Звенящий аккорд

                    Кто придумал слово «стерильность»? В хирургической палате должно было быть стерильно, но, блядь, три десятка букетов — как раз про это слово. Леви смотрел на букеты и отстранённо думал, что где-то это не правильно. Но каждый букет заставлял Микасу улыбаться, и он сдавался. Смотрел на неё, дебильно лыбился и сдавался. Быть мужем молодой девушки оказалось внезапно приятно. Леви помнил, но в то же время не слишком подробно, чтобы не восхищаться её внешностью или восторгом, не замечать, как она смотрит с обожанием. Странно было представлять, как, просто как она в него влюбилась. Не захотела, а именно полюбила. В себе Леви находил такое глубокое чувство, что страшно было не за себя — за неё.       А ведь раньше не хотел жить, просто не хотел. Что теперь изменилось? Она. Появилась, и всё стало другим. Приходила каждый день, хотя он ругал, отправлял отдыхать. Упорная, не сдавалась и наоборот задерживалась допоздна. Леви не сразу понял, что она его раскусила: ворчал для вида, потому что таял воском от её внимания.       — К тебе гости, — весело сказала Микаса, входя утром в палату. Вскоре было не протолкнуться, ребята пришли впервые, до этого только передавали приветы. Боялись. Видеть только недавно здорового человека на больничной койке всегда страшно. Слишком быстро приземляет, напоминая о собственной слабости. И вот они обступили кровать взволнованной стаей кричащих наперебой чаек. Леви поморщился: загалдели одновременно, спрашивая, рассказывая, размахивая руками. Громче всех были Саша с Конни, которые, перебивая друг друга, благодарили за то, что Леви пристроил их в филармонию в Тросте. Не забыл. Разве он мог?       — Для тех, кто не успел выступить, выделили отдельный день, — сказал Эрен, вклинившись в паузу. Посмотрел на Микасу. — А кто-то не хочет воспользоваться вторым шансом.       — Что мне там делать? Я выступила, в отличие от тебя.       — Но тебя тоже зовут повторить!       — Это правда? — Леви нахмурился, требовательно посмотрел на Микасу.       — Они хотят не меня послушать, а жену Леви Аккермана, — с досадой сказала Микаса. Поджала губы — не хотела говорить. Может, она здесь просто прячется?       — Всё равно я бы не упускал такой шанс, — проворчал Эрен. Леви прищурился, но решил промолчать.       Ребята ушли через час, оставив ещё один огромный букет и запах жизни, той, что за стенами больницы. Постепенно начинало раздражать постоянное лежание, но Йегер был непреклонен — постельный режим. Точка.       — Сильно достают? — тихо спросил Леви, наблюдая, как Микаса меняет воду цветам.       — Терпимо. — Поняла сразу, о чём спрашивает. Что до сих пор подкупало: как они без слов понимают друг друга. — Каждый день кто-то пытается взять интервью, но я пока отбиваюсь. Такие изобретательные.       Она улыбнулась, посмотрела через плечо. О том, какими изворотливыми могут быть журналисты, Леви отлично помнил. И как пробирались в любую щель, как тараканы, если надо было сделать горячий снимок для жёлтой прессы. Нормальные входили в дверь, договаривались об интервью.       — Мы встретимся с ними вдвоём, после выписки.       В глазах Микасы вспыхнул страх. Леви хмыкнул, протянул руку, и когда она коснулась, сплёл пальцы и потянул к себе.       — Боишься? Выступать страшнее, чем отвечать на вопросы.       — Тебя будут спрашивать, что ты во мне нашёл.       — Разве это не очевидно? — Леви приподнял уголок рта, обозначая улыбку. Красноречиво прошёлся взглядом по фигуре. — Знаешь, я до сих пор не вспомнил одну важную деталь.       — Какую? — Микаса склонилась к нему, лукаво улыбнулась. Он коснулся шеи, погладил, проследив взглядом за движением пальцев. Резко вскинул взгляд, сглотнул — от предвкушения в горле стало сухо.       — Какая ты на вкус, — шепнул, наклоняя к себе, погружая в поцелуй, как в медитативный транс, из которого не хочется выныривать. Когда мелодия звучит без ритма, без возможности угадать, какой звук будет дальше. Как причудливые переливы пипы, в которых только азиаты смогут увидеть гармонию. То медленно, томно, то коротко, часто, быстро, чтобы не было воздуха, и мыслей тоже — не было. Микаса подалась вперёд, прижалась своей мягкой грудью к его твёрдой, погладила затылок, почти легла сверху.       Леви взял её лицо в ладони, отстранил от себя, тяжело дыша. Вот оно, последнее недостающее звено в памяти. Этот взгляд: тёмный, манящий. Который заворожил когда-то без возможности избавиться от наваждения.       — Я люблю тебя, — сказал впервые без вопросительных ноток, которые задавал прежде всего себе самому, не обращая внимания. Но от того, как просветлело лицо Микасы, как последняя тень ушла из уголков её глаз, понял — неосознанно причинял боль. — Прости.       Это действительно стало последней нотой в монотонном проигрыше между «было» и «стало». Леви шёл на поправку так быстро, что доктор Йегер через неделю сказал: «Я возьму вашу кровь и буду ставить опыты, чтобы разобраться в причине повышенной регенерации», и непонятно, шутил или говорил правду. Ещё через две недели они шли по коридору к пожарному выходу, крепко держась за руки. От долгого лежания Леви слегка пошатывало, и слабость, несмотря на стремительное восстановление, будет преследовать ещё долго, но он возвращался домой, уже это придавало сил.       Выписку отдали днём, но из больницы они вышли только под вечер, и даже тогда заметили нескольких упорных журналистов: их фургоны стояли неподалёку от главного входа. Такси уже ждало, никто не обратил внимания на пару, вышедшую со служебного входа. Оказавшись на заднем сиденье, Микаса широко улыбнулась и крепче сжала ладонь.       — Испугалась? Готовься, на следующей неделе я свяжусь со своим агентом, пусть договаривается об интервью. Или, хочешь, сразу пресс-конференцию дадим?       — Что? — Лицо Микасы так забавно вытянулось, что он не смог сдержать улыбку.       — Шучу. Не доросла ты ещё до пресс-конференций. Вот гастролировать начнёшь, тогда — да. Но к тому времени ты уже будешь именитым музыкантом, а не просто женой Леви Аккермана.       — А ты себя любишь, — проворчала она.       — Да. Это для тебя новость? — кольнуло беспокойство. Каким она его знала? К Леви вернулась память, но те самые эмоции значительно потускнели. Он помнил отчаяние и безнадёгу, но как при этом поменялся характер? Трезвую оценку дать не выходило.       — Нет. — Она погладила щёку, заглянула в глаза. — Просто моё восхищение тобой, как музыкантом, давно померкло перед восхищением тобой, как мужчиной.       — Мне это, конечно, льстит, — протянул он, перебирая её пальцы на своём колене, — но ты просто пока не слышала, как я играю вживую.       Она вспыхнула. Нет, не так — она загорелась, озарив салон такси. Такой незамутнённый детский восторг, когда дарят живого щенка, а ты не рассчитывал даже на мягкую игрушку. В голове играло что-то бравурное, громкое. Чтобы литавры и непременно тарелки. Глубоко выдохнув, Леви положил голову на её плечо, тщетно пытаясь успокоиться, но восторженный марш грохотал в такт биению сердца. В нём не было места виолончели, но сейчас эта партия принадлежала другому: новой жизни, в которой нет места одиночеству и никогда не будет сольной партии.       Квартиру сперва Леви не узнал, хотя не понимал, что именно изменилось. Всё на своих местах, да не то. Микаса жила тут до больницы, тогда почему перемены стали заметны только сейчас? Леви обходил гостиную, кухню, спальню, находя множество мелочей, придающих уют и не выбивающихся из общего стиля, но это было не то. Не в них перемена. В запахе. Теперь здесь пахло иначе. А на стене снова появились его грамоты в новых рамках.       — Я на ней больше не играла.       Голос Микасы заставил обернуться. Она стояла у виолончели, протянув руку, но не касалась.       — Почему?       Леви подошёл, погладил гладкий бок, чувствуя знакомый трепет предвкушения. Забытый, он оказался таким сладким, что голова пошла кругом.       — Без тебя не хотела. И, знаешь… — Микаса поёжилась, нервно хмыкнула. — Можешь считать меня суеверной, но когда я в последний раз играла, ты… Я боюсь.       — Понимаю, — неожиданно серьёзно кивнул он. Виолончель стояла между ними, и, казалось, дышала. Леви чувствовал тепло, исходящее от дерева. — Мы найдём тебе свой инструмент, — сказал, улыбнувшись: глупо, но показалось, что виолончель выдохнула. Ревновала? Не думая, Леви погладил завиток, коснулся колок и пересёкся взглядом с Микасой. Хмурится. Тоже решила приревновать?       — Ты не устал? — спросила резковато, подтверждая забавную догадку. Леви позволил себя увести в ванную, а после уложить в постель, но мысленно пообещал виолончели вернуться как можно скорее. Только опять коснуться её удалось не скоро.       