил, как погрузился в транс, убаюканный её голосом. — Пойдём в постель.       — Нет. — Он повернулся на бок, уткнулся носом в её живот и обнял одной рукой, как подушку. — Почитай ещё, — попросил приглушённо. Лучше быть сейчас там, в выдуманном мире, где каждый день может стать последним, где можно погибнуть в пасти титана-людоеда, чем здесь…                     Вот уже несколько дней постоянно кружилась голова, а сердце билось слишком громко. Днём Леви не слышал его стук, но ночью прислушивался, чувствуя, как от паники немеют пальцы. Таблетки уже не справлялись, постоянная тревожность изматывала. Леви был на взводе, выкручен до предела. Любое неосторожное движение — взорвётся. Скорее бы отыграть концерт и постепенно, по капле, спустить тревогу и выдохнуть.       — Микаса, ты так красиво выглядишь! — восхитился Жан, когда они подошли к чёрному входу в Музыкальный театр. Ребята были в смокингах. Саша и Конни пришли поддержать и сейчас уже сидели в зрительном зале.       Эрен стоял чуть в стороне и нервно курил, Армин молчал, поджав губы. Леви вздохнул про себя: не хватало ещё, чтобы из-за ссоры оба облажались.       — Ты как? — хмуро спросил он Жана.       — Нормально. Выспался. Мама, оказывается, снотворное в чай положила.       — Молодец мама. — Леви качнул головой. — Идите с Микасой, мы догоним.       Он стал между Эреном и Армином и угрюмо протянул:       — А вам как спалось? Надеюсь, хорошо, но, судя по вашим рожам, не особо.       — Не всем, как вам, везёт с сожителями, — ядовито огрызнулся Эрен и выстрелил изумрудной зеленью в Армина. Тот буквально полыхнул обидой.       — Значит, так, — угрожающе начал Леви, поочерёдно глядя на них, — вы либо прямо сейчас засовываете свои обидки в задницу до конца конкурса, либо идёте и снимаетесь с конкурса нахуй! У вас пять минут.       Он развернулся на пятках и ушёл. Успел услышать слова Армина:       — Я не считаю тебя сожителем…       Разбираться в тонкостях сложной душевной организации однополых пар Леви не собирался. Но раз они заговорили, скоро оба будут в гримёрке. Их было две, общие: для девочек и мальчиков. Больше с Микасой до выхода на сцену увидеться не удастся. Как она там, одна среди незнакомых лиц? Да что с ней станет, маленькая, что ли? Леви пожалел, что не покурил на улице. До начала выступления струнных оставался час. Надо сверить время, вдруг что-то поменяли. Нет, хоть на том спасибо. Микаса выступала после Армина и Жана, перед Эреном. Жаль, что не первая, но и не последняя, что тоже хорошо. Никто из его ребят не последний.       — Надо же, Аккерман, ты ещё не сдох?       Леви внутренне поморщился, обернулся с максимально отстранённым лицом. Спрятал руки глубоко в карманы, смерил подходящего мужчину нечитаемым взглядом, от кончиков полированных ботинок до гривы светлых, почти жёлтых волос. Мерзкий цвет. С таким бы лучше на лысо брился.       — Йегер. — Он сдержанно кивнул. — Пришёл поддержать брата? В отличие от тебя у него есть все шансы на победу.       — Подожди, это ты — его преподаватель?       Зик Йегер явно растерял приготовленные фразы. Что ж, племянник то ли нарочно, то ли случайно не упомянул о такой мелочи. Впрочем, Леви никогда не спрашивал Эрена об отношениях в семье. У них с Зиком была не то, чтобы вражда — холодная война, тянувшаяся несколько лет. Леви никогда не играл грязно, не шёл по головам, не подставлял других, чтобы получить лучшее предложение. Не от излишнего благородства, просто вбитые с детства принципы сидели слишком глубоко. Таких, как Зик, было полно всегда и везде. Леви не то, чтобы их осуждал, да и презирать не презирал — много чести. Просто не мог заставить себя обращаться нормально.       