Звенящий аккорд

                    Было темно, но не пусто. Вокруг что-то пикало и шумело. Леви вздохнул, аппарат заверещал. Вздохнул ещё раз, сигнал повторился. Не сразу дошло — во рту трубка. ИВЛ. Он… жив? Зачем? Последнее, что помнил — сцена, чьё-то выступление, свет софитов. Но если жив… Тело нехотя оживало. Сперва удалось пошевелить пальцами рук. Один за другим. Паника мешала — каждый раз, делая вдох, Леви слышал верещание машины. Хотелось избавиться от этой хрени во рту как можно скорее. С трудом он открыл глаза. Моргнул. Ничего не изменилось. Он ничего не видел. Пульс взвихрился, завыли аппараты, кто-то вошёл.       — Тише-тише, — прозвучал мужской голос. — Я — ваш анестезиолог. Хотите, чтобы вытащил трубку?       Леви замычал. Отчаяние накатывало волнами. Всё-таки стал калекой? Не овощем, так слепцом?! За это надо благодарить, или как?       — Поднимите голову над подушкой.       Не получилось. Ни с первого, ни со второго раза.       — Как сможете это сделать, мы снимем вас с аппарата.       Через хер знает сколько времени: Леви не засекал, метался от отчаяния к безумию и обратно, кто-то снова пришёл. Звуков стало много, но он не мог различить ни одного — всё слилось в сплошную какофонию.       — Не надо так нервничать, — заговорил новый голос. — Зрение пропало временно. Аневризма распухла так сильно, что давила на глазной нерв. Скоро всё придёт в норму. И да, я её удалил.       В это Леви поверить не мог. Сколько врачей сказали, что слишком сложно? И кто говорил о рисках? Блядь, да он собственноручно три раза отказ подписывал, кто посмел уложить под нож? Кому врезать от души, а потом сказать спасибо? Мик, Нанаба, Ханджи? Никто не знал. Да и виделись в последний раз, когда небо ещё не упало на землю.       Время тянулось и тянулось, темнота и мерное тиканье дребезжали по нервам. Леви поочерёдно сгибал и разгибал пальцы. Руки слабые, почти не слушаются. Тело — как мешок.       Всё-таки живой. Где-то надо было искать радость. Обязательно найдёт. Успел попрощаться, почти постучался в небеса, а тут кто-то дёрнул за ремень, потянул обратно. И всё-таки, кто настолько потерял страх, что не только знал его диагноз, но и, судя по всему подсуетился с грамотным эскулапом? Догадка свербела в мозгу, неприятно жужжала. Леви пытался её ухватить и не мог.       Трубку вытащили нескоро. Когда Леви закашлялся и жадно глотнул раскрытым ртом воздух. Губ коснулась мокрая ткань.       — Пить принесут позже, а сейчас можете отдыхать.       — А я что делаю? — прохрипел Леви, с трудом поворачиваясь на бок.       — Осторожней с правой рукой. В ней стоит катетер. Если хотите, дам успокоительное, поспите.       — Сколько я?.. Сколько?..       — Операция длилась одиннадцать часов. Её сделали три дня назад. Сейчас пятое июня. Три часа дня.       Пятое июня? Разве не февраль? Леви нахмурился. Почти полгода жизни вычеркнуты из памяти, как корова языком слизала. Опять кто-то зашёл, деловито стащил простыню, оголил задницу, всадил укол.       — Лёгкая рука, — протянул Леви сипло.       — Спасибо, я знаю.       Голосок девичий. Мелодичный, игривый. Найти потом, спасибо сказать? Ничего, скоро видеть сможет, рассмотрит. С таким голосом невозможно быть некрасивой. Ещё и белые халатики… Всегда привлекало, даже внизу живота потеплело. Едва заметно, но ощутимо. Леви усмехнулся, сознание поплыло. В следующий раз он открыл глаза и не сразу понял, что видит очертания окна. Была ночь. По-прежнему мерно пикал пульс и давление. Прищепка отдавила указательный палец.       Перекатившись на спину, Леви вытянулся и глубоко вздохнул. Состояние было… странное. Он даже не знал, с чем сравнить. Наверное, должен был чувствовать облегчение. Не отключились же чувства, в самом деле. По факту было как-то… похуй, что ли. Именно так. Не плевать, не всё равно, а старый-добрый похуизм. Месяцы, проведённые в угаре, не оставили после себя ничего. Леви чётко помнил, как ему объявили диагноз. А что потом? При попытке подумать начал болеть мозг. Очень хотелось пить. На тумбочке у кровати стояла маленькая бутылка с горлышком, которое надо потянуть на себя зубами. Пил Леви жадно, проливая воду на подушку. Потом откинулся, тяжело дыша, несмело улыбнулся. Выжил. Не лишился рассудка, не стал инвалидом. Выжил.       