Первая неделя после выписки промчалась незаметно: Леви уговаривал Микасу не нервничать перед интервью, а она его — не перетруждаться после больницы. Его постоянно куда-то тянуло: в «Струны» к Мику, в консерваторию к Ханджи, просто погулять по городу. Хотелось объять необъятное, всё и сразу. Живой, наконец живой. Он дышал и не мог надышаться полным обретённых возможностей воздухом.       — Слушай, это просто журналисты. — Микаса стояла перед дверью, решительно хмуря брови и кусая губы. Леви в сотый раз гладил по плечу, напоминая: список вопросов они утверждали лично. Никаких неожиданностей не будет.       — Считаешь меня истеричкой?       — Нет. Просто давай уже сделаем это.                     — Леви, вы ушли со сцены из-за болезни. Почему скрывали?       — Теперь вы вернётесь?       — Когда ждать возвращения?       Большинство вопросов было направлено ему, это было условием, без которого Леви отказался давать интервью. Напряжённая Микаса постепенно расслаблялась: каждый пятый вопрос был ей, незначительный, отвлекающий.       — Микаса, каково это: быть женой выдающегося музыканта?       — Прежде всего я — жена выдающегося мужчины, — ответила она с улыбкой.       Леви всё ещё не мог поверить, что женат. Просыпаясь рядом с ней, засыпая говорил себе, что она не уйдёт. Сперва это приводило в восторг, но шло время, уже август перевалил за середину, и эйфория от постоянного пребывания вместе начала сменяться раздражением. Хотелось одиночества, но Микаса явно боялась оставить его одного. Отказывалась от предложений друзей сходить куда-то вместе, постоянно тащила с собой или оставалась дома. Последней каплей стал отказ поехать на дачу, которую Эрен и Армин сняли, чтобы отпраздновать какую-то памятную для них дату — Леви не стал вникать, какую именно. Но голос Эрена в трубке слышал отчётливо.       — Ты не хочешь поехать? — спросил, когда Микаса уклончиво ответила, что подумает.       — Не особо, — протянула она, но он же видел: хочет! Тогда нахуя эта игра?! Раздражение, незаметно копившееся всё это время, стремительно поднялось пеной со дна.       — Ты не обязана сидеть рядом со мной, как привязанная.       — Я не…       — Ты сидишь. Отказалась от всех предложений, не репетируешь, ведёшь себя как моя сиделка, или прислуга!       Она дёрнулась, посмотрела недоверчиво. Леви сидел в кресле, правил ноты, доводя до совершенства партию, которую хотел представить в новом сезоне. Микаса стояла у окна, куда подошла, разговаривая с Эреном.       — Я не хочу оставлять тебя и ходить гулять с друзьями.       — Почему? — Он вскинул подбородок.       — Потому что ты никуда не ходишь один. Значит, это неправильно.       Хм. Об этом он не думал. Таскал её с собой к Мику, везде за собой таскал с мыслью: «Жена же. Надо везде ходить вместе». Как на самом деле правильно, как должно быть между двумя людьми, ставшими семьёй, Леви не представлял. С силой сжав переносицу, он беззвучно скрипнул зубами. Твою мать. Со стороны бы взглянуть друг на друга, а они словно спаянные, ни шага в сторону.       — Встреться с друзьями, Микаса, — сказал, отнимая руку от лица и находя её глаза. — Со мной ничего не случится, пока тебя не будет.       — Но… Это с ночёвкой, на два дня…       — И что? Думаешь, я не смогу приготовить еду или помыться самостоятельно?       — Нет, просто ты будешь один, тебе будет скучно…       — Ты правда так считаешь? Мне тридцать четыре, а не четырнадцать, и большую часть жизни я жил один! Хватит считать меня немощным!       Леви не мог остановиться, хотя знал, что обижает, и обижает намерено. Хотелось грёбанного одиночества, чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями. А их становилось всё больше, и всё чаще они сводились к одной: как он мог быть таким эгоистом, что привязал к себе молодую девчонку? Даже занимаясь любовью думал: надолго ли это? С их разницей в возрасте, надолго ли хватит его сил, чтобы банально удовлетворять в постели? Как быстро она найдёт молодого жеребца среди музыкантов, агентов, продюсеров… Ядовитые сомнения ослабляли и в то же время постоянно держали в напряжении.       Он смог договориться об её прослушивании в Академический симфонический оркестр, но не знал, как она к этому отнесётся. Видел — не хочет, чтобы связывали её успехи с его именем, потому и отказывалась от всего. Но губить такой талант глупо, как и бояться за его здоровье и трястись, ожидая приступа. Как дать ей понять, что надо двигаться дальше, Леви не знал, потому что сам до сих пор топтался на месте. Говорил себе: двигаюсь вперёд маленькими шажками. По факту этих шажков не существовало. Да, он работал над программой, но… Над ней велась работа не один год, просто на время болезни всё встало на паузу. Леви боялся возвращаться так же сильно, как Микаса боялась начать.       