Зик же, наоборот, глумился над его «моралью и нравственностью» и иногда интересовался, куда всё девается, когда он достаёт член. О разладе с Эрвином ему было отлично известно. Успев узнать Эрена, Леви подозревал, что младший брат тоже не в восторге от поведения старшего. Но Зик внезапно удивил. Стал серьёзным.       — Как думаешь, какие у него шансы?       — Высокие, — лаконично ответил Леви. Тоскливо подумал, что, когда станет известно о Микасе, Зик будет первым, кто разнесёт грязные слухи.       — Ты правда так считаешь? — кажется, он бы охотнее поверил в то, что Леви обольёт Эрена помоями, чем искренне похвалит.       — Почему нет? У парня талант. И если хватит мозгов не перенимать грязные способы старшего братца, сам поднимется на верх.       — Он сказал, что хочет взять сценический псевдоним, чтобы не ассоциироваться со мной. — В голосе Зика сквозила неприкрытая горечь. Леви удивлённо приподнял бровь. Зажужжал телефон в кармане. Наплевав на приличия, Леви демонстративно вытащил его и включил.       Мне страшно       Он тяжело вздохнул. Убрал телефон. Чуть больше получаса до выступления, в гримёрке сейчас либо трясёт от паники, либо спокойно готовятся. Леви знал музыкантов, которые вообще втыкали наушники в уши и спали в кресле.       Гримёрка была большой. От звуков моментально загудела голова: разговаривали музыканты и их наставники, кто-то пытался репетировать. Худенькая девчушка из Марли горько плакала в углу, над ней кружились два наставника. Микаса сидела перед зеркалом с идеально прямой спиной. Леви увидела сразу, в отражении. Вздрогнула.       — Давай выйдем.       Через технический коридор они прошли на пожарную лестницу, поднялись на крышу. Солнце светило ярко, дул тёплый ветер, развевал волосы Микасы. Она прищурилась, когда вышли.       — Откуда ты знаешь это место?!       Леви ответил скептическим взглядом. Достал сигареты. Прикурил, затянулся и лишь тогда спросил:       — Чего ты боишься?       Микаса обняла себя руками, поджала губы. Докурив в три глубоких затяжки, Леви взял её за руку и потянул к краю крыши, опоясанному бортиком высотой по пояс.       — Смотри. Если упадёшь, уже не встанешь. А конкурс — всего лишь конкурс. Первый, но точно не последний.       — Я понимаю, — огрызнулась Микаса. — Думаешь, не понимаю?! Пытаюсь успокоиться, но не получается. Меня изнутри трясёт. Не таблетками же накачиваться! Как я тогда отыграю программу?!       Она зло выдохнула. Посмотрела на город. Смерив её долгим взглядом, Леви притянул к себе одной рукой, поцеловал шею и прошептал, перебирая губами мочку:       — Думай о том, что будет потом. О том, что будет этим вечером. Этой ночью. Когда всё останется позади, — он буквально дышал на ухо, чувствуя, как она начинает расслабляться и обмякать, — и мы уедем отдыхать. Только ты, я, и море.       — Хочу, чтобы всё поскорее закончилось, — с отчаянием простонала Микаса. Вывернулась в его руках. — Пусть это всё закончится.       — Осталось немного потерпеть. — Леви положил её голову себе на плечо. Погладил. — Когда будешь на сцене, думай о вечере.                     Жан и Армин ожидаемо играли на уровне. На уровне конкурса, да, но не победителей. Леви знал, зачем таких берут — массовка. Талантливая, но всё-таки массовка. Но и первая скрипка не справится в оркестре одна. Нужен объём, душа, порыв. Стоя за кулисами, Леви слушал конкурсантов, мысленно делая пометки на выдающихся. Посматривал на судей, за их спинами заметил Зика и мужчину, отдалённо на него похожего. Родственник, судя по возрасту, должно быть, отец.       