Медсестра и правда оказалась хорошенькой. Невысокая стройная блондинка, глаза тёплые, ореховые, и улыбка застенчивая. Зато смущения ни на йоту — спокойно приказала повернулся, всандалила укол, прижала ватный тампон.       — Тебе надо выписать премию за бережное обращение с пациентами, — заявил Леви иронично. Девушка хмыкнула, полностью сняла с него простыню и потрясла баллончиком с очищающей пеной.       — Вообще-то я уже пришёл в себя, могу сам помыться.       — Протокол, — равнодушно ответила она, щедро напшикала в нужных местах и уверенными, быстрыми движениями начала смывать пену. Легко повернула на бок.       — Все эти дни ты меня намывала? — Леви нахмурился. Понятное дело, что этим кто-то занимался, но чтобы его, взрослого мужика, вот так вертела хлипкая девчонка, потому что надо помыть?!       — Не только. Нас трое, моя смена заканчивается в десять.       — А сейчас сколько?       — Полседьмого.       — А если бы я спал?       — Ты и вчера спал, разве меня это остановило?       Невозмутимая малявка! Леви даже восхитился. Закончив, она снова его укрыла, удовлетворённо кивнула сама себе.       — Подожди. Тебя как зовут-то? — остановил он.       — Мария.       Почему посмотрела с сочувствием? Как он вообще сейчас выглядит, м? Скорее всего, то ещё зрелище, раз на неё не действуют его фирменные взгляды. Врач пришёл на обход в восемь. Среднего роста, бородатый, в круглых очках. Представился Гришей Йегером. Родственник Зика, что ли?       — Да, это мой сын, — ответил Йегер на вопрос. — У меня ещё младший есть, Эрен. Он у вас обучается.       — У меня? — Леви нахмурился. — Я не беру учеников. И никогда не брал. Вы что-то путаете.       — Вот, значит, как. — Гриша посмотрел на него с растущим интересом, от которого под ложечкой тоскливо так засосало. — И что последнее, что вы помните?       Леви напряг память. Концерт. Но хоть убей, не помнит — чей. Кого-то важного. Кажется. А до этого — вечеринка в каком-то митрасском клубе. И, кажется, темнокожая девушка на его коленях. Или уже между них?..       — Не напрягайтесь слишком сильно. Мозг отекал, его сдавливала аневризма. Пройдёт отёк — вернётся память. Какой день, какое число вы помните последним?       — Двенадцатое февраля. Нет, четырнадцатое. Точно, четырнадцатое. Сейчас правда июнь?       — Да. И, — Йегер хмыкнул, — за это время в вашей жизни произошло немало перемен.       — Понимаю. Ученики. Не знаю, как и кому удалось меня уговорить…       — Отдыхайте, набирайтесь сил. Всему своё время, скоро всё вспомните.       Мария пришла после завтрака. Больничного, но вполне сносного, благо, оперировали мозги, а не желудок, и особой диеты не было. Леви заинтересованно смотрел, как приподнимается её халат, пока закрепляет капельницу над головой.       — Ты знаешь, кто я? — спросил лениво.       — Знаю, — ответила она ровно, но лёгкий румянец, вспыхнувший на щеках, он бы ни с чем не спутал.       — Когда я встану на ноги, не хочешь сходить куда-нибудь выпить?       Кончиками пальцев он коснулся колена. Скорее даже просто обозначил касание. Нарисовал круг, повёл руку дальше, слегка приподнимая халат. Пальцы коснулись горячей кожи на внутренней стороне бедра, когда дверь открылась.       — Вижу, что ты точно живее всех живых, — протянула вошедшая девушка. Не старше Марии, может, даже чуть младше. С интересной, дикой красотой. Высокая, фигуристая. Чувствуется порода.       — Простите. — Мария вдруг опустила глаза, быстро настроила капельницу и протиснулась между незнакомкой и стеной.       — Мы знакомы. — Леви не спрашивал. — Тебя я тоже учил?       — Учил, — с нажимом сказала девушка, приближаясь к кровати. — И не только музыке.       — Вот как. Ну, это не удивительно. Надеюсь, тебе понравилось.       — Надеюсь, тебе понравилось, — угрюмо бросила она. Тяжело вздохнула, присела на край кровати и взяла его за руку таким, сука, привычным жестом, что сердце дёрнулось. — Ты правда не помнишь меня?       — Врач сказал — вспомню. — Ой, что-то происходящее совершенно перестало нравиться. Последние отношения были с Ханджи хер знает сколько лет назад, потом не до них стало. Если девчушка влюбилась, ему-то что? Или наобещал луну и звёзды? Так не страдал никогда подобной хуйнёй, говорил по делу, чётко выстраивая границы, дальше которых связь не пройдёт. Что тут пошло не так?       — Эй, — он заметил, как глаза наполнились слезами. Стёр выкатившуюся слезинку большим пальцем. — Если что-то сделал не так, прости.       Она вдруг отчаянно всхлипнула и обеими ладонями прижала его ладонь к щеке. Глаза закрылись, слёзы катились из-под ресниц крупными градинами.       — Ну ты чего, — сипло сказал Леви. Дыхание перехватило. Желание защитить её от всех бед мира накрыло с головой. Он обнял, уложил на грудь, и девушка доверчиво уткнулась в шею.       — Как тебя хоть зовут? — спросил, когда она затихла. Выпрямилась, прерывисто вздохнула.       — Микаса.       Нет, земля под ногами не пошла трещинами. Это имя ему ничего не сказало.       — И кто мы друг для друга, Микаса? — ровно спросил он, предчувствуя самое безумное. Может, что она от него залетела.       — Я твоя жена.       Склонив голову набок, Леви внимательно её изучал. Пять секунд, десять, и… Он громко, раскатисто расхохотался. Смешнее шутки уже не придумаешь. Отсмеявшись, недоверчиво посмотрел в окаменевшее лицо Микасы.       — Ты не шутишь, — сказал обречённо. Провёл про лицу и вместо чистого лба почувствовал плотную повязку. Реальность. — Сколько мы были знакомы?       — Полтора месяца. — Её глаза были огромными. Нет, они просто были, затягивали, всасывали в себя тревожностью и страхом. — Леви, я…       — Мы были вместе всего полтора месяца и поженились. Ты залетела? — Мысли прагматично выстраивались в забор из логики и последовательности действий. Микаса сжалась. Да быть такого не может…       — У нас не было левых обстоятельств. Я тебя полюбил, да? — Леви усмехнулся, глядя в потолок. Лучший исход: очнуться без памяти, зато с семьёй. Как ещё кучей орущих детишек не обзавёлся? Да не успел, наверное. Ладонь упала на лицо, изнутри вырвалось обречённое и насмешливое: — Бре-ед.       — Понимаю, — сухо ответила Микаса. Отчего-то даже её лицо не пришлось представлять — вспыхнуло перед глазами. Она встала. — Подожду, пока вспомнишь. А пока можешь развлекаться с медсёстрами. Если хочешь.       Он едва успел поймать за запястье. Дёрнул обратно. Перед внутренним взором полыхнуло ярко: поджимает губы так, сука, знакомо. И в глазах эти слёзы…       — Сядь. — Не скомандовал, но получилось именно так. Она послушно села. — Я не помню. Вообще не помню тебя. Это хотела услышать? Но тут, — он стукнул в грудь кулаком, — есть то, чего я не ждал. К чему не привык. Ты — чужая. А я тебе? Тоже?       Он смотрел требовательно, ища малейший отблеск эмоции. А Микаса вся была сплошной эмоцией. Вихрь, кантата, от которой захватывает дух. Леви пытался, но не мог окинуть её всю и сразу: взгляд срывался, давал петуха, ноты путались… Что в ней было не так, что не то? Что-что-что?..       — Говори правду, — потребовал он с внезапным нетерпением. Забыл, да, но ведь это было! Было что-то настоящее. Или нет? — Кто я для тебя? — Вопрос получился таким тихим, что он с трудом его услышал. Испугался собственных слов.       — Ты? — Микаса не смотрела: ковыряла кусок старого лака на ногте. Кажется, молочного цвета. Точно, её платье для выступления было чёрно-белым.       — Зачем ты со мной? — Леви пытался быть мягким.       — Зачем?! — Она уставилась с неожиданной злостью. — А сам как думаешь?! Ради победы в Ройсе, конечно! А ты как думал!       — Врёшь, — спокойно констатировал Леви. Устало откинулся на подушку — голова начала гудеть.       — Почему? — Микаса потянулась ко лбу, но её касания он не почувствовал из-за бинтов.       — Не знаю. Просто чувствую. — Леви устал. Веки отяжелели. Он рухнул в глубокий сон, даже не заметив.       Открыл глаза — она рядом. Спала, занимая край его подушки. Внезапно в голову пришло забытое выражение: разделить одну подушку. Смешно, но лет пятьсот и дальше назад этой фразой обозначали секс. Кожа Микасы была светлой, но не прозрачной, чтобы видно каждую вену. Нет, плотная, ровная гладкая. И нос такой… решительный. И губы сжаты в нить. Леви любил, чтобы они были пухлее, но без перебора. Жена. Реально, жена? Не может быть.       Стоп. Это она настояла на операции? Он дал такую власть? Ради чего? И для кого? Для неё?..       Ночью пошёл дождь. Ещё недавно звучал просто дробью по стёклам. Леви слышал, как он стекает по листьям, как звучит совсем по-другому, с объёмом. Прислушивался к ветру, что тоже внезапно звучал громче… Живой. Сквозь неплотно прикрытую створку чувствовался запах жизни. Привычной и обычной. Дождь кончился так же быстро, как начался. Леви глубоко вздохнул. Было больно. Обычно так, просто больно: ломило тело, гудела голова, и кожа на ней ныла. Масштаб операции просто не хотел пока укладываться. Поражал и пугал. Не стоило об этом думать. Вообще.       Микаса была рядом уже три дня, когда пришёл Мик. Помимо врача, которого успел узнать, и медсестер, Леви обрадовался ему со стыдной радостью: Микаса пока так не заняла своё место в пазле, а тут знакомое лицо.       — Ну как ты, Малыш? Выглядишь хуже, чем я представлял.       В нагрудном кармане льняной рубашки с короткими рукавами торчали сложенные очки. Первым делом взгляд упал именно на них.       — Как ты узнал? — спросил Леви, когда он сел на стул рядом с кроватью.       — Сам рассказал. — Мик потёр переносицу. — Вообще пусто, да?       — Пока да. — С Миком всё равно было проще. У них годы одной на двоих памяти, а Микаса начисто отсутствует.       — Хочешь спросить про неё, да? Ты попал, старик. Крепко влип, подозреваю, что навсегда.       — В смысле?       — В смысле, что влюбился по уши. Никогда тебя таким не видел. Сказал бы, что думал ты головкой, но нет. — Мик облокотился о колени и подался вперёд. Доверительно заговорил: — Может, это кризис среднего возраста и желание реализовать то, чего пока не достиг, доказать себе что-то, но… Она прям твоё.       — Всё равно не понимаю, — сказал Леви после паузы, переварив его слова, — зачем жениться?       — Чтобы оставить ей всё. — Мик пожал плечами. — Не, нас с Нанабой тоже это удивило тогда, но дело, как говорится, твоё. Да и Микаса на охотницу за богатыми папиками не тянет.       Папиками. Да твою ж…       — Сколько ей лет?       — Двадцать один? Двадцать два? Откуда мне знать, я в паспорт к ней не заглядывал. Это ты заглянул. — Мик хохотнул. — И остался.       У них даже фотографий совместных не было. Микаса только три показала: селфи в ратуше после росписи. А если он не вспомнит?.. И правда хорошо, что детьми обзавестись не успели. Она была постоянно рядом, но до сих пор не стала кем-то близким. Иногда Леви чувствовал — вот-вот, почти. Что-то дрожало в воздухе, до боли знакомое и родное. Как она умудрилась пролезть ему под кожу за такой короткий срок? Как он позволил? Любовь с первого взгляда? Тогда почему сейчас это не работает?! Влюбиться в неё заново. Можно ведь.       