На дачу она всё-таки поехала. Поджимая губы сказала, что не обижается, но ночью спала, отвернувшись, а утром ушла, не поцеловав на прощание. Вместо того, чтобы чувствовать тревогу или вину, Леви удовлетворённо улыбнулся, когда закрылась дверь. Перекатился на спину, раскинул руки и ноги в стороны, выдохнул. Один. Именно этого не хватало всё это время, чтобы перевести дух. Микаса была рядом каждый день с тех пор, как он открыл глаза в больнице. До этого тоже была, но тогда он жил в моменте.       Леви перестал чувствовать себя хозяином в собственном доме. В её квартире, напоминал противный голосок. Ты переписал на неё всё. При желании она может в любой момент уйти и оставить практически ни с чем. Не может. И не уйдёт. Необходимости в постоянных признаниях не было: Леви любил её, любил даже сильнее, чем несколько месяцев назад, и видел, что её чувства становятся сильнее. Только… Да, были «но», и их придётся преодолевать.       Оказалось, они живут в разных ритмах: Микаса вставала с утра, пик активности приходился на первую половину дня. Именно тогда ей надо репетировать, а Леви в это время глубоко спал, потому что работал ночью. Как они будут составлять график, чтобы не мешать друг другу?       Микасы не было два дня. Иронично, но почти каждая его минута была наполнена мыслями о ней. Он даже успел соскучиться, и, судя по горящим глазам, она тоже.       — Отдохнула? — спросил с порога, забрав рюкзак. От Микасы пахло лесом, надо бы выбраться куда-нибудь вдвоём… Стоп. Опять вдвоём? Да. В эту минуту Леви понял: сколько бы времени они ни проводили вместе, всегда будет мало. Подхваченный необъяснимой волной восторга, он притянул её к себе и смачно поцеловал. Толкнул к стене, целуя глубже. Микаса улыбнулась, оттолкнула:       — Подожди. Я же с дороги.       Он даже не сразу понял, о чём речь. Необходимость просто чувствовать, что рядом, затмила сознание. Тряхнув головой, Леви нехотя её отпустил.       — Но я с удовольствием покажу, как сильно соскучилась, после душа, — шепнула она, обходя его.       На предложение о прослушивании ответила согласием, только с одним условием:       — Ты наконец сыграешь мне.       Леви ответил долгим взглядом. Они лежали поперёк кровати, и он, хоть убей, не мог понять, почему именно так. Над губой Микасы и на лбу блестели капли пота, дыхание выравнивалось.       — Сейчас?       Сама мысль о том, чтобы сыграть сейчас, когда по телу до сих пор блуждают отголоски оргазма, была… неплохой идеей. Он сел, провёл по влажным волосам, очертил взглядом изгиб бедра, талию. Повторил путь кончиками пальцев. Микаса задержала дыхание.       — Хорошо.       Она моргнула. До последнего не верила. Разочарованно воскликнула: «Эй!», когда он надел трусы и штаны.       — Поверь, голый мужчина не выглядит так же эффектно за игрой, как обнажённая женщина.       Микаса хихикнула, юрко ныряя в халат.       — Что?       — Представила Райнера с балалайкой.       — Ну и фантазии у тебя, — хмыкнул Леви.       А потом пропало всё. Другие лица, люди, обрывки мыслей… Он не представлял, как сильно соскучился по игре. Даже разогреваясь, касался струн с нежностью и затаённой страстью. Микаса забралась с ногами на диван, обхватила колени и сверкала глазами в полумраке. Леви лишь раз взглянул на неё, а после всем вниманием завладела виолончель. Он пробуждал её к жизни, заставлял трепетать струны, звучать глубоко, протяжно, или коротко, на надрыве. Она откликалась на малейшее движение, и, когда Леви закрыл глаза и начал, наконец, играть, слилась с ним в одно целое.       Ничего перед собой не видя и не слыша, Леви играл, полностью отдавшись мелодии, которую написал сам, которую никто до этого никогда не слышал. Она была соткана из оттенков чувств, пробудивших жить. Из боли, надежды и робкой влюблённости, постепенно перерастающей в страсть. Из почти оборвавшейся жизни и света, на который хочется идти. Звенящий аккорд, самый пик, и Леви поднял смычок, оставляя струны дрожать. Медленно открыл глаза, видя в глазах Микасы слёзы. У неё не было слов, у него — тоже. Одно Леви знал точно: эту мелодию он не сыграет никогда и никому, только ей, только для неё.