Зашелестело платье, Микаса подошла с виолончелью. Рыдавшая ранее девушка из Марли как раз заканчивала выступление. Леви нашёл локоть Микасы, сжал.       — Помни, что эту песню я написал для тебя и только для тебя. Если не захочешь ею поделиться, не сможешь — не страшно. Она уже твоя.       — Да. — Микаса смотрела решительно, как будто шла на бой не на жизнь, а на смерть. Леви подумал: так и есть, после этого выступления её жизнь может измениться на сто восемьдесят, а может погрузить в отчаяние или вовсе отстранить от музыки. В любом случае, это — развилка, после которой определится будущее на несколько лет вперёд. Скажи он это Микасе, она бы, пожалуй, окончательно бы испугалась. Или… Глядя, как она выпрямляется, взмахивает смычком и прислушивается к себе, он понял — нет, не испугалась бы. Вышла, стиснув зубы, и надрала задницы всем, кто смотрит снисходительно или скучающе. Кто сидит в жюри, выполняя рутинную обязанность. А тем, кто пришёл найти таланты, она показала бы себя во всей красе. Как сейчас показывала.       У Леви ныло сердце. Сладко-сладко, когда кожа немеет, а тело отрывается от земли и поднимается вверх. В свете двух софитов она сияла. Его муза, первая и единственная на всю жизнь. От эйфории его буквально распирало, будто рёбра вот-вот разойдутся в стороны, и все увидят его сердце. Он бы сам так никогда не сыграл собственную мелодию: так яростно и страстно, с нежными, плавными переходами. История его чувств, от удивления, недоверия, отрицания и гнева, до удивлённой нежности, полной открытости и бескрайнего доверия.       Глаза резало, словно насыпало стекла. Леви часто-часто моргал, непрерывно потирая грудь. Сияние вокруг Микасы стало сильнее, словно крохотные светлячки вспыхивали вокруг неё и гасли. Леви потёр глаза. Бросило в пот, не ледяной, почти приятный, когда охлаждаешься после жары. Пол начал подниматься, Леви вслепую вцепился в занавес. Стиснул с силой: ещё три аккорда. Совсем чуть-чуть. На самой высокой ноте, когда воздух ещё дрожит от эмоций, когда только перешагнул через оргазм. Когда всё стало кристально-ясным, словно понял все секреты мироздания. Микаса ударила по струнам и подняла смычок. С улыбкой Леви сполз на пол и рухнул в складки занавеса.       

***

             Она заметила сразу. Первым делом повернулась к нему и успела увидеть, как оседает на пол. Белая рубашка в темноте мелькнула белым крылом и рухнула, подкошенная. Микаса не думала: действовала рефлекторно. Отбросила виолончель, вскочила, помчалась за кулисы, не обращая внимания на возгласы из зала. Сердце колошматило с такой силой, что в глазах темнело. Рухнув на колени, Микаса лихорадочно шарила по груди, пытаясь отыскать пульс. Как-то в фильмах это просто делается. Почему, если жмёшь на руку, ничего не слышно?! На шею?! Где он, где, мать вашу?!       Звать, трясти — бесполезно, подходит только для мелодрам. Микаса кричала внутри, вопила даже, снаружи оставаясь сосредоточенной и молчаливой. Крошились зубы, перемалывались кости, она горела. Стукнуть кулаком по груди? Где телефон? Скорую кто-то вызвал?!       Чужие руки оттащили в сторону. Микаса едва не застонала от облегчения, узнав Гришу Йегера. Он действовал быстро, уверенно — так ей казалось, хотя никакой магии в измерении пульса не было. Кто-то вызывал скорую.       — Это были его снимки? — строго спросил он, поднимаясь. Микаса кивнула, не отрывая глаз от белого Леви в тёмно-зелёном бархате складок занавеса.       — Да. — Она сама не сразу вспомнила, как отправляла ему снимки. Вцепилась в рукав с надеждой: — Вы ему поможете?       Гриша огляделся: вокруг уже столпились люди, Эрен расталкивал их, пробираясь к Микасе.       — Если аневризма уже лопнула, боюсь, что нет, — вполголоса сказал Гриша. — Если просто выросла, постараюсь. Но сама понимаешь: гарантий никаких.       Толпа расступилась, пропуская врачей. Как во сне Микаса стояла, прижав руки к груди, и смотрела, как Леви грузят на носилки. Пошла за ними, даже не взглянув на брошенную посреди сцены виолончель, которую по-прежнему освещали софиты.       — Микаса, ты как? — Жан уже шёл рядом, постоянно заглядывая в лицо, как будто она вот-вот растворится в воздухе. Микаса и чувствовала себя так: смотрела со стороны, удивляясь, куда делись эмоции. Тумблер со стуком опустился, отсекая их. У входа стояла скорая, мигала синим и красным, бликуя на стеклянных стенах театра.       — Девушка, вы куда? — строго спросил фельдшер, когда Леви погрузили в карету.       — С ним, — сказала она, даже не думая, что ей туда нельзя.       — Только близкие родственники. Один, больше места нет, тут вам не такси.       Микаса видела — Гриша уже внутри, но его взяли, скорее, как специалиста, она видела, как он переговаривался с врачами.       — Я — его жена.       Те, кто стоял близко, охнули. Даже Гриша распахнул глаза.       — Я — его жена, — твёрже повторила Микаса, подобрала юбку и полезла в скорую. Села рядом с Гришей и решительно взяла Леви за руку.       Дорогу в больницу не помнила вообще. Его уже окружили капельницами, подключили к аппаратам, и звук мотора заглушал прерывистый стук сердца. Пока живой, а что внутри — неясно. Пока Гриша тихо объяснял, что будут делать дальше, когда привезут, Микаса рассеянно кивала, а потом Леви стало хуже. Запищали аппараты, паника скакнула в горло и осталась там. Всё стало ненастоящим, даже собственное тело перестало подчиняться — она банально его не чувствовала. Её отпихнули в дальний угол, сирена взвыла — Микаса наконец её услышала. Машина летела по дороге, врачи что-то делали, но что? Почему в сериалах про врачей всегда всё комментируют, а тут только давали отрывистые непонятные слова, вроде:       — Падает.       — Вижу!       — Тянем!       Микаса никогда не молилась, вообще не знала молитв. А сейчас просила все высшие силы, всех, кто жил и живёт на небе, чтобы Леви довезли до больницы. Там помогут, обязательно помогут. Это же больница, там работают настоящие ангелы, только без крыльев. Когда остановились, не сразу поняла. Мчалась за каталкой, придерживая подол платья, и задыхалась, почти не видя Леви. Перед дверьми с надписью «Реанимация» Гриша остановил.       — Жди, — только и сказал. А потом, хмуро выдохнув, спросил: — Ты правда его жена?       — Да. — Микаса посмотрела в глаза. — Да, мы поженились недавно.       — Хорошо. — Он снова вздохнул. — Возможно, тебе придётся подписать согласие на операцию.       — В-возможно?..       Голос дрогнул. Гриша нервно мотнул головой и скрылся за дверью. Возможно. Почему? Потому что Леви может… может… может не дожить? Микаса заторможено села на скамейку, обитую синим дерматином. Он ведь жив сейчас, так? Так. Но если мозг мёртв, придётся принимать решение о донорстве органов. Хладнокровно Микаса начала рассуждать, чем тело Леви может помочь незнакомым людям.       — Микаса, ты как?!       Эрен, Жан и Конни окружили, загалдели, разом схлопнув вакуум вокруг. Микаса начала задыхаться, глядя в родные лица.       — Дыши, девочка. — На плечо опустилась огромная лапища. Микаса подняла глаза: прямо над ней возвышался скалой Зик Йегер.       — Это он нас привёз, — пояснил Эрен.       Микаса кивнула.       — Что с ним? — спросил Зик. — Инфаркт? Инсульт?       — Я не знаю, — вытолкнула Микаса. В горле булькнуло. Она резко сложилась пополам, уткнулась лбом в колени и зарыдала.