Леви начал присматриваться. Искать в незнакомом лице знакомые черты, в голосе — малейшие оттенки интонаций. Что в тебе зацепило, Микаса, да ещё и настолько? Она касалась то решительно, забываясь, то робко — когда он внимательно смотрел. Брала за руку естественно и просто, но только раз поцеловала в щёку. Леви чувствовал себя девушкой, которую обхаживают и постепенно подводят к постели, но она пока не решила, что согласится. Да у него элементарно на неё не вставал! Не потому что некрасивая. Просто, это было странно! Странно, что надо взять и захотеть девушку, которая называет себя женой. На слово «жена» банально не стояло. Ощущение, что всё это фарс, не покидало.       Он видел заголовки на сайтах: Почему пропал Леви Аккерман? Тайная свадьба и смертельный диагноз! Леви Аккерман госпитализирован: потерял сознание на сцене! Подробности…       Леви читал и подробности. Везде одно и то же: его несут на носилках, вокруг толпа. На одной из фотографий взгляд зацепился за перепуганное лицо и огромные серые глаза. Чёрный бант на плече. Перед глазами полыхнуло, но так стремительно, что он не успел зацепиться за картинку. Лихорадочно начал искать информацию по конкурсу, не о себе.       «В этом году конкурс Ройса прервался трагедий: виртуозный виолончелист Леви Аккерман, наставник одной из участниц, потерял сознание за кулисами во время её выступления…» Дальше Леви не читал. Смотрел на фотографию Микасы на сцене. На его виолончель между её ног.       … расслабь ноги…       … не стискивай её так, словно хочешь сломать…       … не отвлекайся, играй…       … остановишься ты — я тоже остановлюсь…       Обрывки ничего не значащих сейчас фраз разлетались в стороны растревоженными птицами. У них закрутился роман. Стремительный и яркий. Леви вспомнил. В общих чертах, но вспомнил. Даже учеников вспомнил, их игру. А как играет Микаса, вспомнить не мог.       — Ты забрала мою виолончель? — спросил вместо приветствия, когда она пришла. Микаса вздрогнула, засветилась надеждой. Её он пока дать не мог. Не говорить же, что помнит события, но не чувства. Просто молча показал фотографию со сцены на телефоне.       — А, это. — Она поникла. Тяжело вздохнула, села рядом. — Да, конечно же забрала. Она дома. Ждёт тебя. Ты… ты же теперь сможешь играть?       Он думал об этом. В принципе мог играть всё это время, просто пропал запал.       — Я хочу услышать, как ты играешь.       — Сейчас? — растерялась Микаса.       — Ну, сейчас я инструмента не вижу. Разве что ты принесла виолончель в кармане.       Микаса задумалась и вдруг вырвала его телефон из рук.       — Эй, это вообще-то!..       Он не успел возмутиться: она уже вернула телефон. Чат, ну конечно. До переписки он пока не дошёл. Во вложениях было видео.       — Только… — Она ярко покраснела. — Я, наверное, пока схожу за кофе. А ты тут… В общем, слушай. Приятного просмотра. Да.       Леви проводил удивлённым взглядом, пожал плечами. Открыл видео и кашлянул, подавившись слюной. Микаса была голой. С виолончелью между ног. Кто там говорил, что у него не встаёт на жену? На такую и у святого евнуха, которому отрезали член пятьдесят лет назад, встанет! Леви невольно морщился, когда она фальшивила, но вскоре перестал — увлёкся выражением её лица, движениями рук, взмахом смычка. Она была всем и сразу, значила так много, что нечем дышать. Просто быть рядом уже подарок. Каждый вздох, каждый взгляд — с благодарностью, что её встретил. Надежды, слёзы, тревоги… Леви зажмурился, стиснул телефон. Хотел подарить обеспеченное будущее, облегчить всё, что можно и нельзя. Хотел и подарил. А она подарила ему не просто мечту: целую жизнь, которую проведут вместе.       Когда Микаса, всё ещё красная, вернулась с кофе для себя и водой для него, Леви смотрел иначе. Видел. Аккуратно положив телефон на тумбочку, протянул руку, сплёл пальцы.       — Микаса, — сказал, чтобы просто произнести её имя. Набор звуков, прозвучавший так, что поняла. Бросилась вперёд, обняла, почти падая сверху. Засмеялась сквозь слёзы. Он погладил её затылок, зарылся в волосы, глубоко вдохнул запах.       — Сыграешь мне, когда вернёмся домой. Обязательно сыграешь, — прошептал на ухо.       — А ты — мне, — всхлипнула она.       — Договорились.